Cursed Bodies

      Можно долго наслаждаться тишиной, вымерять гармонию, которую она привносит в мир на минуту или же ужасаться той тяжести и плохому предчувствию, что повисает в воздухе перед тем, как случится что-то страшное. Так или иначе, на какое-то мгновение все замирает.       Отец просыпается намного раньше и перед уходом заходит в комнату, чтобы разбудить меня. Солнце еще не взошло, но небо уже начинает светлеть и превращает ночную темень в утреннюю серость. Я поднимаюсь с кровати неохотно, не из-за ранних часов, а из-за голода. Желудок сжимается в изнеможении, просит есть, но мы обычно не завтракаем.       У меня немного болит голова, и на несколько секунд в глазах темнеет, будто я ослепла. Состояние вполне привычное, пугаться незачем, поэтому, когда становится лучше, можно встать с кровати и готовиться к этому дню.       Окно осталось открытым на ночь, поэтому все вещи, к которым я прикасалась, казались холодными и неприятными.       Мне очень хочется вернуться в кровать, чтобы снова заснуть, но если прилягу хотя бы на минутку, то могу больше не проснуться. Страх, что однажды я действительно могу не сделать этого, с возрастом кажется привилегией и уже не так пугает как раньше.       Папа уходит раньше меня, чтобы помочь Сальной Сэй в Котле. В Дистрикте-12 — это своего рода черный рынок, где можно продать, купить, обменять все, что можешь предложить, на еду и различные полезные вещи для своей семьи.       Мы с папой мясники. После смерти мамы из-за лихорадки за мной некому было присматривать, поэтому ему приходилось брать дочь с собой в Котел, где, чтобы выжить, я быстро схватывала все, чему меня пытались обучить.       Папа научил, как свежевать животных и рубить мясо, когда мне было всего двенадцать лет. С тех пор я работаю вместе с ним: разделываю мясо или помогаю Сальной Сэй с готовкой. Мы вместе варим суп, точнее, жидкую похлебку, в которой кроме бульона и крохотных кусочков овощей почти ничего и нет. Она не очень сытная, зато горячая и солоноватая, что для обеда худо-бедно сгодится, а послевкусие будет радовать еще, может быть, час.       Нам часто приносят диких собак, зайцев, птицу — все, что незаконно убито в лесу либо пожертвовано из собственного хозяйства. Политика этого места заключается в том, что мы не спрашиваем, откуда и как, наше дело — заплатить от Котла за добычу, свежевать ее, разделать на части, взвесить и задать цену на каждый кусок. Мясо хорошо разбирают, даже от дохлой собаки никто не отказывается.       Я надеваю старую папину рубашку и мои грязные штаны. От одежды пахнет не очень приятно — в ней я целыми днями разделываю мясо и готовлю, а запах пристает так сильно, что чувствуется даже после стирки. Рубашка мне велика, поэтому рукава приходится подворачивать до локтей и завязывать на узелок, чтобы они не разворачивались. Концы рубашки заправляю в штаны и затягиваю ремнем. Вид весьма подходящий для Котла.       Натянув на руку резинку для волос и схватив шапку, я выхожу из комнаты и иду на кухню, где выпиваю стакан воды. Вода приятно наполняет рот влагой, и я чувствую себя немного лучше, затем достаю коробочку с сушеными яблоками, беру из нее небольшую горсть и кладу к себе в карман. Пожую по дороге, чувство голода ненадолго, да и отстанет.       На кухне, перед старой раковиной висит небольшое зеркало с почерневшими краями. Разглядывая свое отражение, завязываю длинные темные волосы в хвост.       Я выгляжу старше своих лет. Мне восемнадцать, а на вид кажется, что около двадцати. Папа говорит, что мои глаза похожи на угольки: темные и мягкие. Лицо треугольно формы, с четкими скулами, которые зимой становятся только отчетливее. На щеках появляются глубокие, почти детские ямочки, когда улыбаюсь, но поводов, чтобы сделать это, практически нет. Кожа бледная, потому что сколько бы я ни была на солнце даже летом – она не покрывается золотистым оттенком.       Как только волосы убраны, я несколько секунд верчу в руках шапку, а затем натягиваю ее на голову. По утрам очень холодно, да и возиться с мясом гораздо легче, когда длинный хвост не падает на плечи, а выбившиеся волосы не лезут в лицо.       