Hatsu-Yume («Первый сон»)

Уруха выскользнул из объятий Аоя. Голоса людей вокруг него становились всё громче и громче, пока не слились в один невнятный гул в ушах. В аэропорту было очень душно и многолюдно, но он всё-таки делал это. Он уезжал. Уруха чувствовал слабость – то ли от скопления людей, то ли от того факта, что покидал единственного человека, который мог дать ему почувствовать себя нужным, единственного человека, который всегда был на его стороне, всегда поддерживал его – без сожалений… до тех пор, пока Уруха не решил оттолкнуть его. Он выбрал лёгкий путь и оттого ненавидел себя всё больше с каждой секундой. Уруха сильно прикусил щёку, чтобы ощутить вкус крови, приправленный вспышкой пронзительной боли. Эта боль была совсем незначительной по сравнению с той болью, что жила в его груди – там, где, казалось, уже не осталось ничего… только пустота. Живот скручивало каждый раз, как в ладонь врезались края ракушек с браслета. Они задевали оставленные ими же порезы, но эти жалящие прикосновения проходили мимо сознания – ведь он только что в последний раз в своей жизни повернулся спиной к Аою и теперь изо всех сил пытался не оборачиваться, чтобы не видеть страдание на лице Аоя, ибо это только усугубило бы душевную боль. И это могло бы вернуть его в объятия Аоя, возобновив тем самым весь этот порочный круг. Уруха знал – поддайся он искушению обернуться и взглянуть на Аоя, у него уже не хватило бы сил покинуть его; поэтому он лишь сильнее стиснул браслет – тот самый, который Аой не пожелал оставить себе – и ушёл. Серебряный браслет, подаренный Аоем на День рождения, казалось, целую вечность назад, неплотно обхватывал его запястье и соскальзывал. Уруха понимал, что, сохранив его, лишь разбудит в себе сильнейшую тоску и такую же боль. Но, несмотря на все попытки обрести уверенность в себе, он был слишком слаб – даже для того, чтобы отказаться от браслета. Этот браслет навсегда останется доказательством любви Аоя, даже если со стороны Аоя этой любви и не было; этот браслет принадлежал ему, и Уруха навсегда оставит его у себя. Первое, что подарил ему Аой, – и единственное, что он сохранит. Он был жалок в своём желании сохранить хотя бы маленькую частичку Аоя… но что-то не давало ему просто стянуть надоедливую вещицу с запястья. Его охватило знакомое чувство неуверенности, стоил ему отойти от своего лучшего друга. Аой всегда защищал его – с самого детства, и даже сейчас Аой ни за что не покинул бы его, что бы ему ни пришлось из-за этого испытать. Но теперь Уруха по собственной воле оказался разлучён с самым дорогим человеком в своём маленьком мирке и напуган до смерти возможными последствиями своих поступков. Он пытался быть храбрым вплоть до этого момента, но сейчас он чувствовал себя ребёнком наедине со своими страхами и неуверенностью. На долю секунды он засомневался, а хватит ли у него силы воли, чтобы пройти через всё… Уруха зажмурил глаза, приблизившись к своей цели, и непроизвольно еще сильнее сжал браслет в ладони, воображая, что вместо него там сейчас лежит рука Аоя. Он уже был готов пройти на посадку и разрушить свою жизнь и всё, что знал… но что-то заставило его обернуться, несмотря на все страхи по поводу неспособности улететь - и то, что он увидел, заставило его замереть на месте. Аоя не было. Уруха отступил в сторону, окидывая взглядом массу людей, спешащих куда-то со своим багажом и путающимися под ногами детьми, но всё, что он замечал – лишь пустоту там, где ещё несколько мгновений назад стоял Аой. Уруха не знал, что за чувство охватило его, когда он увидел, что Аой не остался проводить его до самого конца… возможно, Аой потерял именно ту самую долю самообладания, которую Уруха сейчас пытался у себя сохранить. Аой предоставил Урухе возможность увидеть его в последний раз, но даже понимание того, что было бы слишком жестоко просить Аоя остаться до конца, не умаляло этого эгоистичного желания. Он хотел… нет, ему было необходимо почувствовать Аоя под своими пальцами, запомнить каждую его чёрточку, его запах, каждую эмоцию, мелькавшую на его лице, все те выражения, что так обожал Уруха – даже когда они искажались болью. Он знал, что воспоминания обо всех этих мелочах будут ранить его ещё больше, но как и в случае с браслетом, ему это действительно было необходимо - ведь любовь не поддаётся никакой логике. Влюблённые совершают безумные поступки, делают глупости, и Уруха точно знал, что идеально подходит под это описание. Много лет назад он споткнулся о собственные ноги и упал ниц перед Аоем. С тех пор он совершал ошибку за ошибкой, так что после этих бесчисленных промахов еще одна маленькая глупость уже не будет для него иметь ровно никакого значения. Не отдавая себе отчёта в том, что делает, Уруха опустил сумку, до этого висевшую на его плече, - единственное, что он взял с собой. Вся его жизнь осталась в квартире, упакованная в коробки. Целую ночь он, стараясь не сломаться, складывал вещи и аккуратно обматывал упаковки скотчем. Все, чем он жил, было втиснуто в эти картонные коробки, чтобы дать место новой реальности. Но в глубине души Уруха знал, что ему никогда не будет хорошо в этой реальности без Аоя. Ничто не сможет подготовить его к уходу, ведь Аой был его жизнью, сколько он себя помнил. Как можно сказать «прощай» тому, кто значит для тебя так много, пусть даже и мучений от него исходит не меньше? Этой ночью, перебирая свои вещи, Уруха сложил в отдельную коробку всё, что имело отношение к Аою: их совместные фотографии, сувениры, что покупались ими друг другу, подарки на Дни рождения, открытки и всё то, что делалось ими друг для друга – всё, что оживляло воспоминания, печальные и радостные одновременно. В эту же коробку он сложил и те вещи, что давным-давно обрели своё постоянное жилище в его квартире – флакон любимого одеколона Аоя и его обожаемое длинное чёрное пальто, которое стоило сумасшедшую кучу денег и которое он берег пуще глаза… но Урухе все равно удавалось частенько выкрадывать его. Аой в конце концов отказался от претензий на него, видя, как Уруха к нему привязался. Уруха долго боролся с искушением надеть это пальто в аэропорт – просто, чтобы чувствовать, что Аой всё ещё с ним; ведь он отнюдь не был уверен, что увидится с Аоем еще раз. Было заметно, что Аой заранее настроился не приходить - поэтому то, что Аой всё же появился, чтобы проводить его, стало для Урухи настоящим потрясением. Преданность всегда была одной из сильных сторон Аоя, но Уруха вовсе не хотел признавать доказательства того, как сильно Аой любит его – до сих пор. Если бы он попытался вернуть пальто Аою, как уже вернул ему ключ, это бы только углубило нанесённую им рану. Это бы стало ещё одним симптомом их расставания… но, несмотря на всю жестокость своего поступка, Уруха не мог разорвать последнюю связь между ними. Что-то ещё оставалось… и он не мог этого отрицать. Он любил Аоя чертовски долго и, как бы ни боролся, все ещё был в некотором роде связан с Аоем, прикован к нему. К счастью, он оказался не настолько глуп, чтобы надеть пальто Аоя сегодня вечером; перед уходом он быстро засунул пальто в коробку со старыми воспоминаниями и надел свою старую поношенную чёрную куртку. Свою мотивацию при этом он решил проигнорировать, чтобы оттолкнуть подальше от своей совести отчаянно сопротивлявшиеся нити безнадежных фантазий. Он уезжал, но «тормозился» на том, на чем вовсе не должен был. Его разум старался докричаться до него, желая быть услышанным, пока Уруха упаковывал воспоминания об Аое. Уруха