Cursed Bodies

      Мой сон длится недолго. Я просыпаюсь через два часа от холода, сводящего все конечности. Сильнее кутаюсь в плед, но даже он не может остановить холод, исходящий от земли.       Звуки в ночном лесе пугают меня, я всюду слышу шум и боюсь, что вот-вот меня обнаружат. У профи есть палатки, оружие и сторожи. Они спят спокойно, с костром и пледами. Не то что остальные.       Половину ночи схожу с ума и думаю о том, что поскорее бы наступил рассвет. Тогда можно будет выбраться из-под выступа и найти себе другое место, чтобы отоспаться днем, хотя любая идея о сне пугает меня. Сон – это роскошь и уязвимость. Я должна быть с этим осторожна и мыслить рационально. Забыть о собственных желаниях, подавить эмоции, делать эту неделю, или сколько придется, все, чтобы выжить и вернуться домой.       Сведи зубы, сожми кулаки, мужайся и терпи, Киллена.       В какой-то момент я просто не выдерживаю и отключаюсь. Все страхи и притязания уходят на задний план, и просыпаюсь, только когда над лесом уже сияет солнце.       Первая ночь позади, и длилась она, кажется, целую вечность.       Пару минут я просто лежу, оглядывая деревья сквозь свисающую с выступа зелень. Двигаться страшно, будто только что проснулась от кошмара и боюсь пошевелить конечностями.       Медленно, я все же начинаю выползать из-под выступа, как тут обнаруживаю, что ледоруб исчез из рук. Где он?! В складках спального мешка его нет, подо мной тоже. Испугавшись, выкатываюсь из-под выступа и оглядываюсь, держа руку на поясе с ножами.       Никого. Ледоруб лежит среди травы под выступом, наверное, я его выронила во сне, и он скатился вниз.       Проклятье! Ручка у него красная и если бы кто-то проходил рядом, то это могло меня выдать.       Я быстро подбираю его и еще раз оглядываюсь, внимательно прислушиваясь к звукам. Тихо. Только птицы поют над головами, а солнце весьма радостно прорывается сквозь листву. Где-то высоко виднеется голубой небосвод, такой ясный, что хочется скорее выбежать на луг с цветами и провести там летний день.       Я достаю рюкзак, сворачиваю плед и спальный мешок, затем убираю их до вечера.       В животе урчит. Вчера я не ела с самого утра, а на завтрак специально попыталась съесть, как можно больше, чтобы хватило на целый день.       Все в порядке. Голод я могу терпеть до того момента, пока в теле не появится жуткая слабость, притупляющая сознание. К такому состоянию я даже привыкла. И все же силы пригодятся, лучше поесть, но чуть позже.       Собравшись, я выдвигаюсь в дорогу. Не знаю, куда собираюсь идти, наверное, глубже в чащу, пока распорядители не повернут меня в другую сторону каким-нибудь катаклизмом, или не собьют лбами с другими трибутами.       На душе паршиво. Крайне гадко, как будто я превратилась в огромную дыру, всепоглощающую любую радость и надежду.       Поначалу едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать, но потом проглатываю горький комок в горле и с тяжелым сердцем заставляю себя идти дальше. Сегодня мне снился сон, будто я стояла на крыше Дома правосудия и стреляла из лука в миротворцев, которые окружили толпу играющих детей, вот только во сне лук быстро исчез у меня из рук, а стрелы стали размером со швейные иглы и миротворцы быстро сбросили меня на землю. Вряд ли мои сны имеют значение, но я до сих пор слышу звук удара собственного тела об холодную землю, и голоса детей.       По дороге начинают попадаться хорошие растения, что меня радует. Я нарываю немного мяты, а еще через пятьсот метров нахожу землянику.       Ее очень мало, едва ли набирается полная ладошка, и большинство ягодок полузеленые, но я начинаю есть их немедленно, наслаждаясь кисло-сладкой мякотью.       Спустя полтора часа решаю устроить привал, чтобы поесть и залезаю на дерево. Не хочу оставаться на земле, там намного страшнее.       Взобраться наверх получается еще сложнее, чем вчера, но мне это не мешает.       Сев на толстую ветку и прислонившись спиною к стволу, я аккуратно, чтобы не упасть, снимаю рюкзак. Съедаю немного орехов, пару листиков мяты и одно печенье.       