Захватчики

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Шерлок Холмс (Андрея Кавуна)

Основные персонажи:
Джон Д. Уотсон, Майкрофт Холмс, Марта Хадсон, Питер Смолл, Тадеуш Шолто, Шерлок Холмс
Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Юмор, Даркфик, Пропущенная сцена
Предупреждения:
Смерть второстепенного персонажа
Размер:
Драббл, 14 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Чеховские фантазии в пределах серии "Камень, ножницы, бумага" и просьбы "схожей бы показалась тема приключений (злоключений) д-ра Ватсона в Афганистане, например. Викторианские времена или современная интерпретация. Что-нибудь неожиданное и экзотическое", но...

Посвящение:
Для **Hirudo**. Лишь в какой-то мере про Уотсона, лишь в какой-то мере про Афганистан, лишь в какой-то мере про оружие, не очень схоже и крайне по-любительски, но — вам. Захотелось так.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
МАТЕРЬ БОЖЬЯ, ДА ЧТО ЖЕ Я ТАКОЕ ТВОРЮ.

Возможно, читателям придётся вскрыть мой череп, чтобы получить ответы на вопросы вроде "Зачем ты начала это писать? О чём это вообще? Почему 15/17 текста не написаны, а приписаны?"

P. S. С первого ноября запускают повторный показ сериала, с чем я всех поздравляю.

**Предупреждение**:
Действие происходит в пределах второй серии и является её художественным пересказом. Действие начинается с вымышленной сцены — сразу после встречи с Майкрофтом и возвращения Холмса от Лестрейда. Имеется энное количество и других пустых домыслов.

**Предупреждение 2**:
Канонический Майкрофт, конечно же, не умеет перемещаться во времени и не знаком с Мориарти (и ещё много чего "не"), но на веселье с револьверами Лестрейда стоит обратить внимание.
30 октября 2014, 10:57
1

"Нас было двое, а у них были одни кандалы, одни, — пытается втолковать Уотсон миссис Хадсон, — а нас было двое, а у них одни кандалы, а нас — двое..." Доктор смотрит на домовладелицу умоляюще: вы такая хорошая женщина, замечательная, всё понимаете; понимаете же? Уотсон полулежит в кресле, развёрнутом от окна. Приступ застал его на пространстве между комнатой-кабинетом и дверью Холмса — очевидно, шёл с каким-нибудь очередным глупым вопросом, когда горе-ассистент переборщил с натрием со всеми взрывоопасными последствиями, и миссис Хадсон, взбежав по ступеням в разгар реанимационных мероприятий, возмутилась попытке перетащить бессознательного Уотсона в комнату, надушенную водородом, хотя мистеру Холмсу сам бог, или кто у него там, велел. Благо, что спускаться по лестнице гораздо проще, чем тащиться наверх. Сам Холмс, будто бы не слышавший о бессознательной памяти и будто бы не знавший о странной реакции доктора на светошумовые раздражители, теперь стоит рядом, со стаканом воды, и ждёт, пока у хирурга перестанут трястись руки. По крайней мере, в отличие от компаньона Холмс знает, что миссис Хадсон не оценит его стараний: она же такая хорошая женщина, замечательная, не поймёт ни черта — (Холмс с очень малой периодичностью бросает взгляды на длинное белое полотенце на подлокотнике, под рукой миссис Хадсон, положенное в некоторой степени брезгливо) — и до кандалов ей никакого дела, до Смолла и до всего вашего Второго Экспедиционного, покамест третьи, вторые и первые принадлежат земному миру, а не возведены Парижской Академией Наук в ранг созвездий. В отличие от компаньона Холмс знает, что добрые женщины слушают байки офицерчиков о прущих стеной арабах с саблями наперевес и глазами навыкате, чтобы повздыхать, восхититься и увериться, что вот он — мужчина, который через жизнь пронесёт её на руках, Господи, да вспомните хоть Шолто, сколько раз за день он намекнул, что заштопанный вами шрам на его лице — самое то, не уродливый и не холёный, и достаточно большой, чтобы издали дамам было ясно — герой Индийской кампании идёт, а вы, доктор Джон Дэ Уотсон, в Индийской кампании — ветеран и инвалид, которым скидки, ей это неинтересно, женщинам этого не нужно разве может когда она будет глубокой старухой и мучиться артрозом и ей захочется иметь под рукой аптечку которая при всём желании не сможет далеко убежать
Уотсон замолкает, кажется, засыпая, но на деле оказывается, что доктор так раз за разом теряет сознание. Единожды он тянется за стаканом — рука безвольно падает на подлокотник и миссис Хадсон испуганно вздыхает. Ей — в медицине несведущей — всё время чудятся некие мифические «осложнения», какие бывают при гриппе и грибке. Холмс-биохимик зачем-то поднимает стакан на уровень глаз, что характерно, наклоняя голову: на донышке, в толще отнюдь не кристально чистой воды поднимается и плещется по собственным законам хороший сгусток раскрошенных таблеток и ржавчины. Он бы трижды процедил. И прокипятил. А добрая женщина миссис Хадсон, растолкав бормочущего доктора, ежесекундно поправляя кудри, хлопая глазками и раскрывая свой хорошенький ротик в попытке поддержать разговор каким-либо шотландским междометием, по мнению Холмса, делает всё, чтобы Холмс выиграл воображаемое пари с воображаемым Уотсоном, миниатюрным воображаемым Уотсоном, помесью лепрекона с сомом и уховёрткой — забралась в черепушку, присосалась, откладывает личинки... Нет, конечно же нет, об Уотсоне так нельзя, даже не хочется так говорить. Уотсона нужно жалеть. С Уотсоном самим нужно озаботиться, а не позволять ему брать на собой опеку в угоду восстановления после посттравматического синдрома, который старше опекаемого лет эдак на четверть века, конечно. Начать следовало бы со стакана. Просто Холмсу иногда хочется что-то сказать, что-нибудь сделать — плоское, грубое «Уотсон, вы тупой. Миссис Хадсон нет до ваших россказней никакого дела, вы старый дурак, ринулись в пекло, руководствуясь принципами чести и доблести, а они взяли и госпиталь расстреляли — потом уже и ноги рубить, конечно» или на что там фантазии хватит.
Холмс зажмуривается сильно-сильно и замечает, что заваливается в сторону. Почёсывает подбородок и обнаруживает щетину — клок здесь, клок там. Надо же, как запустил.