уронил одно из серебряных колец Аоя в коробку с его вещами и постарался не смотреть на него, испугавшись, что боль снова поднимется на поверхность. Он пригоршнями бросал в коробку билеты в кино, письма и нотные листы с песнями, которые Аой писал вместе с ним и для него на протяжении многих лет. Уруха закрыл глаза и позволил этим исполненным смысла вещицам, как слёзам, падать в коробку, пока она не наполнилась до краёв, после чего Уруха закрыл её и накрепко перемотал, постаравшись заглушить свою совесть. Он знал, что совершает ошибку, но эта ошибка была ему необходима, чтобы жить дальше и с надеждой смотреть в будущее. Он сам загнал себя в эту паутину и неизбежно должен будет выпутаться из неё – чего бы ему это не стоило. Он пытался убедить себя в этом с того самого дня, когда принял решение уехать. Он знал, что вся его работа по самоубеждению недостаточно хороша, ибо все его доводы были бредовыми. Это было смешно – он был смешон. Уруха опустил голову на скрещенные на коробке руки, шепча последние слова прощания Аою. Ему цинично подумалось, что это очень похоже на вышвыривание вещей бывшего любовника. Если бы Аой был его бывшим любовником, перенести разрыв было бы легче, поскольку это означало бы, что Урухе однажды хватило смелости, чтобы попытаться… по крайней мере, тогда бы он узнал Аоя немного иначе, чем с позиций их извращённой дружбы. Кроме того… он бы не оказался в нынешней ситуации. Он бы не столкнулся тогда с этой болью и страхами. Но он испугался чего-то незримого и не сумел встретиться с ним лицом к лицу. Он был идиотом. И всё, что он может сделать сейчас, - взять маркер и небрежно написать имя Аоя на коричневой коробке их жизни, чтобы затем отпихнуть её от себя. Он отдаст эту коробку Рейте, потому что не сможет выбросить её сам. Он понимал, что по вполне понятным причинам Аою она будет ни к селу ни к городу, а уж что будет делать с этой коробкой Рейта, его не касалось. По крайней мере, руки Урухи ее больше не коснутся. Остальные коробки и мебель доставят в его родной город позднее. Он не знал, что будет делать или что может случиться, когда он приедет туда; он просто знал, что сбегает – правильно его Аой обвинил. Трусы всегда убегают, особенно тогда, когда дело касается жизненно важных вопросов. Он вернётся домой и сделает вид, что перестраивает свою жизнь, что действительно желает оставить свою вечную мечту – музыку, и что он действительно хочет покинуть единственного человека, которого любит. В юности он сбежал из дома, чтобы последовать за Аоем, а сейчас он движется в ровно противоположном направлении, стараясь отдалиться от друга… насколько это возможно, как будто расстояние между ними ему поможет. Это была жалкая попытка сохранить хотя бы часть себя, когда на самом деле уже нечего спасать. В его уме был чётко сформулирован план, все острые углы которого были сглажены, огрехи подправлены и видимые изъяны замазаны. И всё же… он по-прежнему стоял в центре аэропорта, его сумка валялась на полу рядом с ним, в то время как толпа вокруг него продолжала двигаться и суетиться. Он был застывшим кадром кинофильма в центре хаоса. Затихли последние предупреждения об окончании посадки, и он, наконец, заставил себя сдвинуться с места - но вместо того, чтобы помчаться к самолёту, медленно наклонился, подобрал сумку и пошел в сторону кресла, в котором сидел до того, как увидел Аоя. Сев, он опустил голову на руки и пробыл в таком положении ещё долго после того, как его самолёт улетел, а толпа вокруг рассеялась. Небо за стеклянными дверьми стало сначала розовато-оранжевым, затем пурпурным и, наконец, бархатно-чёрным. Слова Рейты, его аргументы вспомнились Урухе в тот момент, когда он сидел там, ругая себя за то, что остался, за то, что у него не хватило сил уйти, за то, что так трогательно надеялся своим побегом решить все проблемы разом; но прежде всего за то, что пребывал в растерянности и не знал, что делать дальше. Попытки Рейты убедить его остаться оказались более эффективными, чем мольбы остальных его друзей. Сказанные Рейтой слова заставляли Уруху ворочаться с боку на бок ночи напролёт, размышляя о том, что же делать, мысленно спорить с логикой Рейты и собственными страхами, пока у него не закончились силы бороться с самим собой. Каким-то образом Рейте удалось внушить Урухе слабую надежду, и даже сейчас она ощущалась трепетной пульсацией, постепенно наращивающей скорость и силу ударов – вот только слишком неуверенной из страха снова разбиться. Но эта надежда жила в нём, и Уруха не мог больше игнорировать её. Образ Аоя, стоявшего перед ним на коленях прошлой ночью и просившего его остаться, не причинять им обоим этой боли, сломил оборону Урухи. Он понял, что так и случится, в ту самую минуту, когда заходил в дом Аоя с намерением попрощаться. Но он не мог отрицать того, что какая-то крошечная часть его хотела, чтобы Аой удержал его рядом с собой и сказал то, что заставило бы его остаться – сказал ему всё, что он так хотел услышать… именно в тот момент проклятая надежда пробралась в его кровь, пустила корни и проросла к свету. Он осмелился надеяться даже тогда, когда в последний раз обнимал Аоя в гуще народа, но, взглянув Аою в лицо, он понял, что Аой никогда не сделает первый шаг к объяснению. Они бы так и разошлись в разные стороны, не зная истинной причины их боли. Аой собирался отпустить его без боя, потому что в глубине души понимал, что ничего не сможет поделать с твердыми намерениями Урухи. Это было правдой – Аой не смог бы ничем остановить его, потому что только он сам мог принять решение остаться. Вот почему сейчас, сидя в опустевшем зале аэропорта, он и спрашивал себя, какого чёрта он тут делает и что собирается делать дальше. Уруха не мог понять, как Аой может так категорически отрицать все его обвинения, даже не пытаясь объясниться. Он не понимал рассуждений Аоя, его тайн, его страстных чувств, пока… пока не взглянул на себя. Словно в отражении, Уруха увидел в Аое себя и все свои сокровенные тайны, которые никогда не был в состоянии раскрыть… да и сейчас всё ещё держал в себе. Слова Рейты подкреплялись воспоминаниями Урухи обо всём, что было общего между ним и Аоем, о тех намёках, что Уруха старался игнорировать… эти намёки позволяли однозначно идентифицировать робкие поцелуи Аоя в щеки, тёплые объятия, «случайные» прикосновения рук, шёпот «Я люблю тебя» - за всем этим скрывалось нечто большее, чем Уруха позволял себе видеть. Всё, что Аой делал на протяжении многих лет… Уруха делал то же самое, втайне надеясь, что Аой раскроет его, и – одновременно, из страха быть отвергнутым – что Аой ни о чем не догадается. Тайна Аоя была тайной Урухи. Они оба стирали грань между любовью и дружбой с тех пор, как встретились. Но они ни разу не смогли посмотреть друг на друга с иной стороны. Согласно теории Рейты, это означало, что… Раскат грома заставил Уруху оторваться от созерцания собственных рук и увидеть вспышку молнии за окном; в ту же секунду начался ливень. Уруха смотрел, как потоки воды стекают по высоким фасадным окнам, как растворяются в дождливом улично мраке оранжевые огни аэропорта. Настоящий водопад обрушился с небес - финальный аккорд в череде серых, безрадостных дней. Он жил этой ложью так долго, что было практически невозможно понять или предположить что-то… но в том, что сказал Рейта, «возможно», была доля правды. Всё это было бессмысленно – и в то же время имело смысл. Если Уруха всегда боялся рассказать Аою о свои чувствах, значит, и Аой боялся