Hatsu-Yume («Первый сон»)

Карие глаза Урухи, обычно столь полные движения и жизни, сейчас, когда он сжимал на своих обнаженных плечах ворох белых простыней, были тусклы и отчужденны; его губы трепетали от сдерживаемых эмоций. Наблюдая за мерцанием света в щели под дверью его спальни, он еле-еле переставлял ноги. Закрыв глаза, он сделал глубокий успокаивающий вдох, отчаянно мечтая, чтобы тупая боль исчезла, и попытался приготовиться к тому, что должно было быть естественным – а вместо этого становилось пыткой. Каждый раз, когда он входил в спальню и отдавал себя совсем не тому, по ком томился его извращенный разум, его кожу словно мучительно медленно разрезали ножом. Его кожа пахла мягкой, рассыпчатой пудрой, волосы были распущены – в точности, как любил Аой. Он позаботился о том, чтобы болезненная ирония ситуации стала явственно видна, прежде чем повернул ручку двери, открывая ее. Как будто он собирался спать с тем, кто похитил его сердце, а не с тем, кто этим вечером терпеливо сидел на его кровати. Темноволосый мужчина поднял взгляд, и его глаза слегка расширились, когда он увидел, как Уруха вошел в комнату, закрыв за собой дверь. Уруха посмотрел на него сквозь светлые волосы, казавшиеся золотыми в слабом свете комнаты. Надеясь, что его дрожь незаметна со стороны, он выровнял дыхание. Его пальцы еще сильнее вцепились в простыни, повязанные вокруг его тела, когда мужчина в немом обожании чуть ли не упал перед ним на колени. Он смотрел на Уруху с грубой похотью и каким-то удивлением. Уруха встретил его несколько недель назад, и все это время они ходили друг вокруг друга – точнее, Уруха бегал от мужчины, который изо всех сил старался поймать его. Сегодня ночью Уруха решил впервые дать ему то, чего он желал. Он был добр и привлекателен. Уруха выбрал именно его, потому что его темные волосы, черные глаза и чувство юмора напоминали об Аое. Поддерживать иллюзию того, кого Уруха в действительности хотел, было гораздо легче, если человек, с которым он спал, хоть немного походил на предмет его страсти. Каждую ночь, когда ему приходилось так поступать, Уруха чувствовал себя больным извращенцем. Но так же, как и любой другой нормальный человек, он нуждался в подобных контактах. И если он не мог получить такого рода внимание от того, от кого оно требовалось, то должен был смириться с тем, чтобы воображать его на месте совсем других людей. Он отчаянно желал хоть как-то усмирить то грязное желание, которое чувствовал к Аою, чтобы унять свою боль и вину. Наклонив голову, Уруха следил за тем, как его босые ступни медленно двигаются по деревянному полу, пока его взгляд не наткнулся на ножки кровати. Тогда он поднял глаза: мужчина все еще пристально смотрел на него. Его дыхание участилось, когда Уруха начал медленно спускать простыню со своего плеча, считая про себя секунды и стараясь не замечать сексуальную энергию, которая волнами накатывала на него с противоположной стороны. Он не хотел быть здесь, не хотел видеть этого мужчину в своей постели, но его телу нужны были чужие прикосновения, а его разуму нужна была собственная стимуляция в виде фигуры фальшивого Аоя над ним. Голос, совсем не похожий на голос Аоя, в ушах Урухи каким-то образом приобретал его циничные нотки. Уруха дал простыни соскользнуть чуть ниже по другому плечу и, собрав последние крохи решимости, наконец позволил ткани полностью обнажить его тело. Мягкие складки красиво задрапировали его, прежде чем упасть на пол и обернуться вокруг его ног, оставив Уруху беззащитным. Изо всех сил он попытался скрыть отвращение к тому, что сейчас делал. Человек на кровати не заслужил его презрения. Полжизни Урухи было исковеркано и скомкано, и ему некого было винить за это, кроме себя самого. Никто не должен был страдать вместе с ним… но они все равно страдали, когда он закрывал дверь перед их лицами после того, как они получали, что хотели, и он получал, что хотел. Он вел себя лицемерно, когда осуждал Аоя за его действия. Еще и эта тайна стояла между ними. - Ты прекрасен, - прошептал мужчина, и Уруха отвел взгляд, подавляя острую боль. Аой всегда говорил ему, что он прекрасен, а потом оставлял стоять под дождем ради какой-нибудь девчонки, которая вдруг показалась ему более интересной… более красивой. Уруха подошел еще ближе к кровати, и мужчина встал навстречу ему, потянувшись руками к его телу. Он закрыл глаза, когда ладони погладили его плоский живот и, легче перышка, скользнули к его груди. Эти прикосновения заставили его задрожать, но лишь от холода – и ни от чего больше. Когда к нему прикасался Аой, он чувствовал жар и возбуждение. Когда к нему прикасался этот мужчина, он чувствовал пустоту и безразличие, также как и со всеми, кто встречался на его пути за все эти годы. – Чем я заслужил такое счастье? - Шшш… - прошептал Уруха, начиная ненавидеть этот разговор, потому что голос мужчины звучал очень низко - слишком низко и чуждо, чтобы принять его за голос Аоя. Его тошнило от той чепухи, которую нес мужчина, от бессмысленных и пустых слов, совсем Урухе не нужных. Мягко отняв руки мужчины от своего тела, Уруха легонько толкнул его в плечо, чтобы тот лег на подушки. Уруха выдавил из себя улыбку, понадеявшись, что она покажется партнеру достаточно страстной и дразнящей, и забрался на мужчину сверху, сев к нему на колени. Они поцеловались. Мужчина разделся, и Уруха, не сопротивляясь, позволил ему прижать себя к