— С-сп... С-са... — пытается сказать что-то Уотсон, дрожащими руками перехватывая стакан из рук странно остолбеневшего ассистента. — С-иб...
— Да-да, я понял, — отмахивается Холмс с некой космической — не от этого мира, откуда-то с созвездий — брезгливостью. — Это меньшее из того, что.

А впрочем, пустое. Всё пустое. И бриться, вообще-то, не для кого, разве что доставлять окружающим эстетическое удовольствие, чего Шерлок не любит с младых ногтей — не его была прерогатива.

— С-сп, — всё равно шипит доктор. — А... вы-ас не было, кстати.

Миссис Хадсон не одобряет того, как страшно уставился на доктора Холмс в следующий момент, словно смеет обвинять его в чём-то, в каком-то плохом детском вспоминании.

— Что, меня? — вопрос дрожит и срывается на опиумный фальцет: — Где?
- В-вы... Зде-где-ште... — Уотсон почти уходит в свои мысли, и оба Холмс с миссис Хадсон одёргивают его обратно в момент.

Придя в себя, Уотсон обращается именно к Холмсу. Миссис Хадсон, якобы готовившаяся слушать, прильнув к подлокотнику кресла, выражает недовольство содержательностью их разговора так же, как и общим переводом внимания, что выражается в сведении своих тонких изогнутых бровей на переносице и сцеплении в замок сухощавых пальцев. Возможно, она даже прикашлянула, но в целом бы такое поведение вышло за рамки воспитания, пусть даже и воспитания содержательницы нищенского полупансиона на Бейкер-стрит.

— Вы-ы... — Уотсон опять прищёлкивает пальцами вокруг, будто вспоминая пассивный словарный фонд, — не были... здесь. Где вы..?

И миссис Хадсон начинает испускать некие враждебные флюиды, выгибать хвост, а Холмс, не будучи железно стойким к женским выходкам, на сей раз высказывает железную стойкость к женским выходкам:

— Ничего серьёзного, — мотает он головой часто и резко. — Где? — повторяет вопрос Уотсон, и стакан потеет в его руках.

Встрепенувшись, Холмс порывается развернуть его в кресле к себе, терпит нелепое фиаско и вынужден сам обойти кругом и нависнуть над Уотсоном тенью, осклабившись:

— Правда хотите знать, доктор?

Уотсон смотрит вверх.

— Меня похитили, —Холмс размашисто кивает. — Представляете?

И не представляет — в свете заштопанного шторами солнца Уотсон непонимающе щурится и осторожными жестами спрашивает больше информации, мол, вот же вы, мистер Холмс, передо мной стоите. Право слово, доктор, вы серьёзно? "Оказалось, что кэбменам пособляют в самом Скотленд-Ярде, так что Трейси получил срочный приказ на моё устранение. Ага, — говорит Холмс. — Так что они просто-напросто приехали к нашему дому в шесть утра, — указывает на дверь, — незамеченными встали чуть ли не под моими окнами, — на окно, — дождались, пока я буду спешить из дома, — накручивает воображаемые снасти, — схватили, — показывает под ноги и наклоняется, —избили, заковали в наручники без ордера на арест и повезли, повезли, повезли-и-и..." — под неначинающиеся аплодисменты Холмс, положительно не зная, куда деть руки, машет в направлении поездки и смеётся: "Ведь у моего дорогого Майкрофта первое апреля каждый день". И смех его истерический, так что миссис Хадсон, поняв ошибку аудиторией, отнимает стакан у Уотсона и, протерев его край краем фартука и плеснув ещё воды из графина, отдаёт его Холмсу. Тот благодарно и безостановочно кивает, хихикает и не может сделать ни глотка, стуча зубами о стекло. Уотсон, вмиг оправившись от приступа, приносит Холмсу бренди в именной фляжке. Тот вдыхает резкий аромат, но отчего-то это приводит его не в чувство, а в исступление: частота вибрации голосовых связок переходит в беспрестанное дребезжание, Холмс запрокидывает голову, на руках проступают жилы. На миг развернувшись полотном 7х7, Холмс весь сжимается до размеров собственного расширенного зрачка. Двухэтажное их пристанище сжимается до такого размера, что может пройти через горлышко фляги, а Холмс воет и прячет лицо в ладонях. Холмсу, вероятно, так плохо, что жить не хочется, если хотелось хоть когда-то.

Одеяло, которым мистер Холмс укутан, веселится традиционными цветами, и Шерлок, стуча зубами, судорожно перебирает его и теребит, словно видит впервые в жизни, подносит узоры к самым глазам, посекундно к опекунам не столько поворачивая голову, сколько дёргая ею по-звериному.

— К нему же ещё приходила дама, пока его не было, — напоминает миссис Хадсон. — Сомнительная дама!
— Да... — вспоминает Уотсон. — Выкрала... э-э-э... улику...

Это ведь вслед за Ирэн Адлер и украденной ею фотографией Холмс поспешил из дома, так мило попав к похитителям на поруки; последствия двойного стресса всегда очень разнятся, особенно у молодых людей с, хм, парадоксальностью мышления. Миссис Хадсон оживляется. Миссис Хадсон могла бы дать показания, если бы в суде понадобилось, потому что хорошо запомнила посетительницу, потому что посетительница была высокая,
<center>бледная с макияжем
и нервно исхудавшая,
с большими треугольными глазами,
чуть влажными,
наполнила квартиру ароматом табака и своих духов, <center/>
прошла в комнату мистера Холмса столь уверенным шагом, что духу не хватало остановить — миссис Хадсон и не пустила бы её ни за что, доктор, да будьте уверены, если бы только к мистеру Холмсу и похуже гостей не являлось.