Интересно, можно ли что-нибудь сделать с желудями? Их я видела много. К тому же, зелень становится все гуще и ярче, может быть, рядом есть какой-то источник воды.       Хлеб в моем рюкзаке смялся и немного подсох. Я отламываю от него небольшой кусочек и кладу в рот, как тут слышу выстрел. Громкий, оглушающий. За ним, подряд следуют еще два.       Три мертвых трибута за один раз. А еще ведь только утро!       Хлеб застревает у меня комком в горле, но я его все-таки проглатываю, смотря на свои руки. Мысль о том, что один из выстрелов предназначен Кавейну лишает меня желания съесть еще что-нибудь.       Целых три выстрела! И теперь нас тринадцать.       Около получаса я сижу на дереве, затем все же решаю, что пора что-то делать, двигаться дальше, искать воду, и спускаюсь на землю.       Вспоминая, что папа и Сэй могут сейчас на меня смотреть, я старюсь сделать бодрый вид и продолжаю свой путь, сжав ледоруб покрепче.       Через километр почва становится рыхлой и пахнет сыростью, а растения еще ярче и пышнее.       Я наклоняюсь и зажимаю между пальцев комочек земли. Она холодная и слегка мокрая, оставляет на коже следы, но никаких источников воды. Совсем рядом замечаю следы животных, как учил инструктор. Пригнув рукою траву, я вижу, что кто-то копал здесь. Скорее всего, барсук искал червей или личинок. У растений стебли толстые и сочные. Но где же вода?       Я иду на север. Земля здесь не становится суше, наоборот зелень увеличивается и мне приходится пробираться сквозь заросли набравшись терпения. Не уверена в том, что все делаю правильно. Полагаюсь лишь на знания, полученные в Тренировочном центре и то, что говорил о воде Хеймитч.       В зарослях я снова наклоняюсь к земле, делаю небольшой подкоп вокруг растения, и выдергиваю его с корнем. Корешки влажные и холодные. Мои пальцы блестят от капелек воды. Я приглядываюсь к растениям и вижу, что между ними бегут тоненькие струйки воды.       Вот она!       Бросив растение, я иду по их следу и в скором времени выхожу к ручью, который сбегает вниз по склону через расщелину камней.       Если бы я знала, где установлены камеры, то показала бы неприличные жесты распорядителям. Хеймитч говорил, что нам лучше дезинфицировать чем-нибудь воду, но у меня ничего с собой нет, придется пить так и надеяться на лучшее.       Вода чистая и прохладная. Я набираю полные ладони и пью маленькими глоточками, чтобы хорошенько напиться. Затем достаю флягу и заполняю ее доверху, восполняя ущерб того, что выпила вчера.       Где можно взять воду я знаю, теперь нужно запомнить дорогу, чтобы возвращаться и пополнять свои запасы, если не загнусь. Не сидеть же мне все на одном месте из-за нее.       Время до вечера проходит в напряжении. Я не нахожу себе места, потому что боюсь за Кавейна и стараюсь уговорить себя от идеи найти укромное место, спрятать лицо и поплакать.       Днем в лесу очень жарко, а вечером холодно и пристают различные паразиты, от которых можно защититься разве что капюшоном, и то искусают тебе все руки.       Я нахожу дикий лук и отправляю его в свой запас. В течение дня ничего не ем, а вечером съедаю хлеб с луком и немного орехов. Вся эта пища калорийная, голова кругом пойти не должна, к тому же, есть мало я привыкла.       Найдя себе новое место для ночлега, я начинаю ждать, когда заиграет гимн. Сегодня погибло трое, к счастью Кавейна среди них нет. Я вздыхаю с облегчением, когда вижу, что на третьей фотографии изображен парень из Дистрикта-11, а не мой друг.       Ночлег становиться лучше. Я набираю иголок и делаю из них подстилку. Инструктор говорил, что они помогут сохранить тепло. Выбрав ветку попушистее, я маскирую ею место для ночевки и стараюсь не слушать звуки в лесу, а лучше попытаться заснуть и убедить себя, что никто меня здесь не откопает.       Однако игнорировать их сложно, и я просыпаюсь от влажного и тяжелого дыхания. Мое тело напрягается, пальцы ищут ледоруб, в то время как уши пытаются понять, кому принадлежит это дыхание и мягкие, но тяжелые шаги.       