постели. Когда мужчина накрыл его своим телом и накинул на них одеяло, Уруха потянулся было к лампе, но его руку перехватили и оттолкнули. Тьма, словно погребальный саван, обычно прятала черты того, кто в действительности лежал на нем, целовал его, занимался с ним сексом. Благодаря тьме он мог воображать, что он сейчас с Аоем, который любит его так, как ему всегда хотелось быть любимым. Тьма всегда была наготове, чтобы скрыть слезы, катившиеся на подушку под головой Урухи от жестокости всего происходящего. Но сегодня ему не позволили спрятать во тьме все его секреты. - Прекрасен… - с придыханием произнесли в ухо Урухи, когда тот отвернул голову, плотно зажмурившись. - Прекрасен… - это было почти чересчур. Он не мог даже представить себе Аоя, не мог мысленно заменить мужчину над собой им, потому что не было такого другого, как Аой… никто на земле не мог занять его место. Реальность была такова, что Уруха дурачил сам себя, превращая свои чувства к Аою в жалкую пародию. Он начал задыхаться. - О боже… - закрыв лицо, кричал Уруха, пока его тело использовали для удовлетворения чужого желания. Мужчина принял его страдание за экстаз и стал действовать еще грубее. Мучительная боль оглушила Уруху, когда удовольствие накрыло мужчину над ним. Как только он кончил, Уруха отнял руки от лица; его тело осталось бесчувственным к произошедшему. Ему было тошно: он понял, что больше не сможет заниматься этим, потому что теперь… теперь секс перестал доставлять ему то наслаждение, какое от него требовалось. Он делал это ради того, чтобы почувствовать хоть кусочек другой, желанной жизни – но и это слабое утешение для него теперь было недоступно. Не было смысла во всем этом, если не Аой касался его. Осознание сего печального факта еще больше усилило страх Урухи до конца своих дней остаться в одиночестве – потому что теперь-то он точно никого, кроме Аоя, не сможет пустить в свое сердце. Он даже не сможет никому позволить прикоснуться к себе, не почувствовав при этом собственной вины и испорченности. Он был целиком и полностью уничтожен; никто в этом мире не захочет быть с человеком - моральным инвалидом, тянущим за собой такой тяжкий груз. Жизненный багаж Урухи был полон надежд и мечтаний, невысказанных просьб и напрасно пролитых слез, туго набит желанием и тоской, виной и позором. Никто не станет помогать с таким багажом только ради того, чтобы в итоге оказаться рядом с разбитой фарфоровой куклой. Уруха почувствовал, как медленно начинает ломаться, когда мужчина скатился с его тела, оставив его дрожать и мерзнуть. Он молча пообещал себе, что это был последний раз. Он хотел быть любимым, но поиски поверхностных эмоций на постельных простынях и жажда того, кого ему никогда не получить, грозили уничтожить последние остатки его разума. Если уж он не мог быть с кем-то, не думая при этом об Аое и не разрываясь от этих мыслей на кусочки, то оно того не стоило. Ничто в мире не стоило такой беспощадной боли. - До сих пор не могу поверить, что я нашел тебя ночью, в такое время, в таком месте, сидящим в полном одиночестве… - тем временем говорил мужчина. Уруха уловил лишь эту фразу из всего монолога мужчины за последние несколько минут. Он прислушался, хотя ему было совсем неинтересно, что хочет ему поведать любовник. Ему просто хотелось остаться одному. В долгом разговоре не было никакого смысла, если в конце этой ночи он собирался захлопнуть дверь перед очередным незапоминающимся лицом. Но он не стал прерывать мужчину, потянувшись к пачке сигарет и зажигалке, которым всегда удавалось немного успокоить его, когда раскаяние начинало вгрызаться в низ его живота. Он зажег сигарету, сунул ее между губ, прислонился к изголовью кровати и стал наблюдать за неспешным тиканьем часов на комоде напротив. Казалось, сегодня ночью время замедлилось: минуты тянулись бесконечно, словно упиваясь его мучениями. Через два часа мужчина должен был уйти от него, чтобы отправиться на работу, но Уруха не думал, что он выдержит целых два часа бессмысленной болтовни, сидя рядом с тем, кого изо всех сил пытается не возненавидеть. - Ты был великолепен. Я помню, как стоял рядом с тобой и думал, почему ты все еще сидишь здесь, а не дома у кого-нибудь. Такие яркие люди, как ты, никогда не прозябают в ночных клубах: они держат мир в своих руках и могут получить все, что хотят, по одному щелчку своих пальцев, - Уруха цинично улыбнулся, поворачиваясь к мужчине. С этого ракурса, когда были видны лишь гладкие черные волосы да загорелая кожа, он был еще больше похож на Аоя. Уруха еле сумел удержаться от ехидного замечания - настолько сильно было ощущение, что рядом с ним сидит Аой, прикрытый лишь одним покрывалом на талии. Эх, если бы… Но ехидство все равно вырвалось наружу, когда мужчина повернул голову и улыбнулся, вернув Уруху к болезненной действительности. Когда улыбался Аой, его улыбка освещала всю комнату и посылала легкую дрожь возбуждения по коже Урухи, которую было трудно подавить; когда улыбался этот мужчина, Уруху начинало сильнее тошнить от происходящего. Чувствовать свою вину было отвратительно. - Ну да, целый мир в моей ладони, - горько пробормотал Уруха, сложив чашечкой руку с сигаретой, как бы изображая этот несуществующий мир. Единственный мир, который ему принадлежал, был миром, созданным им самим для себя. Но даже эту фальшивую реальность с годами становилось все труднее выносить, и Уруха подумал, что