Холмс снимает очки, щурится, нацепляет их снова и смотрит поочерёдно и на миссис Хадсон, и на Уотсона, шипит что-то наверняка гадкое, наверное про то, что нельзя быть таким тупым при медицинском-то образовании.

— Совсем его расстроила негодная, — говорит миссис Хадсон и обращается к Холмсу: — Я бы на вашем месте ей не доверяла.

Холмс жалко скулит и, заворачиваясь в одеяло пуще прежнего, отворачивается к стене, демонстрацией птичьих лопаток выражая бесполезность своего лечения. Миссис Хадсон как знала, что проходимицу в дом пускать нельзя. Знала бы миссис Хадсон, что проходимица чуть не избавила её от квартиранта с его гостями и недоплатами вовсе, ему же не так много надо — скажи только: вот Париж, а вот он, Ирэн и абсент. И нужна бы ему стала ваша старая, грязная, зловонная Бейкер-стрит? Да как калеке-Уотсону предложи вернуться обратно в Афганистан, в самоё пекло, — так он и не раздумывая [вернее, больше нет].
Миссис Хадсон обиженно отворачивается тоже и тут же о нелепом квартиранте забывает.
С точки зрения Марты Хадсон Марта Хадсон содержит не нищенский полупансион на Бейкер-стрит, где ковры лежат только по центру комнат, а денег на жалюзи из глазированной ткани так и не хватило, — она чёртов ангел лепрозория. Нулевой пациент нестабилен психически и временами пену изо рта пускает, единственный врач нестабилен просто так и хром и шепеляв, если не слеп вдобавок. Вспомните, доктор, мистера Шолто, ну не он ли вам намекал, как только мог, что миссис Хадсон совершенно вами очарована! По гороскопам жизнь куда упорядоченней!

— Вас было двое, — продолжает разговор с Уотсоном Марта, закрывая за ними дверь в комнату Холмса. — А кандалы одни. Неужели мистеру Смоллу...
— Да! — горюет Уотсон. — Смоллу отрубили ногу.

И миссис Хадсон ужасается, хотя видела его культю утром — а ещё заглядывала в его заплывшие кровью глаза, касалась отпечатков его ладоней на перилах, и не единожды. Уотсон ситуацию только усугубляет, сообщая, что "они ведь когда обстреливали госпиталь, это Смолл же меня вытащил":

— И вот сидим друг напротив друга, а я в глаза ему смотрю — и плечо, плечо болит, а там же пустяк, самоделка, зажило, как на... кхм, извините, миссис Хадсон, только когда на него... И руки. Камень, ножницы, бумага. Понимаете?
— Камень, ножницы, бумага, — повторяет миссис Хадсон.
— Вы не знаете, хм, что это такое? Это ...игра, вот так делать, нет?

Домовладелица удивлённо смотрит на сами собой сложившиеся «викторией» пальцы и вдруг, как и положено, краснеет. Это ножницы.

2

Ножницы. Ножницы. Бумага. Камень. Ножницы. Бумага. На ломанном английском им приказывают не договариваться и бьют, когда Уотсон просит Питера смотреть ему в глаза, словарного запаса не хватает на понимание такой сложной фразы. От их невежества Питер Смолл пугается больше и больше, но страх его отрешённый, как юнец Питти с его матушками, невестами и домиками у реки отделил себя от пленённого британского офицера Смолла и наблюдает со стороны. Им слишком долго везёт, и Уотсон совсем не того добивается. Проще сыграть в русскую рулетку, только вот невозможно сравнить цену услуг профессионального врача на линии фронта и цену выкупа за высокого господина, которым, по варварским измышлениям, Смолл являлся. Везение пленников раздражает наблюдателей настолько, что их отворачивают друг от друга. Уотсон больше не видит глаз Смолла. И не может поручиться за то, кто же теперь перед (за) ним. Ужасная игра. Доктор не может ручаться, что Питер не сойдёт с ума уже в ближайшие минуты, не то что рисующиеся картины месяцев заключений.

— Слушай мой голос, — уверенно говорит Уотсон.
— Доктор!
— Нидагавариваться!
— Камень! Ножницы! Бумага!

Это камень — Уотсон пытается разжать пальцы, но их будто судорогой свело, и он спиной чувствует, что у Смолла с руками проблема другого рода. Одобряющие вопли свидетельствуют, что мучения зрителей окончены. Глубоко вдохнув и собрав рассеянные мысли, Уотсон согласен хоть сейчас идти под топор. Он снова ищет лицо офицера — а вместо этого Питти-юнец протестующе воет и выставляет перед собой руки, отталкивая хлынувшую людскую волну, умоляюще таращит глаза, вдруг зелёные, на доктора, просившего слушать голос.

— Смолл, тише, ты же офицер, ты же не сбежишь, я им объясню! Стойте! — кричит Уотсон, хватая края одежд уводящих Смолла, его отталкивают, он продолжает пытаться вразумить афганцев. — Стойте!

Но солнце ярко блещет на лезвии клинка. Всё вокруг залито белизной, словно бог, чужой, как изуродованный язычеством, и правда благословляет казнить захватчиков. Жаль, что из Питера захватчик никудышный.

3

Свет вышедшей из берегов рекой хлещет сквозь дыру в брезенте над головой. Вероятно, зенит; Уотсон совсем не спит и при этом не помнит, чтобы солнце над их головами принимало какое-либо ещё положение, что, однако, невозможно на этих широтах. Смолл, разомлевая, спит постоянно и беспокойно. Пустыня душит не за горло, а ломая трахею ребром потной песчаной ладони. В плену никто не делится с ними водой, которой и так на всех не хватает. Нога Смолла замотана в обрывок ненужной брючины. Если у Смолла начнётся гангрена, Смолл умрёт. Во сне. Но Уотсон почему-то думает о том, что их армия сейчас заперта в Кандагаре на равных с ними условиях.