Я слышу, как он шумно вдыхает, опустив морду, и закрываю рот рукой, поняв, что это гризли.       Просто уйди! Просто уйди!       Инструктор предупреждал держаться от гризли подальше, и если мне удастся выжить после того, как он найдет мой лагерь, то лучше всего сматываться, пока тот не вернулся.       Стараясь не двигаться и даже не дышать, я вглядываюсь в темноту за ветками и молюсь, чтобы гризли не стал подходить ближе.       Уходи! Уходи! Уходи!       Мне не льстила возможность быть сожранной огромным медведем, после всего, через что я прошла.       Покрутившись вокруг меня, он уходит, но гризли знает, что я здесь, что здесь я ела, что у меня есть еда, а я знаю, что он вернется.       Подождав, пока шум стихнет, я выбираюсь из-под выступа и ухожу отсюда. В ночном лесу ни черта не видно, но минут через сорок глаза начинают привыкать, и тогда я начинаю бежать быстрее и увереннее, крепко сжимая в руки ледоруб.       Чертов гризли попутал мне все планы, и тут я понимаю, как сильно сглупила. Ему неинтересно, что я ела, это меня он воспринимает как еду и будет преследовать по следам.       — Черт! — выдыхаю я и сгибаюсь пополам.       Что мне делать? Что делать?       Дерево! Залезть на дерево? Нет, кажется, инструктор говорил, что гризли могут карабкаться под деревьями, и если захочется меня оттуда достать, то где гарантия, что он не последует за мной? К тому же, торчать на дереве придется долго. Драться с ним я не собираюсь, это все равно, что сразу грохнуться в вырытую для тебя погребальную яму.       Сейчас глубокая ночь и мне не очень хочется бежать по темноте, но если гризли в следующий раз приблизиться ко мне на такое же близкое расстояние, то может уже и не повести остаться в живых.       За мной, в метрах двадцати, слышится хруст. Я оборачиваюсь и замечаю, как тяжелая круглая тень мелькнула между деревьев.       В пекло!       Толком не соображая, что делаю, я бегу вперед, стараясь передвигать ногами как можно быстрее и следить за тем, что впереди и куда наступаю. Несколько раз все же падаю, чудом не навернувшись на свой ледоруб, но тут же поднимаюсь и бегу дальше, пока не вижу, что впереди обрыв.       Слышится шум воды.       Ноги тормозят, поднимая с земли пыль и мелкие камни. Я хватаюсь руками за сосновый ствол, стараясь не навернуться.       Сердце колотится, горячее дыхание дерет горло. Где-то в лесу все еще слышится тяжелый надрывистый рев гризли и шум.       — Черт!       Я ударяю ледорубом по дереву и подхожу ближе к обрыву.       Вода. Она сможет спрятать мои следы. Если я прыгну в реку, то оторвусь, но Хеймитч так и не научил меня плавать.       — Ублюдок! — выдыхаю я, крутясь у самого края. — Черт!       Мне нужно прыгнуть. Гризли не потащится за мной, и я смогу оторваться.       Ситуация паршивая.       Стараясь собрать остатки самообладания, я снимаю с плеч рюкзак и засовываю ледоруб в него.       Главное не паниковать, когда окажусь в воде. Мне нужно просто не паниковать и расслабиться. В любом случае, меня либо сожрет медведь, либо я разобьюсь при падении, либо не смогу вынырнуть. Какой уровень воды? Вроде прилично.       Нельзя медлить! Я подхожу к краю, затем снова отхожу, разбегаюсь и прыгаю с обрыва солдатиком, задержав дыхание.       Этот полет кажется мне самым страшным, что я повидала в жизни. Страшнее Жатвы, страшнее начала Игр. Удар об воду и она накрывает меня с головой, начинает болтать из стороны в сторону, в лицо летят камни. Течение слишком быстрое.       Забыв то, о чем себе говорила перед прыжком, я начинаю болтать руками и паниковать. Какого-то черта вода солена. Но это же река!       Меня ударило спиной обо что-то твердое. Сначала я думаю, что это дно, чувствую боль в ноге, будто меня порезало, но она быстро уходит.       Постой, Киллена! Вода соленая! Папа говорил, что она сама удерживает, мне стоит только расслабиться и не мешать ей.        «Просто расслабься!».       Я замираю, развожу руки в сторону и чувствую, что течение не такое уж сильное и вода спокойнее, чем мне казалось.       