Идти до заброшенного склада, где развернулся нелегальный рынок, мне недалеко. Стоит лишь спуститься по улице, и свернуть в переулок. Вокруг ни души, только где-то вдалеке я увидела проходящую группу шахтеров в серых одеждах. Земля после ночи еще такая холодная, что мои ноги чувствуют это даже сквозь подошву. Иногда я думаю: как мы вообще выживаем, находясь на дне, но потом вспоминаю, что были смельчаки и до нас, кто смог сделать это, но были ли они действительно смельчаками или же просто имели большое желание выжить ради чего-то? Ради чего бы постаралась выжить я?       В Котле пахнет железом, машинным маслом, овсом и жареными овощами. После десяти минут пребывания внутри, начинаешь привыкать и уже не различаешь запахи друг от друга.       Мое место в углу, сразу за прилавком Сальной Сэй. Здесь прохладно, так как рядом открыто окно, выходящее на пустой задний двор. Чтобы через него не залетали мухи и не садились на мясо — мы повесили кусок тонкой марли, которая спасает от непрошеных паразитов.       На заднем дворе одной из нас часто приходится ощипывать птицу или сдирать с животных шкуру. Поначалу, я сопротивлялась тому, что нужно было делать с убитыми зверьми, но когда поняла, как сильно может загрызть голод – перестала скулить и плакать, словно маленькая девочка. Иногда я все же плачу, но скорее не по убитому животному, а по себе и своим близким, оплакивая нас, будто мы давно мертвы, погребенные под кучей угля, холода и боли. Это бывает только в плохие дни, и я не люблю разбирать свои мысли, находить слезам оправдание и объяснение. Слезы – проявление человечности и стыдиться не стоит, даже если кто-то чужой видел их.       Придя на свое место, я раскладываю ножи, пилу, напильник, и приступаю к работе. Вонзаю острый нож в рябчика, которого уже ощипала Сальная Сэй, и разделываю его на несколько частей. Кости трещат под давлением моего ножа. Теплая кровь брызжет на руки, одежду и лицо.       Работать в шапке становится жарко, поэтому приходится ее снять и теперь выбивающиеся пряди лезут в лицо.       Как только рябчик окончательно разделан, я омываю каждую из его частей от крови, взвешиваю на весах и тут же отдаю Сальной Сэй на прилавок. Кости не выбрасываю, а складываю в мешок. Покупатели находятся быстро, хорошее мясо никогда надолго не задерживается.       До полудня я так и вожусь с птицей, а потом все-таки разрешаю себе сделать перерыв и присесть на груду старых тряпок в углу. От меня, наверное, так несет, что ни одна мошкара не захочет приближаться. Что ж, я послужу отличным пугалом.       Как раз когда мой перерыв заканчивается, к нам заходит парень лет четырнадцати-пятнадцати. Я часто вижу его в Котле, но ко мне он прежде никогда не подходил, только к моему отцу. Когда его направляют ко мне, паренек смотрит недружелюбно, и стоит в нерешительности рядом с прилавком. Вместе с ним девочка чуть младше, в руках она держит небольшое ведерко, наполовину наполненное какой-то ягодой.       Со стороны они похожи на брата и сестру: оба сероглазые и темноволосые, с немного смуглой кожей. Взгляд серьезный и приценивающийся. Они уже не дети, наша жизнь заставила их повзрослеть.       После раздумий, парень нехотя подходит ко мне, и без лишних слов показывает зайца. Большого и жирного.       Я беру «косого» за уши и приподымаю, проверяя увесистость. Заяц мясистый, можно выручить неплохие деньги.       — Сколько за него хочешь? — спрашиваю я.       — А сколько дашь?       Я называю цену, и он соглашается. Пока мы рассчитываемся, мой взгляд падает в ведерко с ягодами. Там оказывается земляника — красная и спелая. Я советую им не продавать ее в Котле, а прогуляться до дома мэра. Тот даст за нее больше, чем могут предложить здесь.       В завершение сделки, парень желает мне удачи на Жатве, девочка же оказалась немногословна, она больше слушала, чем говорила. Оба уходят прежде, чем слышен мой ответ с таким же пожеланием.       