Осталась одна

– Нам бы знамя какое-нибудь нужно сделать... Штандарт. Будем поднимать его, пока копаемся на земле, чтобы все видели и боялись. Знали, что мы будем убивать, если к нам пристанут, – как-то раз сказала Тоня, когда все они собрались в одной комнате. – И что там будет на знамени? – отвернувшись от мольберта, спросила Нина. – Ну, я так вижу... Черное полотнище, как у пиратов. Вы в курсе, почему пираты поднимали черный флаг с черепом и костями? Если команда на другом судне будет сопротивляться и завяжется бой, то корабль противника может потонуть и они бы все остались без добычи в таком случае. Поэтому, в их интересах было ясно показать свои намерения, и боя избежать. Им нужно было сразу четко просигнализировать, что лучше сдаваться по-хорошему. Нужно было запугать. Так, о чем это я... Черное полотнище значит... А на нем красный череп какого-нибудь животного. Росомахи, что ли. Говорят, они очень хитрые и приноровились у охотников таскать добычу прямо из капканов. Или нет, лучше череп гиены. Гиена – это единственное млекопитающее, у которого самка всегда сильнее самца и верховодит в стае, первой ест добычу. Пусть будет череп гиены, что думаете на эту тему? – Сойдет, – пожав плечами, произнесла Нина. – Могу сделать набросок. Хотя черепа животных мне рисовать в новинку. Я все же художница, а не патологоанатомом и ветеринар. Дрося не могла отвести глаз от тоненьких рук Нины, пока та старательно выводила изображение черепа гиены. Не руки, а настоящие косточки, обтянутые кожей. С каждым днем, все они таяли на глазах, постепенно превращаясь в живых скелетов. И ходили они, как скелеты. И говорили они, как скелеты. Во время следующей трудовой вахты над их головами уже развевался флаг, представляющий собой квадрат черной ткани с красным черепом гиены по центру. Вдохновленная угрюмой фантазией, Нина скоро набросала рисунок, и неохотно внесла небольшие правки, прислушавшись к советам девочек. Снова тусклое серое небо над головой равнодушно льющее холодный дождик на озябшие тела. Снова изнурительный труд, после которого они приходили домой ужасно усталые и недовольные. Где-то вдали вспыхивали с тяжелым перекатывающимся рокотом огни, бухали взрывы, заставляя вспоминать, что смерть совсем рядом. А один раз, стоявшая на посту Дрося, увидала сходящий с неба свет. Яркое пятно засияло наверху, и это точно был не самолет или атмосферное явление. Затаив дыхание, Дрося наблюдала за молочно-белым заревом, окутанным блестящей аурой. Она сохраняла молчание, словно опасаясь, что звуки человеческого голоса спугнут чудо. Свет на пару мгновений разгорелся сильнее, заиграв неровными отсветами, и быстро угас. Никто из остальных девочек ничего такого необычного не заметил вовсе, а Дрося им и не сказала, полагая, что ее будут пытаться убедить, мол, это был всего лишь взрыв осветительной ракеты или что-то в таком материалистическом духе. Соня с прохладцей выдаст снисходительное объяснение о естественных причинах, Нина просто посмеётся. Спорить на эту тему желания не было, хотелось сохранить это событие в себе, как тайну, как личный секретный знак. Долго Дрося гадала, что же это было такое на самом деле. Может и правда, ей всего лишь привиделось? Неудивительно, если от голода и тяжкого труда у людей в самом деле поплывут галлюцинации перед глазами, если они начнут видеть сияющие миражи. Но вскоре, Дрося нашла другую интерпретацию этому странному событию. Как-то раз, они разделились и стали бродить по дому, выискивая, не завалилась ли где что съестного. Каждый уголок тщательно обшаривали, высматривая хоть крошку хлеба, отчаянно пытались обнаружить любую дрянь, потенциально годную в переработку в пищу. Старые кожаные перчатки, ремни, все сгодится, все можно пустить в ход. Таким образом Дрося оказалась в комнате Павла Николаевича, учителя рисования Нины. К ее несказанному удивлению, он вышел из своего обычного молчаливого ступора и даже завязал с ней беспокойный разговор. Он показал ей картины – свои и друзей-художников. Одна из картин, написанная почему-то на фанере, особенно поразила Дросю. На ней изображен темный двор колодцем, где мрачные окна домов уходят вниз. А над двором на фоне черного ночного неба парила призрачная Богородица. Она наклонила голову и с ужасом смотрела вниз, как будто видела все, что происходит в опустевших квартирах, где голодный холод смерти изничтожил