4

— Я умру? — спрашивает Питер.
— Нет, — отвечает Уотсон.

Голова Питера снова встречает импровизированную подушку из набитого инструментами рюкзака бесформенного, грязного, и Смолл с нервным спокойствием сообщает, что их профессор в академии, где они учились с Кудроу, Морстеном, Карпински, Уильямсом, Шолто... умел определять, когда человек врёт. Он имеет в виду, что сам таким даром не обладает, по счастью. Уотсон делает заметку в дневнике, не относящуюся к его признанию. Питер даже называет имя профессора, Уотсон запоминает и будет хранить в памяти дня три, после чего все последующие года будет помнить, что у этого профессора была такая очень характерная фамилия, что-то ирландское, но с латинским корнем, очень метким латинским словцом.

— Была очень весёлая история. Мы разыграли профессора, долгая история, и он вызывал каждого с потока по одному в аудиторию и спрашивал, кто это сделал. Помните Чарли? Мы с Бриггсом всё продумали, он должен был наломать этих, как их, шекспировских страданий, свалить всё на Тэда, — Питер приподнимается, — начал всё, значит, и тут Мориарти на него так смотрит: "Это был Смолл?" Чарли сразу ему: "Ну конечно же Смолл", а... — Питер теряет нить повествования. История всегда казалась ему весёлой и простой, и только сейчас на каком-то своём отрезке она потеряла некую логическую составляющую, без которой Смолл и сам не понял, что именно здесь весело и просто. Тем не менее, Смолл смеётся, скорее по инерции, всё же так забавно вышло, что от давящих спазмов в груди никак не кончить рассказа. — Гиббсон разрулил, короче. Пришлось, правда... Нет, Гиббсон уладил. Интересно, как он там? — смотрит на доктора Питер. — Мне б не хотелось, чтобы с ним случилось плохо.

Уотсон передёргивает плечами. Гиббсон был в госпитале, когда тот начал разваливаться от очередей. Сначала стены начали дрожать и вроде бы осыпаться, потом снаружи что-то взорвалось, и у них обвалился потолок, Уотсон немедленно схватился за оружие, а Гиббсон и глазом не моргнул. Доблестный булькал кровью и то хватался за сердце, то протягивал к доктору свои невероятно длинными руки. Уотсон оценивал его состояние как стабильное, так что с Гиббсоном всё будет хорошо, как он отвечает Смоллу, не забывая присказать, что за неповиновение приказам капитана Блейка и героическое спасение "Джона" тому медаль полагается:

— «Джон, вы живы? Джон! Джон!» — изображает он Смолла, трясущего его за рукав, в воздухе, не трогая настоящих повязок. Лицо Питера сияет:
— «Испугался?» — изображает он Уотсона.

Уотсон клянётся: нет, у него лицо гораздо глупее, чем господин офицерчик изволит показать.

5

Но та странная история с Профессором и Уильямсом почему-то не даёт Питеру покоя. И почему тот разговор становится последним этюдом в доверительных тонах в дневнике? Питер теперь не настроен разговаривать с доктором подолгу, предпочитая трогаться умом, сидя в своём углу во время перетрясок с перебросом войск вслед за линией фронта. Они, конечно же, не могут знать, как обстоят дела на фронте, послать, предположим, голубя с бумагой, но, как с облегчением замечает Уотсон, англичане побеждают. Не пройдёт и месяца, как их освободят. И, к счастью, рана Смолла заживает относительно быстро, если этично называть её раной и говорить о каком-то там заживлении. Уотсон оставит слово "культя" каким-нибудь злым языкам.
Уотсону благодушно позволили наблюдать пациента, ныне единственного, прямо-таки нулевого, хотя Питер с того дня озлобленно отказывается: якобы у их пленителей тоже бывали болезни, и Уотсон помогал всем. То, что Уотсон мастерит для него костыли, не умаляет в его глазах факт, что Уотсон сделал перевязку и для сломанной ключицы упавшего с лошади... врага.

В Англии их семьям — семье Смолла — вероятно, сообщили, что их любимый сын пропал без вести, и сообщили таким важным тоном, что никому и в голову не пришло, что Питер может быть жив. Уотсон отгибает полог палатки, чтобы видеть всполохи костров, вытягивает оголённые взопревшие ноги в прохладный песок, а где-то там рыдают наверняка Джонатан и Мэри Смоллы, утешая почти что свою овдовевшую невестку, сложившую ручки, и странно это всё. По Уотсону коллеги по королевскому медицинскому колледжу в Эдинбурге отстоят минуту, скажут: ушёл ещё один из нас, вздохнёт доктор Белл — да вот и трагедия истинного героя. Замечательно, замечательно.

6

Бесформенную, грязную сумку инструментов — и ту наконец отобрали. Чересчур долгий застой. Чтобы проверить швы, очистить рану Питера от гноя и поменять повязки, грубую ткань приходится рвать руками и зубами. Ножниц нет. Солнце так и не сдвинулось с места. На третий день без где-голову-преклонить Смолл с трудом распрямляется и опирается на оба костыля, пробует раскачаться и хищно заявляет: "Я и так убегу, доктор". Уотсон не припоминает когда-либо у него столь дерзновенных повадок.

7

Смолл бежит. Какой проворный.

Нет, состояние, в котором его бросают обратно на руки врачу, не поддаётся описанию: «Я умру?». Уотсон засыпает стоя на дежурстве и проснувшись встречается с немигающим взглядом зелёных глаз. Немедленно убеждается, что Питер ещё жив, и ненадолго успокаивается.

