Hatsu-Yume («Первый сон»)

Слезы падали на теплый бетон под ногами, глупые слезы, которые он тщетно пытался спрятать, закрывая руками лицо. Внутренне он сам себя проклинал за то, каким идиотом был, когда посмел мечтать о том, чтобы признаться в своих отвратительных, грязных чувствах к… к… Уруха почувствовал, как еще одна волна тошноты подкатила к горлу, когда он вспомнил лицо человека, перед которым его только что унизили. Из-за его любви к этому человеку в него полетели грубые неосторожные слова, о которых он теперь не хотел даже думать. Он ничего не мог поделать со своими чувствами… ничего не мог поделать с их безнравственностью и уродством… точнее, ничего не мог поделать с обществом, которое считало их таковыми. Он влюбился в парня и за это должен теперь вечно гореть в аду… а ведь он даже не испытывал к нему сексуального влечения: его мысли никогда не заходили дальше целомудренных поцелуев. И даже за это невинное желание его осудили. Вжав голову в плечи и упершись острыми локтями в коленки, он съежился на ступеньках своего дома, отчаянно надеясь, что мать не пойдет искать его на улице. Хватит с него на сегодня унижений. Влага постепенно высыхала на его щеках – только для того, чтобы смениться новыми солеными дорожками. На их взгляд еще и за это он был достоин осуждения и насмешек. Он ненавидел ржущие рожи и презрительные замечания, среди которых был вынужден проводить свою юность. Они все просто глупцы, такие же искусственно-пластмассовые, как бутылки из-под газировки, валяющиеся на каждом миллиметре улицы. Улыбки у них ненатуральные, да и сами они ненастоящие… серые обыватели, у которых нет ничего, кроме непомерно раздутого эго! Да, все они ненастоящие… все, кроме… Со стороны тротуара, эхом отражаясь от кирпичных стен домов, раздались звуки шагов, шагов медленных и чуть-чуть шаркающих, шагов, которые он уже успел выучить наизусть. Уруха слегка растопырил пальцы, закрывающие лицо, и его на мгновение ослепил солнечный свет, прежде чем он смог разглядеть Аоя, который стоял напротив, засунув руки в карманы, и сочувственно смотрел на него. Аой олицетворял собой все то, на что у него никогда не хватало смелости. Аой ни от кого не зависел. Аой всегда… заставлял Уруху чувствовать стеснение в горле и теплое покалывание на коже. Аой был единственным человеком, которому Уруха мог доверять в этом мире, потому что он был непохож на других – на тех, из-за кого Уруха только что так горестно рыдал. Его лучший друг был для него единственным якорем в бушующем море. У Урухи подскочил пульс: его сердце забилось чаще от того, как Аой смотрел на него - с участливым и нежным беспокойством. Уруха медленно отвел руки от лица, даже не стараясь вытереть слезы или спрятать красноту, которую, как он понимал, его глаза уже успели приобрести. Аой был его сильной половинкой, и за все время, что они знали друг друга, Уруха скрыл от него только одну вещь. Уруха плакал перед Аоем, рассказывал ему о своих тайнах, мечтах и тревогах, обсуждал с ним любые темы, начиная от первого сексуального опыта и заканчивая приготовлением спагетти. Лишь об одном он не осмеливался даже заикнуться перед Аоем – о чувствах, которые угрожали захлестнуть его, о чувствах, которые пугали его самого. Они были настолько сильны, что Уруха чуть не задыхался под их тяжестью. Он понимал, что больше ни к кому и никогда не почувствует то, что чувствует сейчас к своему другу… когда он впервые осознал это, то едва не рухнул на колени от зрелища раскрывшейся перед ним бездны. - Аой… - послышался жалобный страстный шепот с отзвуком рыданий. Аой тут же опустился на теплые бетонные ступеньки возле него и заключил Уруху в так хорошо знакомые ему объятия. Только в этом он и нуждался, чтобы воспрянуть духом, потому что руки Аоя были его единственным домом. Он чувствовал себя живым только тогда, когда Аой был рядом. Уруха уткнулся носом в шею друга, закрыв глаза. Теперь он был в безопасности, теперь можно было забыть о своих слезах и печали. Влажная щека прижалась к ароматной коже, и объятия стали еще крепче, утешая дружеской любовью. - Что случилось? – ласковые пальцы зарылись в шелковистые волосы, когда Уруха слегка отстранился. Его рот скривился от отвращения к самому себе, в глазах потух привычный блеск. - Меня отверг тот, кто мне нравился, - карие глаза встретились с дымчато-кобальтовыми, и Аой провел большим пальцем по щеке Урухи, не отнимая руки