вскоре, наверное, даже в его собственном разуме не останется места, где Аой был бы его. В конечном счете Аой двинется дальше, женится и заведет детей, построит себе жизнь, в которой не будет Урухи. Аой присоединится к толпе нормальных людей с их нормальным существованием и забудет о том, как великолепно было идти своим, непохожим ни на чей, путем. Их секретные убежища и тайники будут навсегда потеряны, и память о них развеется, словно пыль по ветру. Они постепенно станут расходиться, пока дни Урухи не заполнятся лишь горькими сожалениями да унылой пустотой. Аоя уже никогда не будет рядом, чтобы подкормить его страсть невинными прикосновениями. Может быть, Аой даже начнет стыдиться того, какими странными и неестественными казались их отношения для посторонних. Может быть, он пожалеет о том, что встретил Уруху и подружился с ним… а может быть… может быть, он просто забудет об Урухе, так же, как и об их секретиках и драгоценных моментах вместе. А Уруха останется страдать в одиночестве, наблюдая за тем, как Аой живет жизнью, которой ему всегда самому хотелось жить. Все обещания Аоя никогда не покидать друга и быть с ним вечно ни на минуту не смогли одурачить Уруху. Он знал, чего ему стоит ждать… он знал, какой мучительный конец ждет эту историю. И все, что он мог делать – настолько долго, насколько это возможно, цепляться за призрачную завесу своего воображаемого мира, которая отделяла его от жестокой реальности, молясь лишь о том, чтобы Аой не слишком скоро отпустил его руку. - Это так смешно. Я могу получить любого, кого захочу, но мне этого никогда не будет достаточно, потому что я уже давным-давно обнаружил, что на самом деле… никому не дозволено получить абсолютно все, что ему хочется… - прошептал Уруха и затянулся сигаретой, балансировавшей между двух изящных пальцев, прежде чем выпустить тонкую струйку дыма. И его не волновало, что табачные клубы окутали мужчину рядом с ним, который испытывал отвращение к сигаретам. Ему было слишком плохо, чтобы волноваться еще и об этом. - До сих пор не могу поверить, что ты заговорил со мной той ночью, - мужчина проигнорировал тихий угрюмый монолог Урухи, а Уруха так и не смог заставить себя почувствовать что-нибудь по поводу того, что мужчине приходилось махать руками, чтобы разогнать дым вокруг себя. – Не могу поверить, что мы только что сделали это… что ты позволил мне целовать тебя, прикасаться к тебе… у меня никогда не было никого, кто бы столь же прекрасен… - Перестань называть меня прекрасным, - внезапно прошипел Уруха низким голосом, в котором отчетливо слышалось предупреждение. На эту ночь с него было достаточно этого слова. - Но ты действительно… - Просто перестань! – Уруха пронзил мужчину ядовитым взглядом, и тот изумленно отпрянул. В этот момент Уруха не чувствовал к нему никакой жалости. И пусть мужчина не мог знать, что из-за Аоя слово «прекрасный» всегда было больной точкой для Урухи, от него сейчас требовалось лишь одно – заткнуться и уйти. Он и так злоупотребил его гостеприимством. - Что-то не так? – мужчина нахмурился и потянулся к любовнику. Уруха увернулся от него, наклонившись к тумбочке, чтобы затушить сигарету в стеклянной пепельнице. Когда он сел на место, то увидел на лице мужчины озадаченное выражение и понял, что пора перестать тянуть время; пора уже оборвать их короткое свидание. С этими ошибками в своей жизни Уруха решил покончить раз и навсегда. - Думаю, тебе пора уходить, - равнодушно сказал Уруха, чуть-чуть смягчив резкость тона – он не хотел причинять мужчине больше боли, чем это было необходимо. Чувства мужчины были как на ладони, эти чувства Уруха знал слишком хорошо… они его самого не покидали ни на день. - Что ты имеешь в виду? Я собирался взять завтра выходной, чтобы остаться с тобой на всю ночь. Я думал, тебе это понравится… - Уруха почувствовал, как его сердце сжалось от брошенного на него взгляда побитой собаки. Он понял, что не надо было заходить с этим мужчиной так далеко, потому что тот слишком сильно на него запал, а Уруха не мог ему ничего предложить в ответ. - У меня рано утром репетиция. И считаю, что тебе стоит уйти сейчас. Мне нужно поспать, и я не думаю, что тебе будет так уж весело, когда я проснусь и стану выпроваживать тебя на улицу, чтобы начать носиться по дому в лихорадочных сборах, - Уруха выдавил из себя улыбку, глазами умоляя хотя бы о крохотной толике понимания. Но огорченный мужчина не собирался легко сдаваться. - Я просто хотел побыть с тобой этой ночью. И я не возражаю против выпроваживания меня с утра… - попытался он снова, и к ноющему ощущению в сердце Урухи добавилось неслабое раздражение. По-видимому, мужчина собрался просидеть здесь всю ночь, споря с ним… Уруха уже понял это. - Тебе нужно уйти, - решительно повторил Уруха с туповатым выражением на лице, которое, как он надеялся, должно было отпугнуть мужчину. Сейчас он чувствовал себя так же плохо, как когда спускал сталкера вниз по лестнице. – Когда я соглашался на свидание с тобой, ты не возражал против моего плотного графика. Мне нужно думать о группе, мое время ограничено, и если ты не можешь этого принять, то я… - Если бы я знал, что ты женат на своей чертовой группе, то я бы даже не стал и пытаться снять тебя, - неожиданно прорычал мужчина. На этот раз пришла очередь Урухи отшатнуться. Сладкое обличие внезапно растаяло, и место человека, который так напоминал Аоя, заняло какое-то