А потом лагерь никуда не движется долгие рассветы и закаты. У Уотсона дух захватывает каждое утро и вроде кости к дождю ноют.

8

Когда Таддеуш Шолто с отрядом прорывает окружение, нападает на вражеский лагерь с утра и с востока и освобождает их, костры жгут явно не на радость торжествующему оружию или снайперам. Уотсон в ужасе рапортует, что вообще-то он врач. Он не может, клятвы медиков. Под молочно-белым небом огонь ярче и темнее солнца, что находится как бы везде и нигде; пыль спрессовалась под топотом сапог отряда, совершенно понапрасну льётся дефицитная вода и, о Боже, парфюм. Запах неожиданной приятностью, лёгкий, тошнотворен. Смолл, умытый и выбритый, спешит на тление факела Шолто. На памяти Уотсона, Смолл впервые кого-то ненавидит, и это тот случай, когда ненависть — кощунственно слабое слово.
Питер освобождает руку от костыля, замахивается и швыряет факел в самое человеческое сосредоточение. Пленители горят. Горят люди. Кричат скорее от боли, чем от страха, вернее, наоборот, скорее наоборот. Уотсон, в отличие от вынужденно наслаждающегося зрелищем лейтенанта, может развернуться и уйти, но он закрывает глаза и представляет, как они с Питером под покровом ночи угоняют лошадь и скачут по остывающей пустыне туда, куда их зовёт сердце и прохлада воды с привкусом микроскопических песчинок. Он открывает глаза — и нагретый воздух преломляет и без того изогнутые барханы. Запах гари, кожи и кипящего жира. Звука вроде уже нет, хотя эти галлюцинации с двойным дном обычно изобилуют воплями. Кто говорит, что у хирургов нет воображения, не читал гороскопы.

9

«Бей, барабан! Руби, рука!» — у Смолла сполупьяна получается "руба", и сослуживцы смеются. Уотсону слышен их смех из офицерской палатки. Чёрта с два, Смолл побахвалится ещё своими подвигами перед прекрасными дамами. На войну больше не вернётся, заведёт ещё жену, детей. Ну и слава Богу.

10

У Смолла чудесная дочурка, кстати. Никогда Уотсон не видел столь милой и умной девочки — наверняка положительно сказалось отсутствие матери.

"Положительно"? Уотсон в который раз удивляется крамольности собственных мыслей, пока до него не доходит, что на сей раз так запросто о чьей-то смерти рассуждает не он, а Шолто. Ещё через несколько секунд он окончательно включается в разговор, когда тот сходит на нет: замолкает смех Холмса — не тот обычный странный дребезжащий звук, издаваемый его голосовыми связками, а такой здоровый, истеричный лишь слегка. И Шолто немедленно, спасая ткацкий труд от прожжения папиросой, сдирает с Холмса платок, в который тот случайно завернулся:

— Это забыла моя экономка.

Уотсон понимает шутку. Холмс не очень. Шолто уносит вышитых пляшущих человечков подальше от мужских веселий, а вскоре просит и мужчин выйти на свежий воздух.

— Я общался со многими женщинами, с европейками, с азиатками, с восточными женщинами...
— А как вы общались с восточными женщинами?
— Чт?..
— Когда они всё время в паранже.

С той же интонацией маленькая Мэри Смолл спрашивала, являются ли двое незнакомцев сослуживцами её отца. Шолто тогда сгрёб и Уотсона, и Холмса в охапку и улыбнулся: "Они не просто папины сослуживцы, они папины друзья", потому что не стоит рассказывать десятилетней девочке о том, что первый человек виновен в том, что Питеру оттяпали ногу, а второй не имеет к их семейным неурядицам никакого отношения.

— Везде, где есть женщина, офицер найдёт, как с ней пообщаться, — следует краткий экскурс в историю завоеваний и кое-что об отрубленных пальцах индусских ткачей. — Вот и вся ваша цивилизованность, — отвечает Шолто с высоты своих лет и добавляет потом: — Джон, да кто это вообще был?

Джон и сам, если честно, не до конца уверен. Прежде чем ворваться в жизнь Уотсона прежде самого Уотсона, человек, наверное, имел тысячу имён, если вообще был человеком, а сейчас — мистер Шерлок Холмс.

11

Чарли Уильямс умер. Дешёвый розыгрыш — стоял, разговаривал, свет выключился и включился, а он мёртвый лежит.

12

Для Уотсона ясно только одно: Холмс нацепил на себя одежду покойника Питера Смолла, прямо вот закутался в его плащ с дырой под сердцем и сунул ногу в обрубленную штанину, и взял в рот его гнутую трубку, наощупь совместив отметины его зубов со своими. Не небожитель, а вздорный максималист. Хочется взять его за грудки, встряхнуть хорошенько, чтобы мозги на место встали, но сомнительно, что что-то напрочь отсутствующее может занимать какую бы ни было точку пространства. Чтобы создать иллюзию культи, Холмс просто подгибает ногу. Ему весело. Уотсон больше переживает из-за трубки: во-первых, негигиенично, во-вторых, Холмс же не курил трубок никогда, в-третьих... Господи...

А Холмс смотрит на револьвер в руке инспектора Лестрейда — чудеснейший германский рейхсревольвер образца восемьдесят третьего года. Несколько часов назад дорогой Фитцпатрик тыкал ему в лицо причудливый тонкий австрийский Раст-Гассер, который Холмс теперь бы не спутал ни с каким другим и который Холмс совершенно точно определил как лежащий в руке Таддеуша Шолто. Холмс пытается понять хоть что-то в этом мире, а у самого за пазухой заткнут с опустошённым барабаном Веблей МК-6 — до изобретения которого осталось двадцать лет и который выпал из ослабевшей медвежьей хватки Морстена.
— Отличный пистолет, — говорит Холмс Лестрейду, качая при этом головой так странно, что инспектор не обращает внимания на его реплику. — Где вы все размеcтитесь?
— По периметру.
— Ле-е-ештрейд, — прикусывает трубку Смолла Холмс. — Я не понимаю ваших с сэром Майкрофтом мудрённых стратегий.
Инспектор вынужден показать на укрытие пальцем. Холмс наскоро объясняет, где, по его расчёту, разместятся Уотсон и Шолто, но Лестрейд толкает его от себя и на позиции — Греггсон докладывает, что видит кэб, записанный на Бриггса, последнего соседа Смолла, Морстена и Кудроу по бирже. Холмс ужасно не любит, когда за его жизнь поручается Скотленд-Ярд. Скотленд-Ярд — обожает.