Медленно, мое тело начинает подниматься, а затем вода выталкивает его на поверхность.       Я вдыхаю холодный воздух и переворачиваюсь на спину, стараясь больше не двигаться и позволить течению нести меня, пока не попадется какой-нибудь камень, за который я смогу зацепиться и передохнуть.       — Не двигай руками! — обращаюсь я к себе вслух. — Не двигай ногами!       Вода ледяная, но все же мои конечности она не сводит и толкает куда-то вниз по течению. Или вперед.       Нет, это все неправда. Я, должно быть, ударилась головой под водой и выдумала все это, когда кислород в легких закончился.       Удар головой об камень возвращает меня в реальность. Инстинктивно, я дергаюсь, и мои ноги касаются чего-то твердого.       Дно! Я могу стоять!       — Черт возьми! — на моих губах появляется улыбка.       Берег завален камнями, но я все же выбираюсь и лажусь на одну из темных ледяных глыб, тогда и замечаю боль, которая вернулась. Она режет мое правое бедро и спину. Приподнявшись, я ощущаю ее только сильнее. Видимо адреналин и холодная вода на какое-то время послужили обезболивающим, но по ощущениям все паршиво.       Смотреть страшно, но я должна.       — Нет!       Я либо порезалась об обколотый подводный камень, либо напоролась на собственный нож, который пропал из пояса. Прямо с правой стороны.       Кровоточащая полоса проходит от середины бедра до тазобедренной кости, затем она прерывается, и я чувствую ее где-то на боку.       Дьявол!       Порезы не очень глубокие, но если с ними ничего не сделать, то мне будет очень плохо.       Я расстегиваю куртку дрожащими руками и чувствую, что футболка пропитывается кровью, затем приподымаю ее и стараюсь разглядеть порез. Он не так страшен, каким ощущается, но кровоточит.       Что бы это ни было, нож или камень, он порвал мою куртку и брюки, но я не собиралась показывать, как мне больно и страшно, несмотря на то, что в душе я орала и плакала, желая, чтобы кто-нибудь мне помог.       Мне действительно могут помочь. Хеймитч. Но для этого я должна показать, что стою лекарства.       Плотно сжав губы, я возвращаюсь в воду, чтобы промыть раны, потом снимаю футболку, рву ее ножом на две части, затем на лоскутки и перевязываю ногу. С раной на спине так не получится, но я вспоминаю, что у меня есть пояс с ножами, который если затянуть потуже, можно использовать как жгут.       Готовлю себя к тому, что буду мерзнуть до рассвета, и мне негде будет согреться и высушить одежду.       Надев куртку обратно, я дохожу до берега и открываю свой рюкзак. Идти могу, правда, очень больно, но успокаиваю себя, что все не так страшно, как ощущается.       Все будет хорошо, Киллена. Ты сможешь сделать это.       Мои растения, которые хранились в рюкзаке, можно было выбросить. Они промокли, и пользы от них в лечении ран нет. Я достаю плед, который намок несильно, потому что был завернут в спальный мешок, и, укутавшись в него, бреду по берегу, приглядываясь в темноте к растениям. Скоро мне на помощь приходит луна, появившаяся из-за деревьев. Не знаю, что я пытаюсь найти. Что-то.       Мне попадает подорожник.       Я срываю его, но немного нервно. Кажется, это лучшее, что у меня получится здесь найти. В детстве мы прикладывали его к мелким порезам, а теперь я хочу им вылечить раны посерьезнее. Очень смешно.       Срываю целую кучу и знаю, что из этого можно сделать. Будет неприятно, но мне уже все равно. Я пережевываю подорожник и выплевываю все в свой носок, стараясь не сильно морщиться. Носок, к счастью, тонкий и сок проходит не так тяжело, как мне казалось. Промыв рану на бедре еще раз пресной водой из фляги, выдавливаю на нее сок, затем прикрываю свежими листьями и снова накладываю жгуты. Мои пальцы почти окоченели, и приходится согревать их дыханием.       Поможет ли мне подорожник? Сомневаюсь, но, может, поможет эта показуха.       Когда дело было доведено до конца, я встряхиваю спальный мешок, укутываюсь в плед как следует, и ложусь среди пушистых кустов, не надеясь на то, что заснуть у меня получится.