злобное и ядовитое существо. - Ты знал, что группа сейчас для меня на первом месте. Ты сказал, что тебе это не важно, что ты хочешь просто увидеть меня снова. Тогда ты не понимал, на что подписываешься… и думаю, теперь тебе лучше уйти… все равно это никуда уже не приведет, - мужчина кинул на него яростный взгляд, встал с постели, схватил свою одежду и быстро натянул ее на себя – резкими, сердитыми рывками. - Вот уж точно, - злобно бросил мужчина, накидывая на себя пиджак. – Ты берешь, кого хочешь, а потом просто вышвыриваешь на улицу, да? Теперь-то я вижу не только твое прекрасное личико. Неудивительно, что той ночью в том чертовом клубе ты был один. Там все уже знали, какой ты на самом деле, в отличие от меня, - Уруха моргнул и с силой прикусил свою щеку, чтобы не заорать на мужчину. Его слова ранили, ранили тем, что в какой-то мере они действительно были правдой. - Убирайся, - глухо пробормотал Уруха голосом, из которого буквально сочилась ядовитая кислота. Он сел, позволив покрывалу соскользнуть до колен, и начал сверлить взглядом побледневшее от злости лицо мужчины. Воздух вокруг них чуть ли не трещал от напряжения, и Урухе не нравилось это чувство. Мужчину надо было выпроводить еще несколько часов назад, чтобы избежать этой отвратительной конфронтации, в которую они оба только что со всего размаху вляпались. - Я так жалею о том, что положил глаз на тебя. Теперь я вижу, что впустую потратил свое время на полное ничтожество. Не беспокойся, я больше ни минуты не хочу оставаться рядом с таким, как ты… - мужчина покачал головой и посмотрел на Уруху с издевательской жалостью. - Пошел вон отсюда! – завопил Уруха. Так громко он не кричал за всю свою жизнь. Это так поразило мужчину, что он на всякий случай отскочил от него подальше и, схватив свою шляпу с прикроватной тумбочки, прижал ее к груди. Уруха тяжело дышал от гнева, который вздымался внутри него. Что бы он ни натворил в своей жизни, он не был ничтожеством и не собирался искать жалостливые оправдания для мужчины, который решил так его унизить. Уруха почувствовал небольшое удовлетворение, увидев шок на лице мужчины, когда он сначала бросил в него свою пачку сигарет, а потом со всей дури швырнул в стену дорогой мобильник любовника. - Вон, вон, вон! – орал Уруха, багровея от ярости. Все было как в тот день, когда он признался в своих чувствах человеку, который вовсе того не заслуживал; снова он чувствовал унижение, слышал язвительные замечания и оскорбления. – Убирайся из моего дома! Если я еще хоть раз увижу тебя, то клянусь, лично тебя, сукина сына, кастрирую! – мужчине этого хватило, чтобы, кинув прощальный взгляд на разбитый телефон, выбежать из дома и захлопнуть за собой дверь. Уруха, делая глубокие, успокаивающие вдохи, слушал, как по лестничной клетке эхом отдаются быстро удаляющиеся шаги, и никак не мог поверить в случившееся. Отвернувшись от двери, он рухнул лицом в подушки и позволил долго сдерживаемым рыданиям вырваться наружу. Он плакал, пока не ослаб настолько, что провалился в сон, дрожа на влажной подушке и чувствуя ужасное опустошение. Он не был пустой тратой времени… не был ничтожеством… *** - Эй, соня, - тихий певучий голос пощекотал его ухо; в ответ он махнул рукой, попытавшись отогнать от себя пустоту, которой принадлежал голос. – Тебя ждет целый мир. Ты не имеешь права проспать всю свою жизнь – разве не это ты мне сам постоянно твердишь? – конечно же, ему был хорошо знаком этот голос. Устало застонав, Уруха зашевелился под нависавшим над ним телом. Он приподнял голову и поморщился: из-за вчерашних слез волосы прилипли к щеке. Откуда-то сверху раздался изумленный смешок. Уруха начал медленно приходить в себя и даже попытался сориентироваться в окружающем пространстве, прежде чем перевернуться. Только когда он оказался лежащим на спине, слабо помаргивая смеющемуся Аою, то осознал, что, наверное, проспал. Аой никогда не просыпался раньше него - за исключением того времени, что они провели в бунгало. Аой наклонил голову, явно пытаясь своим прелестным личиком заставить втянуться обратно те коготки, которые у Урухи всегда выпускались с утра. Обычно Уруха просыпался раньше всех из группы, но это вовсе не значило, что спросонья он был самым милым человеком на свете. Хотя Аой знал, как с ним надо обращаться, да к тому же этим утром… Уруха не думал, что у него найдется достаточно силы духа, чтобы стойко противостоять нежной и смешной тактике Аоя. Благодаря тому, что произошло прошлой ночью, сегодня его коготки останутся втянутыми. - С добрым утром, - усмехнувшись, Аой нагнулся над ним и сначала одарил его традиционным утренним поцелуем в щеку, а потом обнял, чуть до смерти не придушив. Уруха до сих пор еще полностью не проснулся, поэтому ограничился лишь слабым похлопыванием Аоя по спине и хмурой гримаской, которая должна была сойти за улыбку. Под одеялом он был абсолютно голым, а Аой сидел на нем верхом и сжимал в крепких объятиях. Еще одно странное утро их странной жизни. - С добрым, - пробормотал Уруха, когда Аой отпустил его и принялся внимательно изучать. Он чуть не застеснялся под этим пристальным взглядом, потому что сразу представил себе, как на его левой щеке за ночь отпечатались следы от подушки и прилипших волос. Хотя они видели друг друга и в куда худшем состоянии, так что у него не было причин чувствовать себя неуверенно. Через пару мгновений он-таки выдавил из себя улыбку