Холмс думает, что просто подогнуть ногу достаточно, чтобы создать иллюзию ампутированной конечности, поэтому беспокойство очень скоро сменяется тем эстрадным чувством, которое испытывает гениальный артист, знающий о своей гениальности. Холмс парит над этими полицейскими и солдафонами и солдафонами-полицейскими, он расслаблен каждой клеточкой тела, он контролирует себя и свои мысли, и всю ситуацию, что легла на его узкие плечи. Он касается баула, набитого, кажется, каким-то хадсоновским тряпьём, но представляет себя на месте настоящего курьера сокровищ, кем-то из тех убийц, что ради нескольких блестяшек убили маленького индийского принца. Ныне Холмсу ясно как день: Смолл убивал. Смолл хотел крови. Холмс ни за что бы променял ощущение себя частью преступной банды, скажи ему даже миссис Хадсон, что позволяет платить аренду не раз в месяц, а раз в полгода. Он — лейтенант Питер Смолл из Второго Экспедиционного. Никто не умеет так быть Питером Смоллом из Второго Экспедиционного, как умеет он. Шерлок самодовольно проводит ладонью по лицу, стирая пот, но растирая сажу, поправляет шляпу и начинает размеренно, чинно, со знанием дела выуживать коробок спичек.

— Подождите, Смолл? — Шолто аж не может устоять на месте. — Он же мёртв!
— А это мистер Холмс, — усмехается Уотсон и осекается: — Что он делает?
— Чт?.. — прослеживает взгляд доктора Тэд.

Мистер Холмс собирается раскурить трубку. Шолто не видит в этом ничего страшного, хотя да, ему тоже не по себе, но ровно до того момента, пока Бриггс не подъезжает совсем, не спрашивает про сокровища, а Холмс, кашляя и задыхаясь, не падает на землю. Ух ты.

12

Лодка перевернулась. По крайней мере, не у них одних. Слава динамиту! Никто не уйдёт от науки! И вопль Лестрейд в правое ухо прочищает ушные каналы от воды очень кстати. "Где сокровища?!" — позвольте, вы уже слышали те слова, что я вам скажу, так что опустите страдальцу на плечи тёплый клетчатый плед и отстаньте.
От россыпи золота и рубинов-брильянтов осталась связка жемчужин и глуповатая контуженная улыбка. Уотсон дышит отрывисто, как выброшенная на сушу рыба, он она и есть, и Шолто осторожно треплет Уотсона по плечу, мол, всё кончено. Холмс сумасшедше смеётся, потому что дорогой Майкрофт, помимо прочих инфернальных качеств, обладает даром предвидения аки индийский Яма, а потом на грани истерики и простуды просит доктора довести дело до конца вместе, говорит, что готов следовать до конца, что ничего не кончено, а Уотсон отвечает, что Холмс этого дела не достоин, ну, и что нужно, пожалуй, ванну принять. Холмс встряхивает мокрые волосы и кричит, что Уотсон тупой.

— Вас трясёт, — говорит для начала Холмс синими губами. — Дать плед?

Уотсон смотрит на него и на облепившую его тряпицу всего секунду, устало, уничижительно-обречённо:

— Это не от холода. Я убил шестерых человек сегодня, — отвечает.
— Да, — подтверждает юноша. — Вы отлично стреляете!

У достаточно промокшего за сегодня Уотсона к горлу подкатывает ком, но Холмс этого не замечает, достаёт злополучную просыревшую трубку и тычет ею, как "гляньте, гляньте, что я нашёл в кармане Смолла", будто Уотсон не знает.

— Я должен сказать вам, что Лестрейд прав. Питер Смолл и его подельники, Морстен, Кудроу, Бриггс, в самом деле перегородили кэб, расстреляли охрану, убили мальчика-индуса и забрали драгоценности...
— Интересная рана, — растягивает Холмс на себе одежду, ища дыру от причудливого оружия. — Оружие вошло вот здесь, пробило печень, нанизало органы... Мне жаль, но у вашего друга не было шансов.

Это было официальное заключение картавого коронёра, преднfзначенное даже не для ушей Шерлока, не то чтобы Уотсон когда-нибудь понадеялся его узнать, так что можно построить из себя умника и специалиста. Дорога дальняя. "Что бы это могло быть?" — показывает фатальное ранение на себе Холмс. Уотсон уже знает, что это было. Холмс — нет. Невысокий кэбмен на козлах снова пытается всучить им свою жену в домработницы, а его не слышат. Жёнушка у него же наверняка что свет в окошке, хозяюшка, работящая, пилящая так, что дома бы её не видеть. А вот нет, нас самих дома ждёт такая же.