от его волос. Аой всегда был гораздо лучше него. Уруха передернул плечами, пытаясь изобразить на лице беззаботность, но его намерение с треском провалилось. – Хотя я все понимаю. Ну за что я могу понравиться? Я слишком другой… слишком… - Красивый, - тихо закончил за него Аой. Может быть, это было лишь воображение Урухи, но ему показалось, что пальцы в его волосах на мгновение сжались, прежде чем чужая рука аккуратно приподняла его лицо. – И если кто-то этого не понимает, то он тебя недостоин. Твое совершенство заслуживает только самого лучшего, - Уруха еще успел почувствовать, как заливается румянцем, когда произошло нечто невероятное… Отчего-то он задохнулся даже раньше, чем Аой наклонился и нежно припал к его губам. Уруха задрожал и мертвой хваткой вцепился в колени Аоя. Его разум оставался девственно-чистым, пока самые красивые губы на свете один за одним дарили ему целомудренные прикосновения. Чуть подольше задержавшись в последнем поцелуе, они осторожно отстранились друг от друга. Уруха медленно открыл глаза; порозовевшие губы все еще были слегка разомкнуты, щеки полыхали. Это был самый первый его поцелуй с человеком, которого он любил всей душой. Самый восхитительный и самый волнующий момент за всю его жизнь. Уруха улыбнулся; такого счастья он не испытывал с того самого дня, когда на ярмарке какой-то мальчишка хулиганистого вида затащил его, обезумевшего от страха, на чертово колесо. Пока они поднимались, Аой ни на секунду не отпускал его руку, зато с самого верха аттракциона Уруха смог разглядеть, как ему тогда казалось, весь мир. Раньше он смотрел на все лишь с высоты своего детского роста, и сейчас привычные вещи предстали перед ним в новом свете. Всё внизу казалось таким маленьким. Когда ветер высоты ударил ему в лицо, Урухе показалось, что он вот-вот взлетит, и он покрепче ухватился за ладонь Аоя. Уруха понял, что этот парень покажет ему те места, о которых он даже и не мечтал, и каждый день с ним будет похож на сегодняшний… будет совершенен. И он не ошибся. Они росли бок о бок, крепко держась за руки, чтобы случайно не потеряться. Им удалось остаться вместе, и Уруха надеялся, что ему никогда не придется отпустить руку Аоя. А первого поцелуя Урухи словно и не бывало – он растаял, как морозный узор на стекле под жаркими лучами солнца. Его милая красота уныло поблекла, когда Аой озорно улыбнулся и взъерошил волосы друга. Улыбка Урухи медленно увяла: он понял, что для Аоя этот поцелуй был совсем не тем, о чем уже успело по-глупому возмечтать его сердце. Земля ушла из-под его ног, когда в мгновение ока Аой вернулся к статусу лучшего друга. - Я рад, что смог заставить тебя улыбаться, - ухмыльнувшись в тот момент, Аой возвел вокруг себя стеклянную стену и даже не заметил этого. Урухе показалось, что его грубо выпихнули за невидимую границу. Теперь он мог касаться только холодного стекла, а сердце того, кто был там, внутри, стало недоступным, как бы отчаянно он к нему ни стремился. Ему принадлежала любовь его друга, но это была не та порочная любовь, которой он жаждал. Уруха с удовольствием разрыдался бы еще раз, если бы не мысль, что на сегодня с него достаточно чужой жалости. Слезы только для слабых, а ведь Уруха никогда не причислял себя к ним - хоть Аой и защищал его, отшивая придурков, которые иногда появлялись на его пути. Однажды отойдя от нормы, теперь он уже вряд ли к ней вернется – Уруха принял этот факт как данность и решил, что ему стоит начать избегать всех, кроме Аоя. Его улыбка делала Аоя счастливым – и Уруха из последних сил изобразил на лице какое-то ее печальное подобие, потому что он очень хотел видеть своего друга счастливым. Этот миг дал начало самой красивой лжи на свете, и сейчас Уруха был совсем не уверен, нужно ли ее прекращать. Он улыбался Аою, когда их ладони сплетались, и его сердце неслось вскачь. Он улыбался даже тогда, когда желание разъедало его изнутри. Самые близкие и самые далекие люди в этом мире, они осторожно танцевали друг с другом, больше всего опасаясь наступить партнеру на ногу. Уруха из них двоих был даже более осторожен, потому что один неверный шаг мог закончить их танец и оставить его посреди бального зала в одиночестве… брошенного на произвол судьбы. С того дня, как первый поцелуй определил дальнейшую жизнь Урухи, его желание к другу стало таким же сильным, как его любовь. Но как бы изощренно его ни терзала грязная жажда, Аой всегда