жизнь. Тогда Дрося уцепилась за надежду, что увиденный таинственный свет на небе – это знамение, обещающее хороший исход, что это послание, чтобы она не отчаивалась и верила в будущее, несмотря на все ужасные трудности и страшные условия вокруг. Вроде бы и наивная глупость, но у нее прямо-таки от сердца отлегло. Будто уловила краем уха едва различимое на слух обещание, что о ней позаботятся в крайнем случае. Утро с ленивым отвращением размазало грязные разводы рассвета по небу. Девочки брели сквозь светло-серую завесу тумана на добычу пропитания, сжимая в отекших руках оружие и инструменты, ставшие, казалось, неимоверно тяжелыми. В довершение ко всем обрушившимся на их головы бедам, в последнее время температура заметно упала. В компанию к гложущему внутренности старику голоду, своевременно ступала мерзлая старуха зима, пока только вежливо расшаркиваясь на пороге. Работая на пару, эта сыгранная команда, с предвкушением гибельного триумфа, готовилась собрать новый щедрый урожай мертвых тел. Это были безусловно обоснованные планы. Истощенные люди падали на землю и быстро коченели до смерти. У девочек уже сложился свой неписанный закон, свои правила, о том, что можно говорить, а что упоминать нельзя ни в коем случае. Они выучили, как обращаться друг к другу, какие темы, слова и словечки закрыты негласным запретом. Никто не говорил «хлебушек» и «супчик». Знали, что уменьшительно-ласкательное сюсюканье с едой, как с младенцем – дурной знак, и потому лучше прикусить губу, если так уж выйдет, что со случайной жалобой, слетят с языка первые буквы. Когда вечером оставались силы, то собирались все вместе посидеть за столом. Иногда говорили про путешествия, куда хотели бы отправиться, когда выберутся отсюда. Мечтательно рассказывали про дальние страны, описывали горы и моря, реки и океаны, в деталях объясняли, как будет выглядеть корабль или паровоз, что унесет их прочь далеко-далеко. – Занавески бы нам новые нужно справить, наши-то уже совсем от дыма загадились. Нехорошо, – с утра пожаловалась Нина. Перед вахтой на сгоревшей земле отошли подальше к пустующим домам присмотреть занавески почище. Забрались в одну квартиру – от прошлых обитателей там сохранилось совсем немного: чуток старой мебелишки и игрушка-неваляшка, что одиноко раскачивалась себе в углу. «Видно вынесли все на продажу, обменяли на хлеб», – подумала Дрося. Удивительно, как только такие добротные занавески остались нетронутыми. На стене в покинутой квартире белел нарисованный мелом череп. Глаза и рот на черепе были раскрашены акварельными красками. Одним вечером, когда они, понурив головы, все вместе брели назад, Тоня насторожилась. – Кажется мне, что людоеды близко, – принюхавшись, сказала она. – Что-то не в порядке... Там камней горка с места сдвинута, – выговорила Соня. – Черт! Сверху! – крикнула Тоня, и все задрали головы. Там, уцепившись руками за карниз, болтался долговязый людоед. Пальцы его быстро разжались, и он рухнул прямо на девочек. Проворная, как лесная кошка, Тоня метнулась в сторону, и выставив вперед пистолет-пулемет, прошила очередью бестолково шлепнувшееся на землю тело. Девочки инстинктивно прижались плечом к плечу, грозно ощетинились стволами. Они слажено двигались, понимая друг друга без слов, как дикое племя на охоте, где каждый интуитивно знает свое место. От этого Дросе стало спокойнее, она почувствовала себя частичкой единого целого, доброго и сильного целого. Все вместе пробрались по лабиринту расколотых плит в квартиру. Худшие подозрения немедленно подтвердились – по хаотично разбросанным вещам, можно было без труда догадаться, что здесь недавно хозяйничали людоеды. Одна из тварей сразу с рыком выбежала навстречу, только для того, чтобы тут же упасть под градом пуль. Стреляли уже по бессильно содрогавшемуся в агонии телу, вымещая накопившуюся жгучую злобу, отыгрываясь за липкий каждодневный страх. Второго людоеда, прямо у тела художника Павла Николаевича пристрелила Тоня. Продырявила парой пуль шею и добила очередью в живот. Рядом, сидя на корточках и уткнувшись лицом в колени, надрывалась в плаче Нина. Отвернувшись ото всех, молча стояла Соня – ее любимого дядюшку Якова Исидоровича тоже убили и обглодали до костей пробравшиеся в квартиру людоеды. Резкий голос Тони прервал перемежаемое всхлипами тяжелое молчание: – Пора уходить отсюда. Пора пробираться к центру города.