признаться. Если Уруха сдерживался, значит, и Аой сдерживал себя. Их модели поведения, их тайны были настолько похожи, что это невозможно было больше игнорировать. Урухе пришлось дойти до края, чтобы ясно увидеть… то, что было прямо перед ним всё это время. Казалось, Уруха несколько часов смотрел на потоки воды, бегущие по стёклам, и смывающие всё, что он знал и чем был обеспокоен. Он собирался с духом. Он уже почувствовал решимость выяснить, что же Аой скрывал от него. Были ещё сомнения, что вот эта сложная штука под названием «надежда» всего лишь пытается в последний раз обмануть его. Это было рискованно, но Уруха просто не мог уехать сейчас, не узнав ничего. Он должен был знать правду. Не собирается ли он покинуть то, о чем мечтал всю свою жизнь? Или он поступает правильно, пытаясь забыть Аоя и всё, что с ним связано? Даже если мотивы Аоя были именно теми, что Уруха подозревал с самого начала - что Аой использовал его - и совсем не теми, в которых его пытался убедить Рейта, Урухе всё ещё необходимо было знать правду. Он зашел слишком далеко, испытал слишком сильную боль, выстрадал больше иных мучеников – так разве может правда причинить ему хоть сколко-нибудь ощутимый вред? Хуже уже не будет. Он улетит другим рейсом или попадёт в аварию – вариантов всегда множество, и, в конце концов, это не выглядит такой авантюрой, как попытка покинуть Аоя и растоптать все мечты. Его сердце всегда было на линии огня, висело на волоске. Он знал, что пришло время сделать последний выстрел, а потом надеяться, что пуля пролетит мимо. Уруха намотал лямки своей сумки на руку и потянул её за собой. Пришло время использовать шанс, который давала ему жизнь, ибо его будущее было под вопросом. Он стоял перед выбором: пустить свою жизнь под откос или воспользоваться теми возможностями, которые, если верить Рейте, были у него с тех самых пор, как они с Аоем встретились. Больше не было времени ругать себя за то, каким идиотом он был, потому что он уже выходил из стеклянных дверей навстречу ливню, не заботясь о том, что непременно промокнет. Его больше не волновало ни свой страх, ни вероятность отказа – сейчас, в конце, могло пройзойти что угодно. Он мог только проиграть, если бы уехал, не сказав ничего. Но они с Аоем не могли проститься друг с другом, потому что между ними было слишком много недосказанности, и Урухе было необходимо закончить то, что они начали. Это в равной степени могло быть как хорошим, так и плохим решением, но, по крайней мере, это было уже что-то. Да ни за какие коврижки он теперь не уйдет, не выяснив, не делает ли он сейчас самую большую ошибку в своей жизни. Он, наконец, решился, затаив дыхание, сделать шаг с обрыва и посмотреть, что произойдёт. *** Аой стоял у окна, наблюдая за оглушающе-сильным ливнем, который окутал соседние здания так, что те засияли в свете фонарей и уличной рекламы. Хмарь, предвещавшая дождь, наконец-то осуществила свою угрозу, и теперь с неба падала почти непрозрачная стена воды, которая лишь изредка освещалась яркими проблесками на фоне мрачного неба. Аой про себя считал время между вспышками молний и раскатами грома, следя за тем, куда движется центр непогоды; сейчас он медленно удалялся, унося с собой громы и молнии. Но ливень пока прекращаться не собирался… да, ему было еще долго идти. Аой увидел свое отражение на темнеющем окне, и увиденное ему не понравилось. Лицо было слишком бледным и изможденным, уголки губ печально опустились, брови хмуро изломились. Он казался призраком какого-то незнакомца – таким же, каким Уруха стал в конце. Так ему теперь и придется прожить всю оставшуюся жизнь? Блуждать по мрачным комнатам своего дома, искать что-то – и никогда не находить, задаваться вопросом, что бы он мог сделать по-другому, мучиться неизбывными сожалениями… Прошло всего несколько часов после ухода Урухи, но уже теперь будущее Аоя четко просматривалось. У него не хватало силы воли, чтобы заняться чем-то другим, кроме как стоять у окна и думать о том, что бы могло остановить Уруху… что бы могло унять всю их боль и превратить ее в нечто более приемлемое. Было уже далеко заполночь, но ему казалось, что сон больше никогда не придет к нему. Он был как никогда бодр и как никогда измучен раскаянием – таким сильным, что его чуть не тошнило. Разочарованно-хмурый вид Урухи, когда он встал, чтобы уходить; его мимолетный взгляд, полный надежды, как будто он ждал, что Аой остановит его; его аромат, окутавший их, когда они обнимались в последний раз; его спина, становившаяся все меньше и меньше по мере удаления от Аоя - Уруха буквально сбежал, чтобы не было заметно горя в его глазах. Эти воспоминания проигрывались в голове Аоя снова и снова, пока он не понял, что так скоро сойдет с ума. Уруха действительно ушел. Это казалось невозможным, но это произошло. Это произошло на самом деле. Все звонки, потоком шедшие от взволнованных согруппников, лишь подтверждали правду, от которой Аой и сам хотел бы сбежать. Уруха ушел из их жизней, даже не оглянувшись. Уруха никогда не вернется; впервые в жизни Аой остался в полном одиночестве. Еще один невозможный вариант развития событий, который воплотился в реальность, пробившую его грудь насквозь и пробудившую от того безумного сна, где он долгие годы жил вместе с Урухой. Как же все это смешно. От этой мысли Аой громко захохотал, понимая, что выглядит абсолютно сумасшедшим… но ему было наплевать, потому что некому было сейчас увидеть его. Он ненадолго прижал ладонь к холодному стеклу окна, а потом стал смотреть, как медленно исчезают отпечатки пальцев, оставленные им. Они были свидетельством того, что он все еще жив, пусть даже в данный момент он чувствовал себя совершенно безжизненным… или, по крайней мере, наполовину мертвым. Их детская «вечная» клятва на мизинцах теперь казалась еще большим сном, чем та жизнь, в которую он вступил пару часов назад. Вечности не существует; он бы избежал многих неприятностей, если бы понял это раньше. Его жизнь без Урухи только началась, но он уже не мог выносить окружавшую его пустоту… и тоску, которая только углубилась теперь, когда Уруха был в сотнях километров от него. Аой сидел, смотрел, как яростный поток заливает улицы, и думал. Его желание к Урухе не уменьшилось ни на йоту, наоборот, лишь сильнее запульсировало в его венах; он даже засомневался, сможет ли когда-нибудь проснуться и обнаружить себя прежним, ну или, по крайней мере, перестать ощущать это болезненное томление. Наверное, он всегда будет чувствовать себя так, словно парит вне собственного тела, наблюдая за тем, как оно само по себе принимает неверные решения и совершает ошибку за ошибкой. Даже когда Уруха обнимал его в аэропорту, испуганными глазами умоляя Аоя остановить его, сказать что-нибудь, чтобы ему не надо было уходить… даже тогда Аой не смог заставить себя произнести ни слова. Ужасные сомнения не дали ему сделать ни шага и только увеличили вред от их общей ошибки. На самом деле Уруха не хотел уходить… он решил уйти только потому, что подумал, будто сможет начать все сначала и построить себе новую жизнь – но Аой видел, что и это желание было не совсем искренним, ведь лишь с Аоем Уруха привык долго и тесно общаться. Аой чувствовал то же самое; для него отпустить Уруху было словно… отрезать собственную руку или ногу. Они были так привязаны друг к другу и так обособлены от всех остальных, что расставание было смерти подобно. Нельзя разделить две половинки одного целого, не разрушив это самое целое. Аою казалось, что пропала огромная