стирал его грехи одним своим прикосновением. Да, их губы больше ни разу не встречались, зато объятий и поцелуев в щеку было предостаточно. Они не скрывали свою дружескую любовь, к ужасу и отвращению окружающих, потому что после их поцелуя уже больше ничего не имело значения - по крайней мере, для Урухи. За право хотя бы так быть с Аоем вместе он готов был биться до последней капли крови, а все остальные могли идти… лесом, если им что-то не нравилось. В мечтах Аой принадлежал ему. Пока продолжался их бесконечный танец, в котором нельзя было пропустить ни единого шага, Уруха сгорал в сладчайшей из агоний. *** Уруха вздрогнул и проснулся. Все то время, пока его глаза медленно привыкали к розоватому свету, заливавшему комнату, на его губах держался поцелуй из сна. Он расслабил руку, мертвой хваткой вцепившуюся в подушку под головой, и лениво поморгал, стараясь прогнать упрямую дремоту. Спокойный и прохладный утренний воздух чуть не убаюкал его снова, но, когда он нерешительно прикоснулся к своим губам и, зажмурив глаза, соскользнул пальцами вниз до подбородка, вся сонливость пропала, как не бывало. Это снова был тот сон, который преследовал его почти каждую ночь, как только он опускал голову на подушки. Этот сон, всегда один и тот же, немилосердно терзал его, не давая забыть… не давая даже попытаться сложить обратно кусочки его расколовшейся жизни – жизни, которой он жил до того дня. Он знал, что ему вечно придется мучиться таким вот страшным образом, и даже за гранью смерти ему не скрыться от своих видений. Никто не может побороть чувства собственного сердца. Оно бьется по своим законам, живет по своим законам и выбирает, кого ему любить, тоже по своим законам. И уж если ему захотелось Аоя… Уруха мог только по-рабски подчиниться ему. Уруха посмотрел на отблеск рассвета, слабо пробивавшийся из-под кружевных занавесок. Вчера он забыл подвязать их к стенам и открыть окно, как обычно делал каждую ночь. Он любил просыпаться, когда свежий морской бриз щекотал его щеку и играл с волосами, высвободившаяся из узлов белоснежная ткань развевалась на ветру, а солнце нежно, словно любимый, целовало его лицо. Хотя Уруха ничего не знал о настоящей нежности, потому что его чувства предназначались тому, кто не мог на них ответить – то есть, в общем-то, он плохо представлял, на что похож поцелуй любимого. Все остальные были лишь ничего не значащими суррогатами, и слово «нежность» для них являлось бессмысленным набором звуков. Уруха никогда не позволил бы никому из них то, на что имел право только… В ушах прозвучало произнесенное с презрительным негодованием имя Аоя, и Уруха отвел взгляд в сторону. Только тогда он понял, что друга уже рядом с ним нет. Кстати, это ведь именно из-за Аоя Уруха забыл вчера открыть окно и раздернуть занавески: эхо их битвы по поводу того, кто займет комнату с диваном в эркере и высоким арочным окном, все еще слабо носилось по дому. Небольшое окно другой комнаты даже не выходило на океан, что их обоих не устраивало. Голубое бунгало оказалось совсем непохожим на их белый викторианский домик. Ничто не могло сравниться с красотой их любимого пристанища, но им, тем не менее, пришлось занять другое место - их отпуск был ограничен по времени, да и главной причиной их пребывания здесь все-таки был океан, а не что-либо иное. Той ночью Уруха-таки выиграл их сражение, победно пригвоздив Аоя к кровати – хотя Уруха понимал, что ему просто позволили это сделать. Он был неотделим от океана, и как-то само собой разумелось, что Аою жизненно необходимо доставить Урухе эту скромную радость – оказаться настолько близко к воде, насколько это возможно. В обмен Уруха разрешил Аою спать рядом с ним. Они вообще большинство ночей проводили в одной постели, либо «валетом», либо каким-либо иным, порой – совершенно невообразимым образом. Уруха давно заметил, что гораздо лучше спится, когда рядом есть кто-то – и Аой лучше всех подходил на эту должность, потому что у него была замечательная привычка обнимать Уруху сквозь сон, а прохладными ночами – еще и заворачивать их обоих в уютный кокон из одеял. Уруха накрыл ладонью простынь рядом с собой, все еще хранившую тепло тела его друга; на соседней подушке все еще ощущался его неповторимый запах. Уруха прижимался щекой к этой подушке, пока рассветные лучи не добрались до кровати. Вздохнув, Уруха мазнул губами по подушке, мечтая о том, чтобы на ее месте оказалась