Имя этого паренька тоже будет среди тысячи карточек, и, возможно, вписанное более десяти раз. Удача в такой день важна, как никогда. Мое имя вписано семь раз, как положено по возрасту. Отец запретил брать тессеры за дополнительную карточку, а мне и не хотелось возражать. Повезло, что благодаря работе в Котле у нас хотя бы есть ежедневный ужин. Кроме меня, у отца больше нет детей, да и я была поздним ребенком. Когда училась в школе, родители одноклассников были моложе моих лет на десять, и папу часто принимали за моего деда. Сейчас ему за пятьдесят, у него отросла борода, а тело стало неповоротливым. Он все чаще жалуется на боли, но я ничего не могу поделать, лекарства слишком дорогие. Разузнав о том, что некоторые травы смогут ему помочь, я на свой страх и риск перелезла через забор, что отделял дистрикт от леса, и отправилась на поиски нужных растений. Среди зелени провела полдня, в итоге нашла то, что подходило под описание и, придя домой, сделала нужные компрессы. Они лишь на недолгое время избавили от боли, но для нас даже это лучше, чем ничего.       Мама умерла шесть лет назад от серьезной лихорадки. Мы долго искали деньги на лекарства для нее, а когда нашли, то они уже не смогли ей помочь. Сейчас я стараюсь делать все, что в моих силах, чтобы подобное не произошло с папой.       Перед тем как пойти домой, чтобы готовиться к Жатве, я подменяла Сальную Сэй на продаже супа. После разделывания мяса пахну не самым лучшим образом, хотя вряд ли сегодня кто-нибудь это заметит. Суп брали, несмотря на его вкус. В принципе, если привыкнуть, то он кажется даже приятным.       Вернувшись домой, я моюсь в согретой воде. Для Жатвы у меня приготовлена особая одежда: легкая складчатая юбка и блузка с короткими рукавами. Не то, что я привыкла носить, работая в Котле, но для церемонии этого достаточно.       Папа возвращается домой чуть позже и переодевается в соседней комнате. В последние часы перед Жатвой я не хочу оставаться одна, но потом напоминаю себе, что уже не маленькая и должна быть храбрее. Без мамы, церемония отбора трибутов, проходила для меня гораздо тяжелее. Страх так глубоко пробирался внутрь, что казалось, будто земля дрожит под ногами, и я вот-вот упаду, потеряю сознание, рассыплюсь на тысячи песчинок прямо на месте.       Рядом с моей кроватью хранится маленькое круглое зеркальце в деревянной оправе, принадлежавшее моей маме. Она говорила, что ей подарили его на свадьбу, кажется, моя бабушка. В нем едва ли помещается все лицо, но оно очень красивое, с резьбой в виде цветов по контуру. Я внимательно вглядываюсь в отражение своих глаз, и приказываю себе не бояться.       — Это последний год. Последний. Всего... раз.       За окнами слышится звук похожий на гудение поезда. Он всегда заставляет меня вздрогнуть и сжаться от ужаса.       — Киллена? – тут же грохочет папин голос за дверью. – Идем.       Вместе мы выходим из дома и направляемся к площади. Я крепко держу папу за руку, но моя ладонь быстро становится мокрой. Мне приходится его отпустить и взять под руку.       Обычно, папа любит по дороге рассказывать о чем-то, но, видимо, сегодня не тот день.       Чем ближе к площади, тем тяжелее кажутся шаги. В горле пересохло от долгого молчания. Я вроде бы хочу что-то сказать, но не могу. Да и не умею я ничего говорить, папа и так все знает.       На площади, окруженной магазинчиками, уже скапливается народ. Кругом понавешаны капитолийские флаги, зловещи развивающиеся над нашими головами, словно вестники смерти. Я задерживаю на них свой взгляд, слушая, как раздается их громкое шуршание. На крышах телевизионщики заканчивают устанавливать камеры. Одни из них направляют на подростков, расставленных по возрастам на разных площадках, другие на сцену перед Домом правосудия, куда будут вызывать трибутов.       Скоро шоу начнется. О      т всего этого подкашиваются ноги, но я стараюсь держаться, чтобы еще больше не пугать папу, хотя на самом же деле готова броситься вон хоть сейчас.       Большие экраны на площади и соседних улицах загораются, и нас начинают показывать в прямом эфире на весь Панем.       Теперь мы должны расстаться: мне нужно идти к столам, где сидят чиновники, чтобы записаться и сообщить о своем присутствии на Жатве. Здесь-то все и начинается: меня тошнит, язык немеет, кажется, что все изображение перед глазами вот-вот растворится, тело становится вялым и почти неуправляемым. Мне не страшно разделывать трупы животных, копаться в их внутренностях, но стоит оказаться здесь, как от моей былой смелости ничего не осталось.       