часть его самого, и эту пустоту не мог заполнить никто, кроме Урухи. Дождь снаружи продолжал громко барабанить; Аой отвернулся от окна и оглядел пустое пространство своей одинокой квартиры. Были включены только светильники в гостиной и спальне, которые озаряли его дом тусклым оранжевым светом; несколько последних ночей им почти постоянно светились его окна, если он вообще давал себе труд зажечь лампы. Он уже собирался выключить весь свет и пойти в постель, - даже если пока для него это означает лишь лежать под одеялом и часами смотреть в потолок, - когда услышал шум у входной двери. Сквозь оглушающую дробь дождя о стекло еле-еле различался непрекращающийся стук. Чуть пересев, Аой склонил голову и посмотрел на дверь, прислушиваясь к звукам в квартире. Он почти решил, что все себе сам напридумал, и во всем виноват ветер за окном, когда до него донесся еще один стук. К нему некому было стучаться в столь поздний час, он это знал – и все же кто-то определенно стучал. Нахмурившись, Аой оторвался от подоконника и пошел через всю комнату к двери. Но в нескольких шагах от нее он остановился – уже было отчетливо слышно, как в нее быстро и отчаянно колотят кулаком. Его сердце забилось с той же частотой, что и этот громкий стук. Из-за отчаяния, ясно слышимого в нем, Аою было страшно открывать дверь – может, там кто-нибудь знакомый хотел попросить о помощи или кто-то оказался в беде… хотя ни единого слова не доносилось с другой стороны. - Кто там? – Аой постарался перекричать громкий стук и шум дождя снаружи. Он подошел к двери вплотную, и его ладонь остановилась на ручке двери, когда он еще раз попросил человека за ней хотя бы представить себя. – Кто там? – еще громче крикнул Аой. Когда стук возобновился, Аой все-таки повернул ручку и приоткрыл дверь на пару сантиметров; однако, увидев, кто находился с другой стороны, он распахнул ее так широко, что она ударилась о стену и слегка отскочила. Беззвучное проклятие соскочило с его языка – в проеме стоял Уруха, мокрый и продрогший, словно ему всю дорогу пришлось бежать под дождем; один его кулак завис в воздухе, так и не успев еще раз стукнуть в дверь. Вообще-то Аой думал, что его и Уруху сейчас разделяют сотни километров. Какого черта он сейчас стоял в его дверях и трясся всем телом? Аой онемел от шока и уставился на Уруху широко раскрытыми глазами, не совсем понимая, что происходит. Дрожа от холодной влаги, пропитавшей всю одежду насквозь, Уруха медленно отпустил руку и так решительно посмотрел на Аоя, что тот окончательно растерялся, не зная, что ему надо говорить или делать. Влажные волосы Урухи колыхнулись, когда он бросил еще один взгляд сквозь потемневшие пряди, заколебался на секунду, а потом без предупреждения – да и вообще без единого слова! – швырнул на пол сумку, которую до того прижимал к себе, кинулся вперед… и Аой как-то внезапно обнаружил в своих руках мокрого и дрожащего Уруху. Аой ошеломленно посмотрел на друга, когда тот крепко обнял его, и чуть не задохнулся - Уруха обхватил его лицо ладонями и впился поцелуем в его губы. Аой заморгал в замешательстве, его пальцы сначала сгребли бесплотный воздух, а потом неуверенно легли на спину Урухи; сейчас его целовали так же жадно и страстно, как он сам целовал Уруху на пляже. При первом же прикосновении губ Урухи все мысли Аоя куда-то испарились; он превратился в голые ощущения – дрожь прижимавшегося к нему тела Урухи, холодная вода, просачивавшаяся сквозь его собственную одежду… на что ему, если честно, было плевать. Единственное, что он смог заметить – Уруха целовал и обнимал его так, словно скоро должен был настать конец света, и им предоставили последний шанс побыть вместе. Прошло всего несколько секунд, показавшихся, однако, Аою целой жизнью, прежде чем Уруха оторвался от него и нашел глазами его пристальный, полный желания взгляд. Лицо Урухи было алым от румянца и мокрым – от дождя, от слез или от всего сразу; его ладони прижимались к лицу Аоя нежно, но с каким-то отчаянием. Уруха по-прежнему молчал. Его большие пальцы ласкали скулы Аоя, а глаза все продолжали свой безумный поиск, как будто он боялся, что Аой в любое мгновение может его оттолкнуть. Рот Аоя застыл в форме буквы «О», брови приподнялись, отражая непритворное изумление случившимся, но Аой не сделал ни единого движения, чтобы выпустить Уруху из объятий: напротив, его руки неосознанно сжались вокруг любимого. - Уруха… что… - грубовато-хриплым голосом еле выговорил Аой после нескольких секунд затрудненного дыхания и попыток собрать разбежавшиеся мысли воедино… сложить в сознании целостную картину. Аой убрал руки со спины Урухи только для того, чтобы отвести мокрые волосы от его лба и с молчаливым вопросом заглянуть в его глаза. Что сейчас произошло? Зачем Уруха это сделал? Он совсем запутался из-за этой дрожи пальцев Урухи, прижимавшихся к его лицу, и этого странного взгляда, никогда им раньше не виденного. Именно его Уруха всегда пытался скрыть от Аоя… именно эту загадочную вспышку он постоянно старался как можно скорее погасить. Но сейчас она жарко и яростно пылала во взгляде Урухи, она была выставлена на всеобщее обозрение, и она была… Глаза Аоя расширились от понимания того, чего он лишался все эти годы. Слепой идиот. Так вот что Уруха все время прятал. Так вот что так долго его беспокоило. Сейчас в виде этой отчаянной страсти Урухи перед Аоем предстала причина всех их заблуждений и ненужных страданий. Словно пелена упала с его глаз, когда он внимательно всмотрелся в пылавшее лицо Урухи, на котором были написаны все его эмоции. Аой почувствовал, как от замерзших рук Урухи по всему его телу разносится слабость - от этого неожиданного озарения, от шока, от неверия. Последний кусочек паззла встал на свое место, когда Уруха подтвердил то, о чем Аой уже успел догадаться. - Я не смог этого сделать. Я должен был узнать, - прошептал Уруха дрожащим голосом, видимо, и сам напуганный своими действиями. – Я не смог уехать, не узнав, Аой, - удивительно, как при этих словах колени Аоя не подогнулись, и он не рухнул на землю… хотя ничего удивительного – Уруха цеплялся за его рубашку, и Аой крепко обнимал его в ответ, беспорядочно целуя в светлую макушку, в виски, в щеки, в мягкие губы, - всюду, куда мог дотянуться. - Как ты понял? – выдохнул Аой рядом с щекой Урухи. – О боже, Уру, как? – Аой еще теснее прижал к себе Уруху, боясь отпустить, боясь, что ему все это лишь приснилось – ведь именно этого он хотел всю свою жизнь. Было невероятно трудно поверить, что это действительно происходит, что его неизбывная мечта воплотилась в реальность… что теперь до нее можно дотянуться и дотронуться. Он мало что понимал, не мог толком ничего осознать, но это не мешало ему обнимать и зацеловывать Уруху до бесчувствия, исступленно молясь всем богам сразу, чтобы это не было еще одним бессмысленным видением. Он, как мантру, повторял лишь одно: «Пусть это будет по-настоящему». Пожалуйста… он не заслужил этого, но, пожалуйста… - Просто я наконец-то увидел то, что все это время было прямо перед моим носом… - голос Урухи не переставал дрожать, пока он это говорил. Он сам боялся смысла своих слов, боялся этого признания. Аою было страшно не меньше, чем Урухе – и в то же время он чувствовал невероятное облегчение. Они, двое идиотов, так долго ждали и страдали в одиночку только для того, чтобы понять, что все было напрасно… это чувство невозможно было описать словами. Аой подумал, что человеческий язык бессилен объяснить, какое ощущение свободы