гладкая кожа, сел, позволив простыни соскользнуть до талии, и посмотрел на постепенно светлеющее окно. Он догадывался, куда мог деться Аой в такую рань, и эта догадка заставляла его ласково улыбаться, пока он откидывал покрывало и вставал с постели. Шаги обнаженных ступней по деревянному полу были почти не слышны, когда он медленно шел через их маленький домик. На кухонном столе, стоявшем в эркере, Уруха обнаружил следы присутствия Аоя в виде пачки сигарет и чашки с остывшим кофе. Кофеварка все еще работала, и Уруха выключил ее, покачав головой на такую явную небрежность со стороны Аоя. Из окна кухни ему открывался прекрасный вид на пребывающие в вечном движении волны и солнце, только что выглянувшее из-за горизонта. Уруха вышел на веранду, окружавшую весь дом – в нее, также как и в балкон на втором этаже, они с Аоем сразу влюбились. Она была открыта морскому бризу, и первый же его резкий порыв полоснул волосами по лицу Урухи, почти заставив его пожалеть о том, что он не накинул на себя что-нибудь теплое. Но он мужественно напомнил себе, что днем станет гораздо жарче и что вообще-то ему нравится прохладный утренний ветер. Его предположение подтвердилось: он заметил в воде одинокую фигурку – маленькую тень на фоне величественного восхода. Улыбнувшись, Уруха спустился по ступенькам веранды к мягкому песку. Ухватившись за перила для равновесия, он на пару мгновений зарылся в песок пальцами ног, наслаждаясь его прохладной лаской, прежде чем продолжить свой путь к океану. Когда он подошел ближе к воде, то смог гораздо четче разглядеть Аоя. Было хорошо видно, как напрягаются сильные мускулы его спины, стремясь побороть натиск волн, как его широко расставленные ноги умело балансируют на доске, которую Уруха подарил ему несколько лет назад, когда их группа была в туре по другой стране – стране вечного солнца и самых высоких волн. Тем летом Аой оказался в собственном маленьком раю; тем летом не было человека счастливее Урухи. Казалось, их улыбкам не будет конца… Уруха прикусил губу. Он как раз дошел до кромки воды и теперь наблюдал за энергичными движениями Аоя. Уруха всегда любил наблюдать за Аоем-сёрфером. Особенно ему нравилось это тайное увлечение друга, когда тот раным-ранешенько потихоньку выскальзывал из дома, чтобы поймать волну, потому что это было поистине захватывающее зрелище – один Аой против беспокойного утреннего океана. Уруха медленно опустился на песок и, положив подбородок на колени, принялся следить взглядом за таким родным, уверенным в себе Аоем. Здесь, у океанских вод, Аой был дома – так же, как и Уруха. Это была одна из тех вещей, которая объединяла их вначале, единственное увлечение, которым они могли поделиться друг с другом. Аой пока не обнаружил Уруху и, скорее всего, вряд ли обнаружит в ближайшее время – его внимание было полностью поглощено волнами. Он откинул голову назад, и черные мокрые пряди хлестнули по загорелой спине с отчетливо видными мускулами. Проведя руками по воде, он сел на доске, выжидая. Сейчас океан полностью принадлежал Аою. Уруха чувствовал некоторую вину, наблюдая за ним без его ведома – Аой всегда замечал его, только уже выходя из воды с доской подмышкой. И в то же время Урухе нравилось, что Аой не знает о его присутствии, потому что тогда он опускал все свои щиты. Они с Аоем были самыми близкими друзьями, знали все друг о друге, делились всем, чем только могли – но внутри каждого из них оставался уголок, предназначенный только для него одного. Уголок, куда никому не было доступа, несмотря ни на какие прикосновения и взгляды, - нечто сугубо личное. И по утрам, когда Аой ускользал из дому, чтобы побыть наедине с волнами, у Урухи появлялась возможность разглядеть слабый свет этого уголка его души. Желание увидеть Аоя нагим и естественным, без маски рубахи-парня, без осторожничающих повадок, которые у него появлялись при общении не только с другими людьми, но даже и с Урухой – так вот, это желание перевешивало вину за вторжение в личную жизнь Аоя. Уруха как-то обнаружил, что мечтает о том, чтобы этот Аой, беззащитный и свободный от всего наносного, заменил собой того Аоя, который держит его в слишком безопасных объятиях, который смеется над его глупыми шутками и который постоянно старается откинуть его челку назад, когда напивается и пол уходит из-под его ног. Один Аой по-дружески любил его, был его лучшим другом, поверенным его тайн, а другой