Я начинаю задыхаться и пятиться назад, даже двенадцатилетние девочки держаться лучше, из-за чего кажусь себе еще более жалкой.       Отец замечает мою панику и крепко хватает за руку.       — Спину прямее, подбородок выше, Киллена, — говорит он, как всегда. — Все будет хорошо. Это в последний раз.       Папа целует меня в щеку. Подобное он делает очень редко, только во время Жатвы, когда ему нужно отпустить меня и, возможно, навсегда.       Мне приходится взять себя в руки и строго кивнуть.       — Ну, все, — прощается он, и нехотя уходит к площадке для родственников.       У стола чиновников целая очередь девушек восемнадцатилетнего возраста. Когда подходит мой черед, то женщина в белом бесцеремонно хватает меня за руку и укалывает специальным прибором в палец. У самой руки в черных перчатках, чтобы не запачкаться нашей кровью.       Она просит приложить окровавленный палец к заметкам о переписи, и тут же электронным прибором с маленьким экраном, проверяет кровь. На экране появляется мое имя, и я могу идти к площадке со своими ровесницами.       Процедура с кровью необходима, чтобы мы не врали насчет своих имен на Жатве. Это лишь подтверждает, что никому из нас не обмануть Капитолий. Они найдут кого угодно и где угодно.       Среди девушек своего возраста я вижу лица знакомые с детства или по школе. Мы киваем друг другу, здороваемся, и каждая желает другой удачи. Одной из девушек становится плохо. Она начинает плакать и сходить с ума на месте. Никто не смотрит на нее косо, наоборот: две девочки, что стояли рядом, возможно, даже близко не знакомые ей, начинают успокаивать и говорить, что скоро все закончится.       От этой картины мне становится хуже. Я решаю уйти в другое место, ближе к середине и там прячусь за высокой девушкой из торгового района.       Среди толпы родственников, тех, кто перешел возрастную черту, или кто вообще пришел сюда только потому, что заставили — ходят мужчины и принимают ставки. Они вызывают у меня отвращение и злость.       Стараясь не обращать на них внимания, я хочу найти среди толпы папино лицо, но нигде его не вижу. Со всех сторон стоят только миротворцы в белой форме, держа в руках оружие.       На сцену перед Домом правосудия выносят два стеклянных шара, наполненных листочками с именами претендентов. Один с женскими именами, другой с мужскими. Следом выходят Эффи Бряк, мэр Андерсли и единственный победитель Голодных игр из нашего дистрикта — Хеймитч Эбернети.       Толпа приветствует аплодисментами, а камеры берут с разных ракурсов. Трое миротворцев сходят со сцены и встают у лестниц, по которым будут сопровождать трибутов.       Мэр сразу же подходит к кафедре, а Хеймитч и Эффи Бряк — сопроводитель трибутов из нашего дистрикта, садятся на стулья.       Хеймич сурово скрещивает руки на груди, и вытягивает вперед ноги, словно находится у себя дома. Его лицо слегка красное от повседневных запоев, а светлые волосы неряшливо спадают на глаза. Когда часы пробивают два, то мэр Андерсли начинает свою речь.       Ее все мы слышали уже тысячу раз, поэтому я продолжаю рассеяно глядеть по сторонам и все сильнее обхватывать себя руками, будто со всей силой стараясь уберечь от внешнего мира.       Каждое слово бьет по нервам. Сейчас почти все думают об одно — поскорее начать. От перечисления истории катастроф возникновения Панема, мэр переходит к мятежу дистриктов, уничтожению Дистрикта-13, и, наконец-то, к наказанию за учиненное восстание — Голодным играм.       Правила известны всем: каждый год, от каждого дистрикта требуется выбрать одну девушку и одного юношу, готовить их к смертельной битве, которую будут транслировать на всю страну. Двадцать четыре трибута из каждого дистрикта, поместят на арену, где они должны сражаться, пока в живых не останется только один. Ареной может служить совершенно любое место, даже ледяной айсберг, но такое вряд ли устроят. Игры любят растягивать на несколько недель, в местах, где трибуты могут бродить и долго выслеживать друг друга. Так Капитолий продлевает себе удовольствие.       