***

Лена поначалу совсем не обратила внимания на двух новых девочек, что оказались в их приюте. Времена были такие – много голодных детей прибивались к ним в тщетной надежде раздобыть чего съестного. Одна из них казалась совсем невзрачной, на такую только взглянешь и тут же забудешь. Вторая же выделялась своей внешностью и манерами, по виду напоминая то ли ведьму, то ли лисицу, а быть может что-то среднее между ними. Рыжая, с растрепанными волнистыми волосами, она ходила с кокетливым черным беретиком на голове, по центру которого красовалась перевернутая красная пятиконечная звезда. У нее было косоглазие и отведенный в сторону зрачок впивался в людей с дурманящим вызовом. Ходила она, опираясь на костыль, заметно прихрамывая на одну ногу. И словно всего этого мало, видимо решив, что раз гулять, так гулять, эта взбалмошная особа покрасила себе отдельные пряди волос сбоку в вызывающий зеленый цвет. Ее можно было бы обругать забавным чучелком, если бы не аура лихорадочной силы, что она излучала и необычайные способности быстро сходиться с людьми. Не прошло и двух дней, как она уже оживленно шушукалась в стайке девочек, смотревших ей в рот. Будто и правда могла она людей приворожить. Не способна была тогда Лена догадаться, что эта парочка здесь втайне затевает и какое будущее им всем готовит. А когда узнала, уже было поздно изменить что-либо. Проснулась однажды глубокой ночью от криков и выстрелов. Явно не бомбы и снаряды, где-то здесь за стеной грохочет. Странное что-то орали, с трудом можно было разобрать повторяющиеся слова: «Шторм! Шторм!». А через пару секунд к ней в комнату ворвался Вовка и запинающимся от страха голосом стал торопливо умолять его спрятать. – Они сошли с ума! Они убивают! Они убивают парней! Они меня убьют! – надрываясь, механически повторял он. У Лены имелось одно укромное местечко, о котором только она и знала. За шкафом, если вытащить доску было большое пустое пространство, там человек мог поместиться без труда. Только укрылся в этом секретном отсеке Вовка, как в комнату ворвались три девчонки с горящими факелами. С пистолетами и ножами, на руке и ноге у каждой – белая повязка. – Что такое? Что случилась? – запричитала Лена, с ужасом глядя на перепачканных в крови девчонок. Но они не обращали на ее вопросы внимания и обшарив все углы убогой комнаты скрылись прочь. Перепуганная Лена просидела в комнате минут десять, а потом все же отважилась выбраться наружу. Несколько истекающих кровью тел валялось в коридоре. Подгоняемый девочками в белыми повязках, поток поднятых спросонья детей стремился наружу из здания. Лена примкнула к этому потоку и вскоре оказалась под открытым небом. Большой костер трещал искрами. А рядом с ним, на куче камней, как на трибуне стояло четверо. Уже знакомая невзрачная новенькая в платочке, рядом с ней – рыжая с костылем, у третьей все лицо замотано шарфом, на голове большая меховая шапка, за спиной рюкзак, а в руках тетрадка, в которую она что-то оживленно писала. «Тоже мне нашла время. Вдохновение что ли пришло, и стихи строчит, пока муза не улетела?» – усмехнувшись подумала Лена и перевела взгляд на четвертую девочку. Посмотрела и застыла как вкопанная, узнав Тоню. – Я вернулась! – негромко сказала Тоня и приветственно помахала рукой под восторженные возгласы «Ура!» и «Шторм!» белых повязок.