и стал потихоньку возвращаться к жизни. Солнце ярко освещало комнату позади Аоя, помогая Урухе быстрее проснуться. В такие великолепные дни он ненавидел долго спать, так что, несмотря на вчерашние события, он не собирался задерживаться в постели. Он никому и никогда не позволял поставить себя на колени всего парой мерзких слов, не сделает этого сейчас и не будет делать впредь. Да, прошлой ночью он позорно разрыдался, но тогда же он и пообещал себе, что будет ценить каждый день, проведенный с Аоем, потому что их время ограничено. И он намеревался сдержать это обещание во что бы то ни стало. Потянувшись, Уруха дотронулся до волос Аоя, с гневным презрением вспомнив вчерашнего мужчину. Вот теперь в его руках был тот самый, единственный, и никто не мог сравниться с этим человеком. С какой стороны ни посмотри, Аой был самим совершенством – ничего похожего на мешок с мусором, который выбежал отсюда прошлой ночью. Лишь когда дело касалось женщин, Аой иногда совершал ошибки, но все остальное искупало этот маленький недостаток. Во всяком случае, Аой никогда не доходил до того, чтобы называть людей ничтожествами. Прошлой ночью Уруха попытался заставить мужчину уйти так, чтобы причинить тому как меньше боли, а в итоге боль причинили именно ему. Его тошнило при одной мысли о том, что он пустил подобного человека не просто в свою квартиру – в свою постель. Но с сегодняшнего дня все изменится, потому что он покончил с этими экспериментами над собой. Даже если ему придется остаться в полном одиночестве, это будет гораздо лучше, чем, чувствуя отвращение и вину, использовать людей для удовлетворения своих нездоровых фантазий и быть использованным ими в обмен. - Я позвонил ребятам и попросил их подождать, пока я не приведу тебя, - тихим, успокаивающим голосом сказал Аой. Он приблизительно представлял, что здесь произошло, так же, как и Уруха знал, почему Аой, заболев, заперся в своей одинокой квартире. Каждый из них знал о поступках другого, но по взаимному соглашению они никогда не судили друг друга. Уруха был бесконечно благодарен Аою за бережные слова и прикосновения, которые помогали ему подняться с земли после ужасного падения, да и, кроме того, он слишком любил Аоя, чтобы порицать его за какие-то неправильные действия. Каждый из них сделал то, что сделал, по своим собственным причинам, и причинил себе боль тоже по своим собственным причинам, которые, к сожалению, другому не дано было понять. Уруха закрыл глаза, ощущая, как Аой опускается на кровать рядом с ним и обнимает его бесчувственное, опустошенное тело. От тепла этих понимающих рук стыд волнами накатывал на его лицо. С каждым днем их ситуацию становилось все труднее и труднее выносить. Постепенно убыстряясь, проходило время, а они все стояли и стояли на скале, слепо держа друг друга за руки, пока вокруг них бушевала буря. Аой закрыл глаза и потому не замечал их тяжелого положения, а Уруха изо всех сил цеплялся за своего друга, молчаливо пытаясь заставить его увидеть… но он был слишком труслив, чтобы убрать от лица Аоя руки, которые мешали ему оглядеться кругом. Мечты Урухи разрушали его самого, он разрывался на части, когда минуты неспешно падали в вечность, вслед за ними по-черепашьи ползли часы, а они все продолжали этот порочный, горько-сладкий танец. Он любил проводить время с Аоем, всегда старался оставаться с ним как можно дольше, но все это было медленным ядом. Его фантастический мир начинал тускнеть и мерцать, как только Уруха проводил по нему рукой… пытаясь всего лишь удержать его. Он не хотел, чтобы их счастье исчезло, и не хотел становиться пустой, никому не нужной ракушкой… безнадежная ситуация. Всем, чего он хотел, был Аой. Так просто и – в то же время - так сложно. - Нам действительно пора вставать и начинать шевелиться. Я никогда не опаздывал на репетиции. Ты губишь мою репутацию, - наконец проворчал Уруха, выкатываясь из объятий Аоя и садясь на край постели. Обернувшись через плечо, он увидел, что Аой привстал на локте и улыбнулся ему. - Это я-то гублю твою репутацию? Не вижу, Уру, чтобы я дергал тебя за ниточки, как марионетку, - Уруха рассмеялся и наклонился назад, чтобы шутливо шлепнуть Аоя по руке, когда тот стал изображать, как дергает «ниточку», привязанную к плечу Урухи. - Да, ты. Ты знаешь меня лучше, чем я сам себя знаю. Ты должен был знать, что я просплю и чуть не пропущу репетицию. Ты мог бы прийти еще десять минут назад, - объяснил Уруха, намеренно неся полный бред. Озорная улыбка осветила его лицо, когда Аой попытался схватить его – однако, понимая, что в случае успеха этого действия его ждет долгая борьба на кровати, Уруха стремительно увернулся, оказавшись вне досягаемости своего друга. На данный момент они уже пропустили десять минут репетиции, и еще двадцать минут у них уйдет на то, чтобы добраться до студии. Этого времени вполне достаточно, чтобы разозлить менеджера и лидер-сана, но Уруха не собирался выслушивать от них нотации в понедельник с утра пораньше. С опозданиями у него никогда проблем не было, так что группа просто обязана ему простить одну небольшую оплошность. Прошлая ночь была неожиданной, непредвиденной – но, пожалуй, она стала первым тревожным звоночком. Ему нужно было взять себя в руки, запрятать куда подальше все эмоции и накрыть их какой-нибудь симпатичной оберточной бумагой, если уж он не может окончательно избавиться от них. Необходимо было полностью