поднялось в нем после признания Урухи, какое негодование на свою слепоту обрушилось на него и какую нежность он почувствовал к Урухе в своих руках. Этим водоворотом эмоций почти невозможно было управлять, но несмотря на это безумие, он все же смог выдавить из себя пару слов. Он обнял Уруху так сильно, что даже испугался - не сделал ли ему при этом больно. - Что же тебя так задержало? – прошептал Аой в ухо Урухе, и пальцы того с силой впились ему в плечи - от невыразимого облегчения. *** Сердце тяжело и неровно колотилось в груди Урухи, так, что ему казалось – еще чуть-чуть, и он упадет в обморок: Аой крепко прижимал его к себе, и те губы, о которых он так долго мечтал, целовали каждый сантиметр его лица. Уруха не мог поверить в происходящее, в то, что теперь Аой прикасается к нему именно так, потому что хоть раз в своей жизни он сделал что-то правильно; Уруха цеплялся за Аоя с такой силой, словно его жизнь зависела от этого. - Что же тебя так задержало? – Уруха еле смог различить эти слова Аоя сквозь туман окружавшего его смелого желания. Он знал, что сейчас, взъерошенный, промокший насквозь, выглядит смешно, но он просто не смог сдержать унизительной истерики. Он с трудом понимал, как у Аоя хватило наглости спросить, что его так задержало. Между прочим, Аой показал себя не меньшим тормозом – скорее, даже наоборот, ведь именно Уруха первым решился разобраться в той ерунде, в которую они оба вляпались. Теперь он все понимал. Он безо всяких уточнений осознал, что Аой испытывает к нему. Происходящее окончательно стало на свои места. Ему хотелось рассказать о куче всяких разностей, он запланировал долгую прочувствованную речь, чтобы выяснить наконец, что же Аой скрывал от него; но когда дверь распахнулась, и он увидел перед собой Аоя, его эмоции вышли из-под контроля. Он испугался открыть рот, чтобы снова все не разрушить, как это уже столько раз бывало; так что его чувства вместо бесполезных слов вылились в этот яростный рывок к Аою. Наверное, это и было самым лучшим, что он мог сделать в данной ситуации. Слова их никогда не приводили ни к чему хорошему. Отчаянный поцелуй Урухи был тем единственным объяснением, в котором Аой нуждался после своего долгого блуждания во тьме. Тактика Урухи оказалась незапланированной, неуклюжей и все же… идеальной. - Что меня так задержало? Что меня задержало?! – заорал Уруха. Чужой рот приглушил его крик; Аой снова принялся его целовать, так что теперь у Урухи получалось скорее невнятное хныканье, чем членораздельная речь. – А почему ты никогда мне ничего не говорил? Почему ты не сказал мне?! – как только губы Аоя оторвались от него, Уруха снова закричал. Аой так тяжело дышал и смотрел на Уруху с таким голодом в глазах, что Уруха почувствовал непреодолимое желание осесть на пол. - Почему, Аой? – Уруха стиснул руку в кулак и стукнул Аоя по плечу – правда, совсем слабо, так что его рука бесславно соскользнула. – Почему ты был таким упрямым ублюдком? Идиотом? О боже, я почти ненавижу тебя за это молчание. Ты же давно мог все сделать сам, но нет, ты дождался моих действий! - чем дальше, тем больше Уруха повышал голос – от злости, от страсти… но когда он снова попытался ударить Аоя, тот быстро перехватил его руку и закинул ее себе на шею. Задохнувшись, Уруха покрепче ухватился за него: Аой, неожиданно приподняв его тело, прижал его к двери. Они принялись бешено целоваться, ладонь Аоя зарылась ему в волосы, слегка оттягивая голову назад. Все это казалось для Урухи чем-то нереальным, чуть ли не еще одним сном – разве что с гораздо более искренними, открытыми, ничем не сдерживаемыми эмоциями, чем он мог себе когда-либо вообразить. Это происходило по-настоящему; и невозможно было описать, какие бурные ощущения разносились по его телу. Его кожа горела в тех местах, в которых к ней прикасался Аой, а в губах от непрестанных поцелуев уже поселилось жадное покалывание. Он дышал так же тяжело, как Аой, жар их тел был почти невыносим. Все было спонтанным, диким и прекрасным. Их страсть была иступленной, почти грубой из-за того, что им приходилось так долго сдерживать ее. Она срывала все плотины, и Уруха знал, что они не смогут остановиться, даже если захотят. Их тела столько времени молили о высвобождении чувств, что теперь ничто не могло встать на их пути. Они нуждались в этом так же, как в воздухе для дыхания. - По той же самой причине, что и ты мне ничего не говорил, - прошептал Аой в подрагивающие губы Урухи. – Я всегда испытывал к тебе такие чувства. Просто не знал, как их выразить. Ты сводишь меня с ума, Уру, мне постоянно приходилось сдерживать себя рядом с тобой… и это было чертовски трудно, - зубы Аоя сжались, и он посильнее притиснул Уруху к двери, получив в ответ абсолютно дикий взгляд, лишенный всякого контроля. Они оба одновременно забыли о скромности и пристойности. К черту дружбу и мораль. Уруха хотел Аоя и собирался заполучить его во что бы то ни стало. - Больше я сдерживаться не буду. Если хочешь остановить меня, лучше оттолкни прямо сейчас – но я всю свою гребаную жизнь ждал этого, Уру… - Аой покачал головой. Уруха укусил его за нижнюю губу, провел пальцами по щеке, и его тут же одарили неистовым поцелуем, который он приветствовал всем фибрами души. Его тело пело, каждая клеточка плавилась под напряжением и становилась невероятно чувствительной к прикосновениям и ласкам. Никогда раньше в своей жизни он еще не чувствовал страсти, которая казалась бы ему такой естественной – и он уже успел полюбить это ощущение. Как будто все его прежние связи были лишь прелюдией к тому, что сейчас творилось с ним. Аой разорвал поцелуй, глазами умоляя Уруху не останавливать его, не разрушать то, что должно было произойти – по их воле или помимо нее, неважно. Хотя за все это время Уруха не сказал и слова против, да Аой и сам должен был догадываться, что ему незачем протестовать – только не тогда, когда именно этого он так долго ждал… слишком долго. - Скажи мне, - затаив дыхание, потребовал Уруха, и Аой приподнял его на себя так, чтобы он смог закинуть ноги на его стройную талию. – Скажи мне, - снова прошептал Уруха, прижавшись своим лбом ко лбу Аоя в зеркальном отражении того душераздирающего утра, когда они прощались друг с другом. Вот только на этот раз они, наоборот, приветствовали нечто новое, и этот жест был полон жадной страсти. Губы Аоя невесомо прошлись по губам Урухи, прежде чем он ответил. - Я люблю тебя, Уру, - при звуке этих желанных слов глаза Урухи замерцали. Наконец-то они значили именно то, о чем он всегда мечтал. В ушах Урухи зазвенело, и он покрепче вцепился в плечи Аоя. – Я чертовски сильно люблю тебя, - прошептал Аой. Потянув Уруху за волосы, он заставил его наклонить голову и подарил ему долгий глубокий поцелуй, на который тот ответил с не меньшей силой и желанием. Закрыв глаза, Уруха протяжно застонал, когда Аой вжался в него, буквально распяв его тело на двери. - Ты мой, - прорычал Аой, когда они, тяжело дыша, оторвались друг от друга. Дыхание Аоя невесомыми прикосновениями ласкало губы Урухи, и Уруха еле удержался от еще одного столь же безжалостного поцелуя. Будь у него такая возможность, он бы вечно целовался с Аоем. Его пальцы блуждали по лицу и шее Аоя, ласкали, ищуще поглаживали, желая дотронуться до каждой клеточки кожи, открыть ту часть тела друга, которая годами была спрятана от него. - Ты только мой. Слышишь меня? – непреклонно прошептал Аой, и по его лицу было ясно видно, что никаких возражений он не приемлет. Теперь отрицание их чувств