Победителю уготована высшая награда — безбедное существование до конца его жизни, и в качестве бонуса дистрикт чемпиона в течение года снабжают продовольствием. Мало того, Голодные игры считают праздником, в котором мы между собой соревнуемся. Хорошенький праздник: дети проливают кровь, пока Капитолий жирует за счет рабочей силы в дистриктах и потешается. Может, и я была бы такой, родись в Капитолии. Смотрела бы на игры как на забаву, потому что меня так воспитали, для меня это было бы нормально, но я не хочу думать, что могла быть как они.       Мэр приветствует Хеймитча Эбернети — нашего чемпиона. Во время аплодисментов тот, даже не встает, скрупулезно разглядывая свои ботинки.       Я усмехаюсь, глядя на Хеймитча. Он не скрывает, что ему осточертел Капитолий, и его служба для праздного развлечения столицы. Ему и до нас-то дела особого нет. Вот после Жатвы пойдет и надерется.       Тут я подумала, что Эбернети по-своему наказан за выигрыш в Играх и теперь вынужден сопровождать детей из родного дистрикта, раз за разом смотря, как они умирают на арене, в какой-то степени, и по его вине тоже.       От этой мысли мне стало еще страшнее. Я представила, как мое окровавленное, обездвиженное тело лежит посреди арены, а Хеймитч наблюдает за мной с мониторов, и, в молчании, отводит глаза.       Теперь приходит время Эффи приступить к тому, для чего мы все здесь собрались — провозгласить имена новых трибутов.       Мэр передает ей слово и приглашает к кафедре. Бряк, стягивая накрашенные губы в улыбке, поднимается со стула, и легкой походкой подходит к кафедре. На сопроводительнице наряд, в капитолийском стиле: многослойное черно-зеленое платье с пышной юбкой, на голове шляпка с острыми черными перьями и сияющим камнем. На сей раз волосы, Эффи выкрашены в непривычно темный цвет, хотя, скорее всего, она просто сняла предыдущий парик.       Бряк начинает говорить о великой чести и грандиозном событии, не спуская с лица фальшивой улыбки. Одна из ее любимых частей Жатвы — показ фильма о самоотверженности трибутов. О храбрости и чести, а также о победе над предателями страны. Трехминутный фильм практически полностью повторяет речь мэра, правда, сейчас ее произносит за кадром президент Сноу. После демонстрации фильма, наконец-то, наступает то, ради чего собрался весь дистрикт.       — И вот настало время узнать имена наших храбрецов, которые будут представлять Двенадцатый дистрикт в юбилейных семидесятых Голодных играх.       Эффи посмеивается, а у меня внутри все стягивает от страха.       — По традиции, начинаем с девушек, конечно же.       Она опускает руку в шар с женскими именами, перемешивает несколько листочков, и, наконец-то, вытягивает один-единственный, хватаясь за него когтями, как хищница.       Царит молчание. Слышно лишь как гудят телевизионные экраны над площадью.       Ребята вокруг меня стоят в напряжении.       Эффи расправляет листочек, наклоняется ближе к микрофону и произносит имя трибута.       Мой взгляд переходит от сцены к площадке, где стоят парни. Я вижу мальчика, который принес сегодня в Котел убитого зайца. Поначалу, скрестив руки на груди, он находится в таком же напряжении, как и все, затем вдруг поворачивает голову в мою сторону и смотрит прямо на меня.       Я не понимаю, как ему удалось среди огромной толпы поймать именно мой взгляд. И… на этот раз с мальчиком что-то не так. Он смотрит уже без недоверия как в Котле, а с возмущением, недовольством. И тут, словно по команде, в мою сторону поворачивается сначала один, следом другой, а затем и камеры начинают транслировать лицо на огромных экранах.       Имя трибута я слышу гораздо позже, чем все остальные. Оно звучит в моей голове словно скороговорка, которую весело напевает куратор.       Я понимаю, что это конец. Конец всего, что я теперь оставила позади, конец моего будущего и сразу двух жизней, перечеркнутых в один момент.       Девочки отходят от меня, одна за другой, а в голове, подобно горячке, крутятся последние слова, объявленные со сцены.       — Киллена Рэдвин, — торжественно произносит Эффи еще раз.       Мое имя. Она вытянула мое имя.