изменить жизнь, которую он ведет, отказаться от череды пустых лиц, проходящих через его постель, от мужчин… от женщин… Он больше не может выносить такое существование, в отличие от Аоя, потому что он гораздо слабее своего друга. Его просто выворачивало наизнанку каждый раз, когда он лежа в кровати наблюдал, как очередной новый знакомец уходит от него, не в силах пробиться через ту холодную кирпичную стену, которую он возвел вокруг своего сердца. Он никого не пускал за нее, кроме Аоя, и, естественно, никто не хотел делить своего любовника с этим непобедимым призраком. Мужчины не могли вынести то, что Уруха привязан к кому-то, с кем он даже не спит. И ведь они даже не имели возможности поймать Уруху на факте измены, потому что, говоря формальным языком, физически ничего и никогда не было, только лишь эмоционально. А женщины… с женщинами было еще хуже, потому что для них чувства всегда стояли на первом месте – а в этом смысле Уруха был самым настоящим изменником. Вина целиком и полностью лежала на его руках, и он до настоящего момента даже ни разу не попытался смыть ее. Но больше он не может лгать ни себе, ни тем, кто осмеливается любить его. Пусть Аой обращается с чужими сердцами так же, как со своими сигаретами, для Урухи такой путь неприемлем: ему постоянно казалось, что он бредет через свой любимый океан, раздвигая грудью сопротивляющуюся толщу воды, а надвигающиеся волны захлестывают его с головой. И с каждой такой волной он все сильнее слабеет. - Вставай, я уже предчувствую, какую лекцию нам прочитают по поводу опоздания…- Аой сел и с насмешливой улыбочкой погладил колено Урухи. - Ну вот я, например, собираюсь просто поспать стоя, пока они будут нас отчитывать. Зачем так суетиться-то? – спросил Уруха, сцедив зевок в ладонь, и посмотрел на солнечный свет, струившийся сквозь окна его спальни. Аой раздернул тяжелые бордовые шторы, чтобы быстрее разбудить его, и это мучительно напомнило Урухе об их днях, проведенных в бунгало. Он бы хотел открутить назад стрелки часов и вновь пережить ту неделю, которую они провели наедине друг с другом, прежде чем им пришлось вернуться домой. Прежде чем Уруха утратил еще один кусочек себя из-за тех неуправляемых душевных процессов, которые люди называют чувствами. Ему бы хотелось остановить время на ту неделю и остаться навсегда там, где Аой обнимал его, где они смотрели на океанские волны, ласкающие их босые ступни, где полуночный дождик кропил их волосы и лица свежей прохладой. Ему бы хотелось продлить в вечность тот момент, когда они с Аоем по пояс зашли в ночной океан, и дождевые капли били по гладкой поверхности вокруг них, создавая крохотные всплески – как будто сотни маленьких карпиков специально всплыли повыше, чтобы, подпрыгивая и выныривая, украсить собой темную воду. Звездные узоры над их головами придавали окружающему миру еще больше великолепия. Они были единственными живыми людьми на этом огромном пространстве между океаном и небом, и им вдруг показалось, что вся их жизнь теперь станет такой. Именно это мгновение Уруха хотел бы переживать заново каждый день своей жизни, хоть и понимал, что это невозможно. К настоящему его вернуло то, что кровать спружинила под весом вставшего с нее Аоя, который пошел завешивать шторы. Солнце скрылось за плотной тканью, и мечты Урухи скрылись вместе с ним. - Хотел бы я сейчас вернуться с тобой обратно на пляж, - вот и все, что прошептал Уруха, последовав примеру Аоя и встав с кровати, в которой одинокими ночами он привык расправляться со своими фантазиями. Его подушка хранила воспоминания о его желаниях и страхах в виде соленой влаги, появлявшейся каждый раз, как в фасаде его души появлялась новая трещина, и высыхавшей поутру. Пока он искал удобную повседневную одежду, в которой можно было бы пойти на репетицию, Аой откуда-то достал серебряную зажигалку с выгравированным на ней черным волком – Уруха подарил ее Аою несколько лет назад, на день рождения. У них была маленькая традиция – отмечать свои дни рождения вместе. Конечно же, они отмечали дни рождения всей группой, все, как полагается – с тортом, с подарками, с выпивкой, - но когда общий праздник заканчивался, Уруха и Аой ускользали от всех остальных, если это был день рождения кого-то из них двоих, и уже наедине дарили друг другу подарки и ели торт. Чаще всего это происходило в заброшенном здании, которое Аой обнаружил еще в детстве – естественно, за исключением тех случаев, когда они были в туре по другой стране или не могли найти времени, чтобы посетить свой старый район. Уруха до сих пор помнил тот день рождения, когда Аой потащил его куда-то за собой в самую что ни на есть глухую полночь. Уруха сопротивлялся, потому что его мать была не менее строгой, чем мать Аоя, и если бы она их поймала, его бы лишили и футбола, и гитары. А в то время футбол и гитара были для него почти всем, и только лишь Аой был важнее них, занимая первое место в его личной иерархии приоритетов. В ту давнюю ночь Аой, вечно искавший приключений на свою голову и, притом, самый смелый из них двоих, каким-то образом обнаружил старое здание на пустыре в некотором отдалении от их домов. Правда, ему потом пришлось помогать Урухе карабкаться по шаткой ржавой лестнице на крышу сего сооружения. Уруха помнил, как вцепился в эту лестницу, случайно посмотрев вниз, хотя Аой строго-настрого запретил это делать. Тогда Аой протянул ему руку, и у Урухи