находилось за гранью понимания Урухи, и он всей душой был согласен с Аоем; ему хотелось лишь добраться с ним до постели и наконец-то узнать все тщательно скрывавшиеся от него секреты. Он и так всегда принадлежал Аою. Он нуждался лишь в том, чтобы Аой это понял. Так что теперь Уруха хотел взять то, что с детства предназначалось ему. Он хотел заполучить Аоя именно в том смысле этого слова, в котором ему так долго отказывали. Аой принадлежал ему, он принадлежал Аою, и это не обсуждалось. - Я всегда был твоим, - отчаянно закивал Уруха, наслаждаясь тем, как ладони Аоя обхватили его лицо; его неровное дыхание внезапно снова оборвалось. Если бы этот поцелуй никогда не заканчивался, а Аой вечно продолжал бы вот так прикасаться к нему, он бы умер счастливым. Уруха всей кожей ладоней, прижимавшихся к спине Аоя, чувствовал вибрацию от его стонов, и это неимоверно усиливало остроту ощущений. - Как же сильно я люблю тебя, Аой… - эта фраза была последней, которую Уруха четко запомнил, прежде чем накал происходящего стал невыносимым. Остаток ночи затянулся страстной дымкой, немного прояснявшейся только тогда, когда ему приходилось отстраняться от губ Аоя ради глотка воздуха. После этих слов лишь имя Аоя в виде умоляющих стонов слетало с его губ, да и от Аоя было слышно только имя любимого, срывавшееся на рычание, когда страсть уж слишком сильно захлестывала их. Чувства взяли верх над ними, и сознание Урухи уже не воспринимало ничего, кроме необузданного желания Аоя. Вот и все, что имело для него значение… только «здесь» и «сейчас». Аою все-таки пришлось дать ногам Урухи соскользнуть с себя, чтобы позволить тому отлепиться от двери и пройти с ним вглубь квартиры. Сам Уруха уже был не против и пола прихожей, но Аой явно вознамерился добраться с ним до кровати в спальне – той спальне, где Уруха всегда мечтал остаться наедине с Аоем-не-другом. Совсем не другом… Они еле успели дойти до двери комнаты, как Уруха уже снова прилип к Аою, совершенно по-сумасшедшему целуя его. Его губы и руки старались успеть везде, его пальцы яростно сражались с воротничком рубашки Аоя, требуя еще больше голой кожи, еще больше тепла. Аой ногой захлопнул дверь за собой, ничуть не отставая от Урухи ни в плане поцелуев, ни в плане вездесущих рук. - Только не надо трахать меня лишь для того, чтобы трахнуть, Аой, - простонал Уруха в шею Аою. На его языке остался островатый привкус одеколона, когда он лизнул горячую кожу, прикусил ее и засосал, поставив первую отметку на том, кто отныне принадлежал лишь ему. Бедра Урухи нечаянно дернулись, столкнувшись с чужими бедрами, и он почувствовал, как руки Аоя снова подхватили его снизу. Но на этот раз он закинул на талию Аоя лишь одну ногу, потому что их резкие движения и остервенелые поцелуи просто не давали сделать ничего большего. «Не надо трахать меня лишь для того, чтобы воспользоваться мной. Возьми меня потому, что любишь меня, потому, что мы целую вечность ждали этой возможности телесно выразить собственные чувства», - именно это хотел сказать Уруха, но все слова куда-то делись, когда он бедром ощутил ту же желанную твердость, что и той ночью на диване. Именно к этому жару он тогда прикасался, заставляя Аоя непрерывно стонать. Явное доказательство того, как Аой хотел его. Этого было достаточно, чтобы Уруха снова почувствовал слабость в коленях. Хотя он и так знал, что Аой искренен… знал почти так же твердо, как силу своих собственных чувств. Между ними был далеко не просто секс – это было нечто невероятно огромное, созданное ими за годы нереализованных желаний, когда они отчаянно нуждались в том, чтобы придать материальности своим фантазиям. Их тела говорили громче любых слов обо всем том, что они никогда не смели сказать друг другу. Слова постоянно застревали у Урухи в горле, когда он пытался признаться Аою, но теперь им были не нужны слова. Уруха мог говорить с помощью своих губ, жадно впивавшихся в рот Аоя, с помощью рук, исследовавших каждый изгиб прижимавшегося к нему тела. Их действия были ничем иным, как воплощенными чувствами, к которым теперь можно было прикасаться и которые можно было познавать на совершенно новом уровне. Уруха даже представить себе не мог, что между ними все будет именно так. В его снах и мечтах все происходило неуверенно-медленно, так, как это описывается в романах и кинофильмах – и как-то слишком показушно и эффектно для того, чтобы быть реальным. Он совсем не ожидал, что все будет так открыто и страстно, хотя теперь ему казалось, что он должен был это предвидеть. Для людей, которые так долго прятали свои чувства, выражая свою привязанность лишь в невинных поцелуях и прикосновениях, они еще вели себя довольно сдержанно. Уруху поражало то, как они вообще умудрились добраться до спальни, не порвав одежду. Рубашка Аоя была стянута и отброшена в сторону, брюки с Урухи они тоже уже пытались стащить, но треска ткани до сих пор не раздавалось, что было ужасно удивительно для его затуманенного сознания. Он даже на секунду испугался, что сейчас проснется в полном одиночестве в своей холодной постели или на твердом пластиковом стуле в терминале аэропорта и поймет, что все это был лишь сон. Уруха выдохнул имя Аоя, когда с него наконец-то сорвали влажную рубашку, да так, что пуговицы поотлетали. Передернувшись, Уруха избавился от мокрой материи, прилипавшей к коже, и прижался к обнаженной груди Аоя. Разве они еще недостаточно сдерживались? Почему они должны после всех этих мучительных лет еще как-то осторожничать друг с другом? Уруха запрокинул голову назад и зарылся ладонями в мягкие темные волосы Аоя, несильно потянув их, когда губы Аоя спустились к его горлу, а их бедра продолжили тереться друг о друга. Аой слегка прикусил его кожу, в ответ его ногти прочертили алые царапины на сильных плечах, и это окончательно убедило Уруху, что все происходит наяву, что он действительно скоро окажется в одной постели со своим лучшим другом… хотя нет, теперь уже - любовником. Невозможное стало возможным. Когда руки Аоя начали расстегивать брюки Урухи, он издал низкий горловой стон. Где бы пальцы Аоя ни прикасались к его замерзшему телу, это место сразу начинало гореть. Уруха следил за каждым движением изящных ладоней и резко втянул в себя воздух, когда Аой, покончив со всеми застежками, принялся стягивать ткань с его бедер. Аой вгляделся в полные голода глаза Урухи, и его взгляд, отразивший не менее жадное желание, заставил Уруху вздрогнуть. Одним продуманным рывком Аой убрал досадную помеху в виде брюк, и Уруха еще сумел отпихнуть их подальше, прежде чем руки Аоя сомкнулись на его талии, снова прижимая их тела друг к другу. Ощущение от прикосновения обнаженной кожи к грубой ткани чужой одежды было почти невыносимым, и Уруха чуть не промахнулся мимо рта Аоя, когда тот обхватил его голову за затылок и притянул к себе для поцелуя. - Я бы никогда не стал этого делать, если бы не хотел этого всем своим существом, - прошептал Аой, и Уруха кивнул. Он знал. Раньше ему это было невдомек, но теперь он знал. – Только не пожалей об этом утром. Знай, я люблю тебя, Уру, и ты – мой единственный мир, - ладони Урухи все еще легонько дрожали, но теперь уже не от холода или страха, а от чистого желания. - Я решусь на этот прыжок в пропасть, будешь ты со мной или нет, - отозвался Уруха, обвивая руками уже успевшие вспотеть плечи Аоя. - Я всегда буду с тобой, - пообещал Аой; он зарылся пальцами во влажные волосы Урухи, притягивая его голову ближе, чтобы поцеловать. Лучшие друзья дали