Аой, который сбегал с утра к своим обожаемым волнам, был тем человеком, с которым Урухе никогда не удастся быть вместе. Здесь Аой был полностью открыт; он мог вести себя сообразно собственным желаниям, когда думал, что рядом никого нет. Как только кто-нибудь появлялся поблизости, он сразу поднимал защитные барьеры, пряча свое настоящее «я». Уруха знал настоящего Аоя, ему Аой без колебаний показывал всего себя – но что-то в этом было не то, Уруха чувствовал какую-то неправильность, глядя в беспокойные обсидиановые глаза. Существовала та часть Аоя, которую он отчаянно пытался спрятать в те ночи, которые они проводили на маленьком тесном диванчике, когда Уруха целовал его в щеку и убаюкивал, разочарованного и страдающего, в своих нежных объятиях. Сначала Урухе было больно сознавать, что он не может заполучить себе всего Аоя. Как избалованный ребенок узнает, что ему нельзя купить все игрушки в магазине, так Уруха узнал, что ему нельзя добраться до всех уголков души Аоя, потому что по крайней мере один из них закрыт, и Урухе остается только с жадностью смотреть на него издалека. И пусть это была запретная зона, Уруха все равно отчаянно желал войти в нее. Он желал этого так, как не желал ничего в своей жизни. У Аоя, отбрасывавшего прочь свою защиту, был секрет, который у Урухи не было ни единого шанса обнаружить, как бы он ни искал. Это медленно убивало его изнутри – знать, что Аой что-то скрывает от него. Грустная правда, с которой Урухе со временем пришлось смириться. Давно уже следовало выселить на задворки сознания его невообразимую жажду к Аою и желание узнать то, что настоящий Аой считает достаточно важным, чтобы скрывать от Урухи. Потому что Уруха любил Аоя и видел, что Аой любит его как друга. Он решил довольствоваться этой разновидностью любви. Жизнь никогда и никого не ждет. Для нее не имеет значения, через сколько страданий ты пройдешь в надежде обрести счастье. В конце ты все равно обнаружишь, что время в песочных часах уже на исходе, осталась лишь одна, самая последняя струйка песка… а вся жизнь ушла на бесполезные поиски того, что сделало бы ее цельной. Именно так себя чувствовал Уруха. Он всегда искал что-то, что могло бы избавить его от чувств к Аою, но в итоге вечно оставался с пустыми руками, прикованным к несуществующей стеклянной стене. И что бы там Уруха себе ни воображал, его жизнь никогда не была абсолютно идеальной. Просто, чем встретиться лицом к лицу с реальностью и самому разбить ее на мелкие осколки, было гораздо удобнее придумать собственную мечту и жить в ней. Так Уруха и сделал. Он знал, что раздражает Аоя, когда погружается в свой мир, тонкий и прозрачный, как крыло стрекозы – но в этом мире Аой был с ним, Аой любил его так, как Урухе того хотелось. В этом мире… все было возможно. Просеивая песок сквозь пальцы, Уруха беспрепятственно наслаждался открывающимся ему видом на Аоя и океан. Нащупав в песке ракушку, он осторожно отчистил ее от грязи и с изумлением обнаружил гордое разноцветье красок, слабо искрящееся под неярким утренним светом. Розовый, бледно-пурпурный, кремово-белый смешались друг с другом в идеальной пропорции. Уруха сразу же понял, что она понравится Аою. В прошлом году он подарил Аою на день рождения самодельный браслет из ракушек, памятуя о его бессознательной любви к их собирательству, которая всегда у него просыпалась во время летнего отдыха на пляже. Правда, если Аой не знал, что с ними потом делать, и просто оставлял их валяться в сумке, то Уруха, стараясь мыслить креативно, долгими зимними вечерами мастерил из них какие-нибудь поделки – до тех пор, пока лето не забирало власть в свои руки. Например, Уруха украсил ими рамку, в которой стояла одна из любимейших его фотографий с ним и Аоем. По иронии судьбы сняли ее тоже на пляже, фотографом был Рейта. То был яркий ветреный день, они вовсю веселились вместе с группой, словно вернувшись обратно в детство. Кай безуспешно пытался построить замок из песка, а приливная волна постоянно смывала его в море. И даже то, что пес Руки носился кругом, пытаясь лакать мутную воду из грязных луж, не могло испортить им настроения. Да… это был один из лучших их дней вместе - не в качестве группы, а как обычной компании друзей, которые наслаждаются общением друг с другом и не устают веселиться. Они с Аоем наблюдали за серебристыми чайками, носившимися над водой, и гоняли птиц, когда те изредка опускались