получилось отодрать одну ладонь от ржавой перекладины, чтобы Аой смог втащить его наверх за нее. Уруха всегда безоглядно доверял Аою. Если бы надо было, он бы доверил другу даже свою жизнь. Тогда они целую ночь провели на крыше, разговаривая обо всем на свете и смеясь. Это был день рождения Урухи, и Аой надел ему на запястье серебряный браслет. Уруха до сих пор хранил этот браслет в своей шкатулке с украшениями и изредка доставал его оттуда. И каждый раз, когда Аой видел его на Урухе, он улыбался – они оба отчетливо помнили ту ночь. С браслета свисали крохотные серебряные гитарки и ноты, что Урухе безмерно нравилось. Он помнил, как смотрел на далекие огни города, видневшиеся на границе огромного темного пустыря, а Аой неожиданно и невероятно нежно надел на него свой подарок. Уруха посмотрел вниз и с удивлением обнаружил на своем запястье великолепный браслет. Ему безумно хотелось наклониться и поцеловать Аоя в губы, чтобы показать ему свою благодарность и любовь, но пришлось ограничиться лишь долгими, сладкими объятиями. Эта крыша хранила столько воспоминаний, от которых Урухе хотелось краснеть… Он часто представлял себе, как однажды ночью Аой приведет его туда без предупреждения, признается в том, что всегда любил его, а потом нежно возьмет его, и их тела наконец-то познают друг друга. Обычные глупые подростковые фантазии - Уруха всегда чувствовал себя по-дурацки, когда мысленно возвращался к ним. Та ночь дала начало их традиции обмена подарками на крыше заброшенного здания, и они по мере возможности до сих пор старались соблюдать ее. И во время этих визитов в прошлое Урухе вечно приходилось сдерживать неугомонную фантазию, терзавшую его с юношеского возраста. Натягивая на себя джинсы и рубашку с длинными рукавами, Уруха наблюдал за Аоем. Лето ушло, и с каждым днем погода становилась все холоднее. Вскоре настанет зима, и Уруха будет отчаянно мечтать о лете – так повторялось каждый год, как только с неба начинал падать снег. Аой откинул крышку зажигалки и пошел к комоду Урухи, чтобы зажечь ароматическую палочку в каменной подставке. Уруха всегда зажигал их ночью, прежде чем ложиться спать, и с утра, когда вставал. Аой прекрасно знал все его привычки. - Мне нравится, как она пахнет, - Аой, втянув в себя воздух, помахал рукой над завитками дыма, поднимавшимися от палочки. Комната тут же наполнилась сильным ароматом египетского мускуса – одним из самых любимых у Урухи. Закончив с надеванием рубашки, Уруха улыбнулся и подошел к комоду, чтобы вытащить оттуда коробку с аккуратно подписанными упаковками ароматических палочек. У Аоя любимым был запах морского бриза, но ему нравилось шутить, что он просто обожает «аромат секса». Уруха усмехнулся, вспомнив, как однажды они с Аоем пошли по магазинам, и в одном из них Аой обнаружил палочки с этим самым ароматом. И Уруха по приколу действительно купил упаковку, хотя использовал ее потом лишь один раз – честно говоря, от нее не пахло сексом. В ней слегка чувствовался пьянящий аромат тел, сплетающихся в едином порыве похоти, но при этом довольно ощутимая нотка оставалась какой-то невесомой, неживой. И воскурение этой палочки лишь напоминало Урухе о том, что ему самому ни разу не удалось разделить с Аоем этот интимный акт. Так что этой конкретной упаковке только и оставалось безучастно лежать в коробке. Уруха достал одну из палочек и игриво провел ей под носом друга. Аой все продолжал нелепо махать руками над горящими благовониями, словно пытаясь сотворить какое-то заклинание. Он усмехнулся, когда Уруха бросил палочку, пахнущую «сексом», обратно в коробку и закрыл крышку. - А разве по утрам ты предпочитаешь не запах секса? – поддразнил его Уруха, убирая коробку обратно в комод и дуя на дымящуюся палочку, чтобы помочь ей быстрее разгореться. Аой хихикнул и шаловливо подвигал бровями туда-сюда. - На что ты намекаешь? - поинтересовался Аой, принимая вид возмущенного подозрения. - Я хочу затащить тебя в постель, Аой, вот на что я намекаю, - Уруха полушутливо потянул Аоя к себе за пуговицу на воротнике его рубашки, словно он действительно хотел толкнуть его на кровать и показать ему, что парни лучше девушек, что сахар не всегда предпочтительнее перца и что Уруха может стать для него гораздо большим, чем все эти женщины, с которыми он встречался годами. О боже, как же ему хотелось это сделать… но вместо этого он только приподнял идеальную бровь и скользнул ладонью по расстегнутому воротничку, бросая другу молчаливый вызов. - Ну тогда… - Аой прочистил горло. В его глазах мелькнула некая необъяснимая напряженность, удивившая Уруху, но в воздух между ними почти сразу же вернулась игривая атмосфера, когда Аой с улыбкой поправил свой воротник. – Полагаю, мы просто обязаны забить на репетицию и вернуться в постель, - Аой негромко рассмеялся, и Уруха почувствовал, как его сердце пропустило удар. Если бы за этим заявлением стояла не только шутка… если бы с губ Аоя сейчас слетели его истинные желания, то Уруха с радостью принял бы его предложение, отбуксировал Аоя к своей кровати и провел бы там с ним целый день, рисуя прекрасную картину любви и похоти. Улыбка Урухи несколько увяла, когда он увидел, как Аой смотрит на него. Такие вот поддразнивания с сексуальным подтекстом редко случались между ними, потому что, когда смех утихал, они начинали чувствовать себя неуютно. Как раз сейчас они перестали смеяться, и Уруха, скользнув