друг другу последнюю клятву в качестве друзей. После сегодняшней ночи все станет совсем по-другому. Раньше на одно маленькое изменение у них уходило несколько месяцев, а теперь всего несколько часов им хватит, чтобы никогда уже не вернуться к прежним отношениям. Это будет кардинальный поворот их судеб, их мир покажет им ту свою сторону, какой они никогда не видели раньше. Это будет совершенно новая жизнь, к которой им придется привыкать; им придется привыкать жить без той пелены на глазах, что мешала им смотреть друг на друга. Это будет совершенно по-новому, сложно – но очень волнительно, потому что их любовь была почти одного возраста с ними самими… какой же исход мог быть более естественным, чем этот? Уруха не думал о последствиях происходящего, о том, что будет после того, как они насытят свою столь долго сдерживаемую страсть. Ни одной лишней мысли не было в его голове – лишь прижимавшееся к нему тело Аоя, лишь сплетение их рук, лишь соединение их губ, лишь бесконечные поцелуи и ласки. Уруха уже понимал, что никогда не устанет от прикосновений Аоя, ведь он столько лет ждал привилегии наслаждаться ими без страха, безо всяких запретов. Урухе как-то удалось справиться с дрожью в руках, чтобы расстегнуть брюки Аоя и избавить его от еще остававшейся на нем одежды. На секунду Уруха замер, скользя оценивающим взглядом по телу напротив. Они и раньше видели друг друга обнаженными, но они никогда еще не раздевались друг для друга. И это привносило совершенно особое ощущение в возбуждение Урухи. Аой обнажился ради него. Слегка наклонившись, Уруха поцеловал Аоя в плечо, крепко обняв его, и зажмурился, когда губы Аоя в ответ осторожно коснулись его шеи. Короткий момент нежности, затишье посреди бури. А потом поток страсти снова увлек их за собой, и как-то внезапно Уруха оказался на кровати в ворохе багрово-алых простыней. Аой навис над ним, ни на секунду не разрывая поцелуя, возвращая ему такую же неуемную жажду. Они просто не смогут заниматься этим медленно, сейчас они неспособны на ласковые прикосновения, нежные поцелуи и сладкие словечки. Они слишком долго ждали и хотели друг друга. Как ни странно, несмотря на желание, перекрывавшее собой все остальные чувства, и то, что Аоя он знал большую часть своей жизни, какое-то волнение все еще плясало под кожей Урухи. Бедра Аоя опустились между раскинутых ног Урухи и потерлись, посылая искры удовольствия по всему телу. Наслаждение достигало даже кончиков пальцев. И как-то смешно было сознавать, что он нервничает рядом со своей второй половинкой, рядом с тем, с кем он вырос, с тем, в ком не оставалось для него ничего неизведанного. Но эта близость была внове для них, и Урухе приходилось насильно перебарывать бешеное биение сердца и успокаивать нервное трепетание пульса. Уруха оказался вжат в мягкие простыни, его рот безжалостно терзали, чужие зубы неосторожно прикусывали губы и язык, а руки Аоя каким-то образом успевали везде. Уруха неосознанно закинул ногу на его талию и коротко вскрикнул, откинув голову на подушки, когда Аой начал дразняще тереться об него. Его нервы были слишком натянуты, слишком чувствительны; он вцепился в ткань под собой, стягивая ее к себе каждый раз, как Аой кусал и целовал его шею. - Аой… - протяжно и низко простонал Уруха. Он еле успел поймать ртом воздух, когда рука Аоя проскользнула ему под затылок и приподняла его голову для нового поцелуя. Ладони Урухи взлетели от простыней к лицу Аоя, и снова между ними остались лишь жадные вдохи да пристальные взгляды сквозь полуприкрытые веки. Вены на шее Аоя напряглись и стали видимыми, и Уруха пробежался пальцами по ним; его глаза и губы искали что-то, за что можно было бы зацепиться, что могло бы удержать его на земле, потому что он чувствовал, как куда-то исчезает, как теряет последние крохи разума. Он до боли нуждался в Аое. Мышцы на животе сокращались в предвкушении, кожа горела, моля о прикосновении любимых рук и губ. Аой так непередаваемо-восхитительно тяжело дышал над ним, его тело мерцало в тусклом свете комнаты. Теперь Аой принадлежал ему. Лишь ему. Он повторял это про себя снова и снова, наслаждаясь каждым звуком этой фразы. - Ты доверяешь мне? – тихо спросил Аой. - Я никогда не переставал доверять тебе, - прошептал Уруха, только что сам неожиданно осознав правоту своего ответа. Он думал, что доверие между ними было сломано навсегда, но оно осталось таким же сильным, как и раньше, несмотря на все то, что произошло. Именно это доверие в конечном счете поколебало решение Урухи и заставило его сбежать из терминала прямиком в объятия Аоя. Он верил Аою точно так же, как во времена их детства, когда они прыгали с обрыва, взявшись за руки. Теперь их ждал совсем другой прыжок, и Уруха цеплялся за Аоя все сильнее, понимая, что все будет хорошо, пока Аой остается с ним. Пока Аой был рядом, он был способен абсолютно на все. Две половинки наконец-то стали единым целым. В глазах Аоя поочередно пронеслись облегчение и нескрываемое обожание – Уруха все еще доверял ему. В его взгляде затаились такие сильные чувства, что Уруха даже не смог полностью уловить их. А потом Аой страстно поцеловал его, приподняв от кровати и крепко прижав к себе. - Я люблю тебя… боже, Уру… я не уверен, что ты понимаешь, как сильно я тебя люблю, - прошептал Аой прямо ему в ухо, и Уруха затряс головой. Нежно поцеловав любимого в шею, он снова утонул в простынях, обнимая Аоя так, словно боялся расстаться с ним хотя бы на миг. - Думаю, что понимаю, - вот и все, что он ответил. Если Аой любил его так же сильно, как он сам любил Аоя… то Уруха точно знал силу этого чувства. Оно было похоже на свободное падение, когда земли нет в пределах прямой видимости. Время для слов закончилось, когда Аой с мучительно-медленной непринужденностью погрузил пальцы в тело Урухи. Уруха вцепился в плечи Аоя, напрягшись от этого ощущения чужого прикосновения между ног. Аой поцелуем заглушил его стоны и хныканье. И чистым наслаждением было чувствовать, как Аой сам толкнулся вглубь. Несмотря на совсем небольшую подготовку, проникновение было очень легким, и спина Урухи выгнулась дугой, когда Аой скользнул в него на всю длину. Уруха совсем не был готов к тому, что должно было произойти, когда решил показаться на пороге этой квартиры. Он собирался просто поговорить с Аоем, признаться ему, но не смог воспротивиться этому внезапному поцелую. Обо всем, что он когда-либо хотел сказать, безмолвно рассказали их тела и губы. Аой прекрасно все понял без слов. Да и слов было бы недостаточно, чтобы объяснить, что именно Уруха чувствовал… чтобы описать, как Аой сейчас зарылся лицом в его шею, задрожав, когда Уруха пригладил его волосы и провел ладонями вдоль всей спины. Эти их действия говорили обо всем, что только должно было быть сказано между ними. Желание вновь взяло верх над ними, и их движения снова стали страстно-отчаянными. Урухе еще никогда не было так хорошо. Его лучший друг занимался с ним любовью, и ему казалось, что его теперешние эмоции ничто не может превзойти. Мимолетное беспокойство растворилось в небытии – Аой был внутри него, над ним, слишком прекрасный и естественный, чтобы можно было чувствовать что-то кроме чистого удовольствия. - Люби меня, - простонал Уруха, и в ответ толчки Аоя резко ускорились. Простыни неприятно приставали к влажной спине, пряди волос падали на глаза и прилипали к коже… правда, Аой как-то сумел отвести их, чтобы беспрепятственно целовать его в лоб и виски. Но все неудобства меркли по сравнению с тем, что