13

«А кто мистер Смолл по знаку Зодиака?» — встречают их на пороге, и Уотсон нарочно умалчивает даже питерову дату рождения. Н-нечего ему становится в один ряд с "вот мистер Холмс — Козерог, и вот Джек-Потрошитель — Козерог", "вот вы, доктор Рыбы, такой фантазёр", "а я, например, Дева, вы бы без меня пропали". Миссис Хадсон в задумчивости преклоняется перед перилами, удерживая на колене таз с водой. Кровавый отпечаток ладони не хватает сил и решимости смыть, она же не улики уничтожает, это кровь мученика: доктор Уотсон сказал, что мистер Холмс нехотя признался, что это коронёр сказал, что штык пробил и нанизал органы один за другим, не задев жизненно важных, и Питер Смолл, раздираемый изнутри, умирал нестерпимо долго от жутчайшего внутренного кровотечения, где кровь из печени и кровь из аорты плескались и мешались не дай Бог такую смерть. «Я вот не верю в Бога, — отвечает, как знает домовладелица, цветасто-клетчатый кокон Холмса из-за двери. — Я атеист, нет, солипсист, нет, православный, да. Кстати, а как он по лестнице поднимался, а?»

— Уж помолчали бы! — и показавшийся было в дверном проёме Холмс исчезает, отпрыгивая на спутанных ногах. — Никакого уважения!

Холмс выпутывает из пледа правую руку и укоряюще ею машет. Он промок до нитки, очистил тело и разум и готов всех-всех любить. Миссис Хадсон этот цирк надоел.

— Послушайте, уважения?!
— Всё, мистер Холмс, вы эту неделю в доме Марса.
— Тогда пусть Марс за арендой и приходит.
— Джон! —зовёт на помощь миссис Хадсон.

Ах, как быстро привыкла — и сама себя корит, что поспешила. Православный солипсист склоняет голову, широко распахнув глаза, становясь похожим на удивлённую горлицу. Когда домовладелица в последний раз называла кого-то по имени, это был очередной сватавшийся лудильщик, и Холмс, судя по последовавшему «ы-хы-ы», оговорку заметил.

— Доктор Уотсон... доктор Уотсон... — исправляется она.

Уотсон выглядывает из-за двери — доброе, хмурое лицо — и сразу подмечает намерение домовладелицы убраться на лестнице со всеми вытекающими последствиями.

— Что-то случилось? — спрашивает. — Ох, хм, да...

Холмс смахивает льющуюся на веки воды. Мгновенно реагирует:

— С глаз долой — из сердца вон, — и Уотсон соглашается. — Послушайте, доктор, раз уж вы здесь, а если серьёзно, зачем Смоллу было тащиться именно к нам? Почему у него были сокровища? Тот, кто ранил его, должен был их отнять.
— Ну...
— Если перепалка произошла из-за этого вообще.
— А?

Миссис Хадсон жалеет, что позвала доктора — тот должен был поставить Холмса на место, а вместо того вынужден слышать издёвки. Ужасный мистер Холмс, хоть плачь.

— Если вы понимаете, о чём я.
— Э.

Холмс, удовлетворившись ответом, закрывает дверь к себе, прищемляет плед и закрывает снова, после чего обидевшийся Уотсон повторяет его движение — для миссис Хадсон этаж квартирантов похож на часы с двумя кукушками, а с кровью кругом делать-то что? У них и так всё достаточно непрезентабельно, умерла бы со стыда давно, не спаси капитан Шолто её деньгами от необходимости умолять семейные пары въехать в пустующие комнаты.

Потом миссис Хадсон замечает тень кэба, отъезжающего от их дома сразу после того, как Холмс в спешке покидает их с доктором, однако не придаёт этому значения. Её беспокоит окончательно щёлкнувший замок комнаты-кабинета Уотсона. Холмс успел сказать домовладелице что-то вроде "берегите его", и теперь она притворяется, что ничего не происходит, чтобы ничего не произошло, и очень хорошо — за дверью комнаты-кабинета Уотсон облачается в парадный мундир, достаёт Веблей МК-3 и начинает медленно выстраивать пули, вытащенные из его барабана, в рядочек с одержимостью, присущей в выполнении однообразных движений Холмсу. Только в отличие от Холмса, Уотсона больше не трясёт. Ни от холода, ни от чего-либо ещё. Абсолютная пустота.
Камень-ножницы, бумага.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

И всё.

По крайней мере, приступы не вернутся.

14

— Яма — это божество индийской религии. Это Солнце, которое отражается в Луне. Яма — это звезда смерти, владыка подземного мира и заблудших мёртвых душ, добровольно отказавшийся от бессмертия и принёсший себя в жертву. Две его огромные собаки рыщут по свету и рвут зубами людей.

Старший инспектор раскуривает инспекторскую трубку, щурится и не понимает поэтических метафор. Холмс жадно бросается к клубам белого дыма. Что бы Холмс ни пытался объяснить — у инспектора один вопрос, "Вы же употребляете опиум, да?" Небось и историю с кражей им сокровищ Агры — утонувших сокровищ — вообразил себе после посещения убожества Бейкер-стрит, где несчастному наркоману не хватает денег на аддикции. Холмс в долгу не остаётся, и умерший безмолвно незнакомый человек по фамилии Смолл вдруг обретает разум и голос, хватает Холмса за лацкан пиджака и хрипит что-то про лодки, мосты и справедливость.

— Преступник смертельно ранил его, хотя мог и убить, — бормочет Холмс инспектору. — Зачем —непонятно. Он оставил ему сокровища, хотя мог и забрать. Он подстроил всё так, чтобы все нападавшие сейчас лежали у вас в подвале — дасделайтевычтонибудьнаконецсэтимпереполненнымморгом, — как вы сами выразились, в рядочек. Они ведь все убиты, верно?

Нет, Холмс, это был дешёвый розыгрыш, сейчас они встанут и пойдут и приведут нас к главарю. Инспектор вроде как о чём-то догадывается, но приосанивается и довольно щурится, мол-де шутка хорошая — в ря-до-чек, редко когда случается так чисто сработать. Как кто же там у вас всеубийца, мистер Холмс? и выпячивает грудь, и Холмс видит револьвер инспектора — Раст-Гассер.