на старые деревянные колышки, служившие забором между пляжем и поросшей травой дорогой. Рейта, снимавший все подряд на свою новую цифровую камеру, сумел их ненадолго поймать, чтобы сделать фотографию. Теперь украшенная ракушками рамка стояла на музыкальном центре Урухи – одна из немногих, находящихся в прямой видимости. Остальные фотографии (к примеру, родственников, к которым Уруха не испытывал особой привязанности, но обязан был выказывать хоть какое-то уважение) были заставлены его любимыми снимками с семьей и друзьями. Эта их фотография с Аоем стояла отдельно от других. За их спинами сверкал песок пляжа, их головы соприкасались, их улыбки могли поспорить яркостью с солнцем, освещавшим их лица, их волосы – черные и светлые пряди вперемешку – плескались на ветру. И, хотя разница между ними была неоспорима, в чем-то они были неуловимо похожи, идеально гармонируя друг с другом. Это прямо-таки бросалось в глаза – как им хорошо, как они счастливы быть вместе. Может быть, именно поэтому эта фотография всегда была для Урухи одной из любимых… Когда Уруха поднял глаза от ракушки, которую бережно сжимал в ладони, то увидел, что Аой уже обнаружил его и теперь медленно выходит из воды. Волосы у него были мокрые, хоть выжимай, и широкая улыбка плясала на его лице. Наверно, пока Уруха предавался воспоминаниям, он поймал отличную волну; Урухе оставалось только пожалеть, что он пропустил это зрелище. Было просто потрясающе наблюдать за тем, с какой спокойной уверенностью Аой поджидал волну, заслуживающую его внимания. Изредка случалось и такое, что волна сбрасывала его, и Уруха тогда не мог сдержать смешка – Аой сразу же решительно забирался обратно на доску и продолжал свои попытки до тех пор, пока не добивался своего, даже если на океан спускались сумерки. Когда Аой подошел ближе, Уруха улыбнулся и протянул навстречу ему свободную руку. Остановившись напротив Урухи, Аой усмехнулся и сплел их пальцы вместе. Увидев, как Аой пытается балансировать с доской под одной рукой и с ладонью друга в другой, Уруха еле подавил желание сильным рывком усадить его рядом с собой на песок. - Не знал, что ты встал, - Аой тряхнул своей мокрой шевелюрой. Брызги воды, попав на руку Урухи и оставив за собой соленые дорожки на его коже, глухо закапали на песок. - Да ну? Ты же знаешь, что я всегда встаю в это время, - Уруха почувствовал, как Аой шутливо сжал его руку. – Вот значит, встал я, смотрю – тебя рядом нет, пошел искать… и что же я обнаружил? Что ты кинул меня ради океана! А я-то, наивный, думал, что это вообще-то моя прерогатива, - рассмеялся Уруха. Аой пожал плечами, как бы извиняясь за то, что был не в силах побороть себя… хотя Уруха и сам знал, что его друг не сможет воспротивиться такому искушению. - Извини, что меня не было там, чтобы выпихнуть тебя из постели, - поддразнил его Аой. Только тогда Уруха заметил довольно большие синяки, испятнавшие гладкую, влажную кожу на животе Аоя, и виновато вжал голову в плечи, поняв, что было их причиной. - О боже, прости меня, Аой! Ты же знаешь, как я беспокойно сплю после долгого дня… а вчера как раз… - Был долгий день, - закончил за него Аой, поднося их соединенные ладони к своим губам и ласково целуя костяшки пальцев друга. Уруха почувствовал, как этот поцелуй молнией проскочил через его ладонь вверх по руке и огненным теплом разбежался по всему телу – точно так же, как и все те целомудренные поцелуи, которые Аой дарил ему раньше. Эти милые невинные жесты, демонстрируемые Аоем, выводили Уруху из состояния душевного равновесия, оглушая его водоворотом эмоций и оставляя в конце задыхаться под напором чувств. С тем же успехом Аой мог вводить ему какой-нибудь наркотик, эффект был бы один и тот же. - Я знаю, какой ты, - только и прошептал Аой. Уруха благодарно улыбнулся и похлопал рукой по песку рядом с собой. Разноцветная ракушка выскользнула у него из ладони и упала наземь. Глаза Аоя загорелись при виде этой ракушки, и он поспешно высвободил свою руку из пожатия. - Подожди, я сейчас только отнесу доску и сразу же вернусь к тебе, - предложил Аой. Когда Уруха кивнул, Аой взъерошил ему волосы и чуть ли не бегом припустил к деревянным ступенькам, ведущим от пляжа к бунгало, которые стояли на приподнятых платформах в некотором отдалении оттуда. Проследив за Аоем взглядом, Уруха начал приглаживать волосы обратно. Ему не очень-то нравилось, когда Аой вот так растрепывал