творил с ним Аой. Уруха уже был на грани, а ведь они еще только начали. Казалось, у Аоя было такое же состояние, потому что он пытался спрятать свои тихие стоны в шею Урухи, пока движения его бедер все ближе и ближе подводили их к краю. Урухе необходимо было слышать Аоя, слышать все, что тот сейчас чувствовал, поэтому он зарылся руками в длинные темные волосы и слегка потянул, отводя лицо Аоя от своей шеи; стиснув ноги на его талии, он получил в награду низкий томный стон, слетевший с полных губ. Вдобавок Аой еще так эротично откинул волосы со своих полуприкрытых глаз, продолжая свои резкие толчки, что Уруха только чудом удержался… Только одна мысль сейчас пылала в сознании Урухи – это именно лицо Аоя сейчас над ним, это именно Аой сейчас занимается с ним любовью, это не сон и не фантазия, которые вечно пытался создать его разум в попытке заместить реальность. Это и есть реальность. Ладони Урухи выпутались из волос Аоя и опустились на твердые мускулы его плеч, прочувствовав их напряжение от того, как Аой опирался на локти, нависая над ним, и как отчаянно пытался не кончить слишком рано. Они оба старались продлить это как можно дольше, хотя знали, что это уже невозможно – так близко они подошли к концу. Непрекращающиеся искры удовольствия вспыхивали в животе Урухи и между бедер. Краем глаза из-за плеч Аоя Уруха как-то сумел уловить, что буря за окном все еще неистовствует. Она бушевала даже сильнее, чем прежде, но для них с Аоем сейчас существовала лишь их собственная буря из сплетенных рук и ног и рваного дыхания. - Уру, это… - выдохнул Аой в губы Урухе. - Знаю, - Уруха не дал ему закончить, потому что точно знал, что он имел в виду. Все это казалось чуть ли не чересчур великолепным. Стоны Урухи стали короткими и обрывочными, когда толчки Аоя превратились в невыносимо-резкие судорожные движения; уже нельзя было дольше терпеть. Уруха почувствовал руки Аоя у себя на талии и как-то внезапно оказался сверху, по-сумасшедшему быстро насаживаясь на него. Ему невыносимо хотелось зажмуриться в предвкушении экстаза, но он заставил себя смотреть на Аоя сквозь спутанные пряди волос. Ладони Аоя, лаская, придерживали его бедра; рот Урухи приоткрылся в немом стоне, и он уже больше не отрывал взгляда от любимого лица, искаженного страстью и от этого еще более прекрасного. - Аой… - еще успел произнести Уруха, остановившись на середине движения, когда оргазм насквозь прошил его тело. Это было самое неистовое удовольствие из всех, что он когда-либо испытывал. Раньше ему никогда не приходилось чувствовать такой безрассудной страсти, и осознание того, что он только что получил то, что всегда хотел… что он только что познал Аоя в последнем истинном смысле этого слова… еще больше усиливало его наслаждение. Положив ладони Аою на грудь, Уруха еще несколько раз двинул бедрами, пока последние отблески оргазма трепетали в его животе, и почувствовал, как Аой толкнулся к нему навстречу. Тепло его высвобождения заставило Уруху застонать, и еще один крохотный оргазм пронесся по его телу – такого у него еще никогда не было… он и не думал, что такое возможно. Но сегодняшняя ночь была просто предназначена дла открытия новых возможностей и познания неизведанного. После этой последней вспышки удовольствия Уруха просто не выдержал и рухнул на Аоя, сплетясь с ним в один мокрый клубок рук и ног, - и не было ничего совершеннее этого момента. Уруха уткнулся лицом в шею Аоя, слегка задрожав, когда его влажное вспотевшее тело снова начало замерзать. Наверное, Аой почувствовал эту дрожь, потому что он поцеловал Уруху в щеку, перекатился вместе с ним так, чтобы Уруха оказался на боку, и натянул на них обоих темно-алое одеяло. Уруха перевернулся на живот, наблюдая за тем, как Аой поудобнее устраивается рядом с ним. Когда Аой лег на его подушку – так близко, что их носы почти соприкасались, - Уруха нашел взглядом его лицо. Они все еще молчали, но это их нисколько не беспокоило. После этих долгих лет непонимания все невысказанные слова были для них настолько явными, словно они всегда их знали. Ладонь Аоя погладила спину Урухи и успокаивающей лаской скользнула на его талию – нежный жест, от которого его векам немедленно захотелось закрыться. Но он быстро распахнул глаза, ощутив знакомый страх того, что может снова проснуться в одиночестве, как множество раз в прошлом. Этот страх не давал ему спокойно погрузиться в дрему, хотя он точно знал, что теперь Аой не уйдет от него, что все хорошо и утром они обязательно проснутся вместе. Аой нахмурился, заметив это паническое движение, остановил свои поглаживания и притянул Уруху за талию еще ближе к себе. Поцелуй был долгим и глубоким; Уруха положил ладони на грудь Аоя, в ответ тот погладил его по бедру, и Уруха закинул ногу ему на талию. Руки Аоя с ленивой нежностью пробежались по очертаниям его тела, и только тогда Уруха стал снова ускользать в уютную сонливость. Они были инстинктивными, эти напряженно-неосознанные движения, с ними ему еще придется некоторое время бороться. Безусловно, он знал, что Аой не был похож на всех остальных. То, что сейчас произошло между ними, было гораздо большим, чем простое удовлетворение похоти, потому что Аой лежал рядом, шепча Урухе на ушко всевозможные словечки, заставлявшие его краснеть, делая такие обещания и признания, которые ему никто раньше не говорил. Уруха был безмерно благодарен самому себе за то, что он все-таки нашел в себе ту капельку смелости, которой им обоим в течение стольких лет не хватало. Все, что он когда-либо искал в своей жизни – ощущение быть желанным и любимым, - сейчас дарил ему Аой. Надо было просто опустить взгляд на их соединенные руки, чтобы увидеть это. - Я останусь с тобой, - тихий, дремотный голос Аоя был последним, что долетело до Урухи, прежде чем он провалился в глубокий сон в любимых руках, уверенный - когда он проснется, все будет так же. Судя по сумеречной полутьме в комнате, прошло всего несколько часов, когда Уруха проснулся от ощущения мягких губ, прижавшихся к его плечу, а потом с нарочитой медлительностью спустившихся вниз по спине. Уруха полусонно улыбнулся в подушку – губы поднялись обратно по его позвоночнику к шее, а потом тонкие пальцы убрали волосы с его лица. Аой, видимо, уже давно проснулся и теперь смотрел на него с нескрываемым желанием в глазах; Уруха уже предвидел, что этой ночью им как следует поспать не удастся. Уруха перевернулся на спину и перетянул Аоя на себя. В последовавшее за этим время Уруха смог познать Аоя с великого множества сторон, чего им не позволила их прежняя слепая страсть. Уруха понял, каково это – заниматься с Аоем любовью медленно, когда их рты ни на секунду не отрываются друг от друга. Их прикосновения стали нежнее, они исследовали те чувствительные местечки, которые пропустили из-за своего предыдущего бешеного взрыва. Их губы поклонялись, умоляли и отдавали до тех пор, пока они полностью не обессилели. Аой оказался потрясающим любовником, гораздо лучшим, чем Уруха себе мог представить; его внимательность поражала Уруху. Каждым своим прикосновением он показывал свое желание. Уруха даже и не мечтал о таком и не считал, что заслуживает такого совершенства. Целую ночь они провели, исследуя друг друга во всех возможных смыслах. Лишь под утро они буквально провалились в сон; темноволосая голова Аоя лежала на груди Урухи, а тот собственнически обнимал своего любовника за плечи. Своего любовника. Уруха сонно улыбнулся, позволив себе насладиться этой мыслью. Еще. Один. Раз.