Осталась одна

– Ну же, давай поднажмем. Еще чуть-чуть, – приговаривала Тоня наваливаясь на железный прут, но дверь все никак не поддавалась. – Как-то нехорошо это все-таки. И страшновато, – вздохнув, сказала Дрося. Тоня с каркающим хрипом рассмеялась. – Страшновато, понимаешь. Ну поймают нас. Ну даже изобьют и убьют. Что с того? Так все равно помрешь от голода, как твоя мать. Терять нечего, а так хоть какие-то шансы. Этот район заброшен, солдат и милиции нет. Тут только подыхающие доходяги, людоеды и типы вроде нас, те кто хотят поживиться чужим добром. Хотя все что можно, уже вынесли, толком ничего и не осталось. Дрося знала, что по сути Тоня была права и возражала лишь для вида, чтобы приглушить еле ощутимые покалывания совести, небольшие остатки из того багажа эмоций, который в основной массе остался лежать забытым где-то там, в прошлой жизни. Под руководством Тони они уже вскрыли несколько квартир, но ничего особо ценного не нашли — всей их добычей была лишь горсть заплесневелого изюма и пара безделушек, их они планировали попробовать обменять на толкучке на что-нибудь съестное. Из людей они пока встретили только древнего старика – он сидел на стуле, неподвижный как манекен и пустыми, потухшими глазами смотрел на фотографическую карточку в руках. Дед был настолько погружен в свои темные мысли, что даже не обратил на них никакого внимания. – На кого как голод действует. Одни становятся вялыми, другие – суетливыми. Кто-то замирает, кто-то бесцельно мечется, нарезая круги, – прокомментировала состояние старика Тоня. Дрося терялась, когда думала о Тоне. В ее новой знакомой, конечно, была резкая и жесткая решительность, внушавшая надежду и сулившая защиту. Но за этим внешним стальным каркасом, там внутри, ощущался бурлящий поток безумной и злой энергии – непредсказуемый, опасный, отталкивающий. Тоня как будто схватила ее за руку, когда она с тупой обреченностью погружалась на дно. Странная девочка похожая на мальчика или скорее даже девочка похожая на мальчика, который похож на девочку. Так или иначе, она спасла ей жизнь, благодаря ней, рассеялась та гнетущая безысходность заживо погребенной. Новая вскрытая квартира и опять никакой добычи. Только старый истертый фарфоровый ангелочек с печальным благостным личиком. – Чем-то на тебя похож, Дросида, – ухмыляясь сказала Тоня крутя ангелочка в руках. – Но его не толкнешь за хорошую цену. Вещи, еда – все это хорошо, но не это, не это нам нужнее всего сейчас. Нам очень нужно оружие. Чтобы выжить. Тоня улыбнулась, оттопырила указательный палец «пистолетом» и направила его на Дросю. – Выстрел. И нет человека. – Нужно оружие? – скосив глаза обронила Дрося. – Я уверена в этом. Один человек с оружием сильнее десяти с голыми руками. Я не верю людям, не верю в коммунизм, не верю в Бога. Оружие – я верю только в него, – с воодушевлением начала говорить Тоня и уже более спокойным и задумчивым тоном продолжила. – Знаешь, батя брал меня на охоту. И зверь в лесу весь бежит от человека. Даже медведь если человека увидит бежит куда подальше. Разве, что медведица с медвежатами может первая напасть, детенышей так защищает. Тогда я подумала, медведи ведь намного сильнее людей, они могут корове одним ударом лапы позвоночник сломать. Так почему это медведи убегают от людей, почему мы охотимся на медведей, а не они на нас? Только потому что у нас есть оружие и, – Тоня указала пальцем себе на голову, – есть мозги. – А что у тебя за отец? Он жив? – спросила Дрося. Раз уж Тоня сама его упомянула, ей хотелось воспользоваться случаем и разузнать побольше о ее прошлом. – Погиб с год назад, нету его больше – сухо сказала Тоня. – Мать у меня от тифа умерла, когда я совсем маленькой была. Так никого из родных у меня не осталось. Только дальние родственники где-то в Сибири. Девочки вышли из пропахшей нечистотами парадной. Дрося покрутила головой, осматриваясь по сторонам. Неужели, перед ней знакомые места? Как сильно они преобразились, даже не верилось, что совсем недавно, она так запросто бегала по этой самой дороге за молоком, а вокруг разливался привычный шум и гам