их – не потому, что Уруха не любил чужие прикосновения к своим волосам, а потому что он чувствовал себя тогда эдаким «хорошим парнем». А Уруха не был «хорошим парнем», он был лучшим другом Аоя - и не хотел, чтобы это покровительственное отношение Аоя вставало между ними… он хотел, чтобы между ними была лишь их собственная, полуинтимная близость. Конечно, их связь никогда не выйдет за рамки дружбы, но зато Аой, по крайней мере, не боится подпускать к себе Уруху и показывать ему, как сильно заботится о нем. Для посторонних это могло выглядеть странно – то, как они вели себя друг с другом, - но Уруху давно уже перестали волновать мысли чужих людей… в тот день, когда Аой поцеловал его. Эти моменты, когда Аой ерошил его волосы, напоминали Урухе о том, как небрежно Аой отнесся к их поцелую, снова оттолкнув его на прежнюю дистанцию. Как будто протянул Урухе желанное сокровище и сразу же отнял его, спрятал вне пределов досягаемости. Он не любил думать о тех минутах… только о поцелуе… а не об их отчуждении. В своем мире фантазий он мог все перекроить по собственным лекалам – и он просто стер последнюю сцену из казавшейся идеальной картины. Буквально через пару минут Аой рысцой спустился обратно по ступенькам; шорты, в которых он занимался серфингом, не успев высохнуть, тесно облепили его ноги. К ужасу Урухи, он зачем-то накинул белую футболку. Уруха не мог отказать себе в удовольствии поблуждать взглядом по загорелому полуобнаженному телу Аоя, когда бы ему ни предоставлялась такая возможность. Хотя потом, когда они вернутся домой на обед, Аой ляжет вниз животом на кровать, которую они скорее всего будут делить друг с другом весь отпуск, или на шезлонг, который стоит на их прекрасном балкончике, и позволит Урухе утешить обгоревшую кожу и ноющие мышцы бальзамами и маслами, привезенными им с собой. Все те маленькие несовершенства, которые появлялись на коже Аоя, делали его еще более совершенным в глазах Урухи, когда его ладони нежно скользили по этой коже. Только в такие моменты Уруха мог изучать тело Аоя и по-настоящему прикасаться к нему, только в такие моменты ему было разрешено ласкать своего друга. Эти же моменты были и самым большим распутством, которое он мог себе позволить. Он всегда старался изгнать из своих мыслей фантазии об Аое, похотливые картинки и сценарии, но с каждым днем ему становилось все труднее и труднее подавить страсть, которую он чувствовал к своему самому близкому другу. По многим причинам это было неправильно, но Уруха с радостью отправился бы в ад, если бы ему разрешили не обрывать жаркие мечтания, терзавшие его разум. Если бы ему позволили в те моменты, когда он прикасался к Аою, притворяться, что это нормально – фантазировать о совсем других прикосновениях к своему другу… то он с удовольствием бы сдался тем демонами, которым так понравилось насмехаться над его бедным мозгом. По крайней мере, его любовь к Аою не была безнравственной или нечистой… любовь, которую он чувствовал к Аою, настолько отличалась от обычной похоти, что Урухе казалось самым правильным на свете заботиться о своем друге так, как он это делал… конечно же, не принимая во внимание некоторые грязные мыслишки, изводившие его. Единственная неправильность заключалась в том, что желание неизбежно шло рука об руку с любовью. Ведь секс есть способ физического выражения любви – как ни крути, а все-таки нематериального чувства. С помощью секса любовь дарят не душе, но телу, которого можно касаться, которое можно целовать… которому можно поклоняться. Секс влюбленных отличается от любого другого секса. Но Аой не был влюблен в Уруху и воспринимал его только как друга. Между ними были лишь односторонние чувства, а ведь для выражения телесных эмоций необходимы чувства двух людей. Уруха никогда не ощутит прикосновений Аоя-любовника и покинет этот мир, так и не познав Аоя во всех смыслах этого слова. Эта мысль причинила ему такую сильную боль, что он вынужден был отвернуться от Аоя, опустившегося рядом с ним на песок. Уруха вздрогнул, когда Аой сначала погладил его по руке, а потом приподнял его ладонь так, чтобы стала видна ракушка. Гулко сглотнув, Уруха позволил Аою забрать эту ракушку, так и не посмотрев в его сторону. Он, не отрываясь, наблюдал, как солнце карабкается вверх по небу, приближая конец утра. Только когда он смог справиться со своими эмоциями и надеть на лицо маску с теплой дружеской улыбкой, он