— Этот человек недавно вернулся из Индии, он знал всех убитых, и он — отставной офицер! — кричит Холмс, пока его ещё не убили.
— Прекращайте свои выдумки, — узнаёт в описании себя инспектор и хмурится. — Где сокровища? Не переводите тему, я ведь спрашивал у вас про сокровища.
— В Темзе, — Холмс кивает. — Смолл успел мне сказать перед смертью, что выбросил их под мостом Ламбэ, — вот тебе и дешёвый трюк Огюста Дюпена. Вот вам и дедукция. — Преступник хотел, чтобы Смолл умер на улице и сокровища распространились по всему рынку. Поверьте, я не уверен, я знаю.
— Вряд ли. Это ваши догадки. Вряд ли вы можете назвать имя этого человека.

Холмс, как ему кажется, не отрывает взгляда от Раст-Гассера, хотя на самом деле даже не смотрит на него:

— Таддеуш. Шолто.

Лестрейд всё-таки даёт ему по зубам хорошенько — как возмещение морального ущерба и потому как знает, что мистер Холмс никому не пожалуется.

14

— Не идите. Мистер Шолто — плохой человек. Это мистеру Холмсу нужно бегать по крышам и собирать окурки, чтобы знать это, а я женщина.

Ей, вероятно, кажется, что её мужчина идёт на смерть.

15

Морстен, Кудроу, Бриггс, Смолл, Блейк, Кримсон, все умершие в пределах этого дня и Таддеуш Шолто могли пересечься лишь в одном месте во всём Лондоне — баре "Колония", каком-то забавном полуподвальчике с железным уставом. Чарли Уильямс наверняка тоже его посещал, на заре своей карьеры, о бедный Чарли Уильямс, ему же откажут в последней пинте пива.

— Откройте, это полиция! — приказывает Лестрейд. — И!-ме-нем Ко-ро-ле!-вы!

Бар "Колония" сначала не отвечает, будучи маленьким, но гордым питейным заведением. Может, Лестрейда не слышно из-за царящего внутри гама, а может там сейчас рвут на куски доктора Уотсона, посмевшего нарушить их покой. А может, принимают отвратительный голос Лестрейда за вопли баньши. Шерлок Холмс нервничает и тоже отвратительно скрипит зубами что-то из Бетховена, отчего Лестрейд разворачивается, отходит и машет: "Ломайте", — но тут из-за двери показывается вежливый пролетарий и сообщает, что только полицию они здесь и ждали. Лестрейд пропускает нескольких полицейских вперёд, затем делает первый, достаточно большой, шаг, и вскоре уже расталкивает впередиидущих, выставляя руку с изящным австрийским пистолетом. Всего лишь полуподвал, серый, душный, нечего бояться. Лестрейд лишён права посещать подобные заведения ввиду службы в полиции, так что если внутри на самом деле не валяются разорванные на куски трупы, шумиху можно навести хотя бы из самолюбия.

— Стой, — говорит Майкрофт.

И Лестрейд останавливается. Останавливается Трейси и все подчинённые. Замирает пролетарий. Время больше никуда не спешит. Майкрофту совершенно без разницы — он подходит к инспектору и критично осматривает револьвер, такой красивый Раст-Гассер. Переводит взгляд на брата: Шерлок Холмс вовсе замер с вытянутой шеей и с корпусом, вот-вот готовым перевесить нижнюю часть тела. И снова на Раст-Гассер. И на Мориарти, и тот одёргивает руку, потянувшуюся было к кем-то забытой в запале кружке, и пожимает плечами. И снова на Раст-Гассер.

— Верите ли, он его даже не заряжает, — говорит Майкрофт. — Этим не то что человека, ворону убить невозможно.
— Или паука, — добавляет Роберт как можно более невозмутимо.
— Или паука, — Майкрофт проверяет полноту барабана револьвера собственного, соглашается сам с собой и начинает аккуратно своими перчатками разжимать перчатки инспектора палец за пальцем: — Рейхсревольвер, инспектор Лестрейд. Инспектор Лестрейд, рейхсревольвер. Профессор, вернитесь, кстати, потом к перестрелке в доках, отдайте этот, — отдаёт Раст-Гассер, — Шолто.
— Почему именно Шолто?
— А вы не видите? — указывает подбородком вглубь зала.

Капитан Шолто распластан на земле, сжимая Раст-Гассер. Во лбу — круглое пулевое отверстие. Так Мориарти узнаёт, что пережил последнего из своих учеников — что за скверные дети. Он знал, что из них не выйдет ничего путного.

— Сэр, по-вашему, инспектор не заметит подмены собственного оружия? — обречённо вздыхает Мориарти.
— Возможно, вы правы, — соглашается Майкрофт. — Но! мы оба носим перчатки.

Мориарти замечает среди завсегдатаев "Колонии" убийцу Тэда — без сомнения, это была дуэль, это был доктор Уотсон, что во всём парадном и с единственной пулей в кармане шёл сюда лишь чтобы отомстить за свои душевные муки кому-то, кто к ним имел весьма косвенное отношение. Доктору бывает так же сложно, как и профессору?

16

— Я думала, он собирается убить себя. Знаете, один сослуживец умер у него на руках и он не смог его спасти, других он... собственноручно... Но он же такого никогда не сделает. У него же теперь есть мистер Холмс.
— Кто — он?
— Да вы. Или не вы. Я руки сколько раз думала наложить, а тут мистер Холмс — приходит пьяный, избитый, очки потерял. Совсем без меня пропадёт. Или инспектор Лестрейд. От мистера Холмса же если вестей долго нет, он же сам приходит, спрашивает, всё ли у него в порядке, не нашёл ли чего или в авантюру какую ввязался. Или этот приходит... как его...

18

— Ну и как же мы вернём Мэри фотографию? Вы же не нашли эту свою Адлер?
— Я никогда её не найду. Давайте откупимся от ребёнка.
— С чего вы решили, что вы её не найдёте?
— Давайте подожду немного, пока вы переварите мою реплику совсем.
— Давайте... Вы хотите откупиться от ребёнка?!