улицы, равномерное жужжание людской болтовни. Теперь все здесь застыло в мертвенной тишине. Полуразрушенный дом с пустыми глазницами окон напоминал виденные на картинках развалины древних городов. Даже банальный обломок корыта, казалось, остался здесь от давно сгинувшего с лица земли народа. Нет, как ни крути, это был новый, чужой мир, лишь очертаниями смутно похожий, на то, что было прежде на его месте. Тоня внезапно замерла. Глаза ее сузились, она пристально всматривалась вдаль и шумно втягивала ноздрями воздух. – Людоед идет. Уходим, – быстро прошипела Тоня и дернула Дросю за руку. Они тотчас сорвались с места и понеслись в полуразрушенный дом. На бегу Дрося ухватила рукоять ножа, который не так давно всучила ей Тоня. Что же будет? Что же будет? Сердце отчаянно выстукивало ритм в бешеном темпе. Ее убьют? Съедят заживо? Или ей самой придется тыкать ножом в живого человека и он умрет, истекая кровью на ее глазах? Девочки стремглав поднялись по лестнице на пару этажей и затаились у окна. Замерев, Дрося наблюдала, как Тоня, со знакомой ей недоброй перекошенной улыбкой распаковывает обернутый в несколько слоев тряпья сверток. – Это наживка, – ухмыляясь, сказала Тоня, демонстрируя содержимое свертка: отрубленную человеческую руку и моток веревки. – Это того людоеда, что мне палец откусил. Все честно, око за око, руку за палец. Там внутри руки связка рыболовных крючков забита, попробуем поймать людоеда на эту удочку. Тоня высунулась из окна и неумело имитируя писклявый девчачий голосок вскрикнула: – Только не трогай меня! У меня есть еда! Я все отдам! Схватив конец веревки Тоня метнула отрубленную руку на улицу. – Клюнул, – с удовлетворением выговорила она и немного выждав, лихо дернула за веревку. – Поймала, – тем же довольным голосом сказала Тоня. – Готов, голубчик. Заглотнул крючки. С выдернутым горлом не очень-то побегаешь. До чего же они тупорылые, людоеды. Даже у белки и то наверное соображалка лучше работает. Дросе стало дурно от всего этого. Отчаяние со страшной силой заклокотало внутри. Ей казалось, что она физически ощущает его в груди, словно это чувство было пульсирующим комком опухоли испускающим волны пронзительной боли или инородным телом, которое насильно загнали под кожу и сейчас оно раздувается, растет, как на дрожжах и вот-вот разорвет ее хилую грудь на куски. Как будто из ниоткуда у нее возникло острое желание прямо сейчас разбежаться и разбить голову об стену, чтобы наконец положить конец бесполезной жизни в этом новом мире, пустом, жестоком мире, где нет ничего, кроме страданий и смерти. Мама умерла, умрет и она. Последует во мрак за ней. Это не страшно. Дрося забилась в угол комнаты. Сидя на корточках и обхватив колени руками, она жалобно всхлипывала. – Успокойся. Такая жизнь. Либо ты, либо тебя. Нужно убивать, если не хочешь, чтобы убили тебя, – сказала Тоня, легонько и бережно стиснув плечо Дроси. Мучительно долго тянулись минуты, но с каждой из них ужас ослаблял свою хватку. Пусть и на время, кошмар уходил прочь. Несмело ступая по усеянной мусором и золой земле, Дрося с тупой горечью думала, что пока еще поживет. Неделю или две, а там видно будет. Рядом корчился в предсмертной агонии раненый Тоней людоед. Это был совсем еще молодой парнишка с отекшим синюшным лицом, исхудавший до крайней степени, так что на тщедушной груди четко виднелось каждое ребрышко. Он бессильно тянул раздувшиеся, опухшие от голода руки к развороченному рту. Связка крючков разодрала губы, щеки, рассеченный в клочья язык вывалился наружу. Челюсти паренька двигались так, словно он хотел произнести что-то, но вместо слов из его горла с бульканием вырывалась новая порция густой темной крови. – Добью из жалости, – спокойно произнесла Тоня и резким движением всадила нож в шею помирающему пареньку. Дрося ощутила, что ее живот снова содрогается от рвотных спазмов. Она торопливо отвернулась и сплюнула кисловатую, смешавшуюся с желудочным соком, слюну. Тоня легонько потрепала ее развевающиеся на ветру волосы и сказала: – Тебе надо бы коротко подстричься, а то завшивеешь. Намучаешься потом со вшами.