повернулся обратно и увидел, что Аой вертит ракушку в руках, наслаждаясь тем, как солнечный свет играет на ее разноцветной поверхности. - Это тебе, - прошептал Уруха безо всякой на то нужды. Они оба знали, для кого она предназначена. Обнаружив какую-нибудь красивую ракушку, Уруха всегда дарил ее Аою как маленький знак внимания. - Она прекрасна, - ответил Аой, водя пальцами по гладким стенкам. – Это так странно… - Аой наконец-то перевел взгляд на Уруху и улыбнулся. – С тобой одним я чувствую себя так уютно. Ты один полностью меня понимаешь… с тобой одним мне нравится проводить все свое время. Ты знаешь обо мне абсолютно все. Кого-нибудь другого я бы за это возненавидел, но с тобой… это кажется естественным. Я так ни о ком больше не заботился, - глаза Урухи моргнули и остановились на безупречных руках Аоя, лениво поигрывавших с ракушкой; слабая улыбка тронула его губы. - Почему же это странно? – тихо спросил он. Аой потряс головой, словно желая взять обратно свои слова… или унять беспокойство Урухи. Причина этого ощущения «странности» заключалась в том, что их тесная близость казалась неестественной и ненормальной за пределами окружающей их маленькой сферы общения. Уруха знал, что неодобрительные взгляды и комментарии все еще задевают Аоя, как бы он ни старался загладить их. Что ж, главное – Аой был достаточно сильно привязан к нему, чтобы оставаться с ним рядом, и лишь сильнее стискивал руку Урухи, когда кто-то в очередной раз понимал их неправильно. - Это вовсе не странно, - выдохнул Уруха, пододвигаясь поближе к Аою и обнимая его. – Мы - две половинки одного целого, - Уруха первым рассмеялся над этим затасканным выражением, почувствовав себя глупо из-за того, что оно соскользнуло с его губ. Но его тут же перестало это волновать, когда Аой обнял его в ответ и рассмеялся вместе с ним. Уруха только понадеялся, что Аой не заметил влагу, выступившую в уголках его глаз от того, насколько искренними были для него самого эти слова. Он почувствовал, как Аой кивнул, и облегчение пронеслось по его телу. - О чем ты мечтаешь, Аой? – прошептал Уруха в шею Аоя; его приглушенный голос был еле слышен. Он положил подбородок на плечо друга и украдкой вытер с уголков глаз свою глупость. В такие моменты он ненавидел себя… в моменты, когда его желание недоступного становилось настолько сильным, что эмоции начинали просачиваться через все возведенные барьеры. Пока Аой оставался слепым к тем чувствам, вокруг которых Уруха воздвиг непреодолимую стену, он мог продолжать любить его на расстоянии. Пока Аой оставался рядом с ним, он мог вынести болезненную реальность. - О чем я мечтаю? – задумчиво переспросил Аой, и, хотя голос его был спокоен, Уруха почувствовал, как он напрягся в его руках. – Не знаю… довольно о многом, - неопределенно ответил он. Уруха разорвал их объятия и поймал беспокойный взгляд Аоя, казалось, снедаемый какой-то тревогой. Уруха нахмурился. - Что-то не так? – прошептал Уруха, с заботой дотрагиваясь до щеки Аоя. - Ничего… ничего, - на губах Аоя возникла ободряющая улыбка, и Уруха в замешательстве опустил руку. - Почему ты спросил меня об этом? – с любопытством спросил Аой. – А о чем ты мечтаешь? Уруха открыл и сразу же закрыл рот, переведя взгляд с пронизывающих глаз Аоя на океан. Однажды, когда они стояли у кромки воды, Аой сказал, что сейчас они находятся ближе всего к бесконечности. Океан вечен. А они… они, живущие одну человеческую жизнь, для него, наверное, кажутся лишь крохотными песчинками. Им отмерено слишком короткое время, и если не прожить его в полную силу… другого шанса уже не представится. Уруха хотел жить полной жизнью с Аоем. Но все, что он делал сейчас – стоял, разрываемый между стремлением к несбыточному и воображаемой мечтой… эта его жизнь состояла из самых ненавистных ему вещей. Может быть, именно поэтому их с Аоем так тянуло к океану – он представлял собой нечто такое, к чему все хотели бы прикоснуться… нечто невидимое и неосязаемое, что люди зовут вечностью. - Я мечтаю о том, чего у меня никогда не будет, - тихо ответил Уруха и закрыл глаза от острой боли этих правдивых слов. Аой прижал ракушку к его перевернутой ладони и сомкнул его пальцы поверх нее, словно в знак молчаливого принятия того, чего ему никогда не будет дано постичь. На фоне темных сочувствующих глаз Аоя и его нежных прикосновений мечты Урухи казались жестокой насмешкой. Он был одинок в своих страданиях.