ладонью по поверхности комода, понял, что его руки взмокли от этой смутной неопределенности. Он заметил, что палочка, зажженная Аоем, уже догорела, и серый пепел упал на каменную подставку. Урухе почему-то представилась заброшенная каменистая равнина, покрытая пылью – тленом разрушенных домов. Легонько подув на пепел, он посмотрел, как тот грязным облачком взлетел над камнем, прежде чем повернуться к Аою. Но при этом он забыл скрыть свою печаль. Аой всегда быстро улавливал его боль. Даже если его защита исчезала всего лишь на одно мгновение – Аою было достаточно и этого. Вот почему Урухе надо было быть очень осторожным рядом со своим другом… но он уже так устал притворяться, что вовсе не страдает от желания, каждую секунду вгрызающегося в его живот и сердце. Хотя Аой никогда не мог понять настоящую причину его грусти. Его друг ошибочно относил эту боль на счет небольших повседневных проблем, любовных неурядиц и так далее в том же духе, а Уруха только подкреплял его точку зрения с помощью вялых движений, усталого тона, источающих ложь слов, незаметно для Аоя обманывая его. - Тяжелая ночь? – наконец тихо произнес Аой, даже не нуждаясь в особом подтверждении со стороны друга. Уруха пожал плечами, дав этой лжи омрачить заботливое лицо Аоя. Он позволил Аою поверить, что именно прошлая ночь была причиной его уныния, в обычном состоянии незаметного. Внезапно Аой придвинулся к нему, и Уруха оказался зажат между его сильным телом и комодом – безо всякой возможности на побег. Стараясь утешить, Аой обхватил его лицо руками, вынудив посмотреть на него. Когда Урухе причиняли боль его любовники, Аой всегда брал на себя роль его защитника – и тогда Урухе в голову приходила дикая фантазия, как он натягивает поводок рычащего Аоя, чтобы тот не загрыз его врагов до смерти. Аой ненавидел видеть его расстроенным и постоянно клялся надрать задницу тому, из-за кого в живых карих глазах появлялась боль. Уруха никогда не находил в себе сил признаться, что любовники тут ни при чем… что именно Аой причиняет ему боль… невольно, конечно, но факт остается фактом – всему виной была его страсть к Аою. «Все в порядке, Аой, и не надо надирать ничью задницу» - частенько хихикал Уруха, усмиряя буйный нрав Аоя успокаивающим массажем. Он никогда не мог понять ярой приверженности Аоя их дружбе и его страстного стремления защищать друга, но так было всегда, с самого их детства. И если в детстве над Урухой кто-нибудь смеялся, то с полной уверенностью сначала насмешника ждал от Аоя синяк под глазом, а потом долгий задушевный разговор. - Послушай, - прошептал ему Аой. Уруха, неудобно упираясь в комод позади, попытался согнать боль с лица, чтобы унять беспокойство Аоя. – Давай после репетиции останемся вдвоем… - Мы и так всегда остаемся вдвоем, - с принужденным смешком напомнил Уруха. - Давай сегодня ночью мы ускользнем ото всех. Ты же любишь быть рядом с водой, так давай воспользуемся тем, что у нас есть… - Что ты имеешь в виду? – спросил Уруха в веселом изумлении, улыбаясь под теплыми ладонями Аоя. Накрашенные черным лаком ногти скользнули от уголков его глаз к вискам. - Ты все узнаешь сегодня ночью. Не беспокойся, - рассмеялся Аой и потянулся куда-то за спину Урухи. - У меня всегда есть причины для беспокойства, когда зачинщик – ты, Аой, - хихикнул Уруха, когда Аой надел солнечные очки сначала на себя, а потом на него. - Мы с тобой такие таинственные, - Аой подвигал бровями над оправой своих очков и помахал рукой перед веселым лицом Урухи. - Так как к нам приковано всеобщее внимание двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, маскировка просто необходима, если мы хотим хоть чуть-чуть приватности, - шутливо напомнил Уруха, выскальзывая из тесного пространства между комодом и жарким телом Аоя. - Ну да, теперь-то нас никто не узнает, - саркастически протянул Аой. Уруха покачал головой и схватил ключи от машины. - Давай уже выходить, а не то мы с тобой вляпаемся в еще большие неприятности, чем уже есть, - бросил Уруха через плечо и вышел из комнаты. Он изнемогал от любопытства по поводу того, что же Аой запланировал на эту ночь, но не собирался портить сюрприз, выпытывая у Аоя подробности. Аой лучше всех знал, как надо его удивлять – потому что он пробыл другом Урухи почти полжизни и хорошо представлял, что необходимо сделать, чтобы заставить его улыбнуться. На свою беду Аой порой слишком много думал о нем, еще больше запутывая этим Уруху. Он еще сильнее влюблялся в Аоя, когда его друг стремился доставить ему радость; его безумное увлечение Аоем еще глубже запускало в него свои когти. Но Аой был счастлив, когда видел его улыбающимся и довольным – и как самый верный мученик, он позволял делать Аою все, чего бы он ни захотел, даже зная об ужасных последствиях. Просто пока он не мог расстаться с этим обманчивым разноцветным миром. Изо всех сил он цеплялся за дружбу Аоя, дружбу, которую он сам извратил и изувечил в своем разуме. Цеплялся, потому что знал, что эта привязанность не будет вечной. Однажды его фантастический мир рухнет вокруг него, и все, что ему останется – призраки воспоминаний, которые они когда-то так тщательно создавали. И сегодня еще одно воспоминание должно было добавиться к его личной коллекции, которую он собирал, готовясь к неизбежной концовке своей идеальной сказки. Так что на невинно-жестокое приглашение Аоя у него не было других вариантов ответа, кроме согласия.