Осталась одна

— Вот черт, дерьмо какое — то в хлеб подмешивают, — недовольно пробурчала Тоня, взвешивая на ладони влажный ломоть. — Хорошо если жмых, а не опилки. Всё хуже и хуже… Достали!       Высказав своё неодобрение, Тоня продолжила деловито нарезать хлеб на крохотные квадратики и раскладывать их на печной трубе для просушки.       Не отрывая глаз, Дрося следила за тем, как Тоня, с трогательной сосредоточенностью щёлкает ножом и аккуратно расставляет маленькие кусочки в симметричном порядке. После всех жутких происшествий это зрелище действовало умиротворяюще, от него веяло уютным теплом с едва различимым мистическим ароматом. Потрескивание огня, зыбкая полутьма, заклеенные окна, ночь на дворе. В такие моменты хорошо устраивать гадание или вызывать духов, так думала Дрося, посматривая на чумазую физиономию Тони. Хотелось бы взять и перенестись сейчас вместе с этой комнатой в другое время, туда, до войны, в обычную жизнь с её мелкими бедами и радостями. Жаль, что такие путешествия в прошлое бывают только в книжках.       Комната, где обосновались девочки, принадлежала старушке Анне Александровне, весьма набожной женщине, исповедующей христианство лютеранского толка. В прошлом она немного знала покойную мать Тони, поэтому с охотой поделилась свободной комнатой, благо, что в коммуналке их сейчас было предостаточно. Время от времени, Анна искренне пыталась привить Тоне христианскую веру, что естественно, являлось делом заранее обречённым на неудачу. Тоня не верила ни в бога, ни в чёрта и просто добродушно посмеивалась над цветистыми цитатами из Библии.       Однако, как было видно Дросе, высшие силы не спасли бабушку Анну от иссушающей голодной смерти. Бог оставил её. В последнее время она не вставала с кровати и, судя по всему, жить ей осталось совсем недолго. Ей постоянно хотелось пить — это явный признак близкого конца. Дрося прекрасно помнила, что её мама перед смертью точно также постоянно просила воды. Тоня великодушно предложила старушке свой «Святой Грааль», как она его называла большую банку с альбумином, — законсервированной карболкой кровью домашнего скота, которую собирали с полов скотобойни, но та отказалась, сославшись на то, что скоро всё равно отдаст богу душу. Дрося могла понять её — вкус у альбумина был отвратительный и даже тщательно промытый и заправленный лавровым листом для отдушки, он жутко вонял карболкой и тухлятиной. Тоня же очень гордилась этой самой банкой и считала, что выжила только благодаря ей.       Сама Дрося тоже на самом деле не верила в то, что бог на самом деле есть. Она несколько раз ходила в православную церковь, но там было просто откровенно скучно и нечем заняться. Единственное, что ей приглянулось — икона с изображением Богоматери. Эта женщина с печальными глазами ни к чему не призывала, ничего не требовала, никого не обвиняла и не стыдила. Ей просто было бесконечно жаль всех людей в этом мире, больно за них. Вот если бы такая грустная женщина была бы самым главным богом, тогда бы, по мнению Дроси, можно было бы и уверовать. Это, конечно, всё равно была бы сказка, но хорошая, добрая сказка. Смысла верить в плохую и злую сказку Дрося для себя не видела.       Тоня тем временем начала оживленно рассказывать историю, которая произошла в этом доме: — Мать и дочь решили заманить к себе ребёнка, убить и съесть. Встретили на улице девочку, пообещали её подкормить, ну и повели к себе в комнату. А для того чтобы криков слышно не было, дочь взяла гармошку, стала играть на ней и петь песни народные во весь голос. Начала, значит, мать бить ножом девочку эту, но сразу не убила. Соседи всё — таки крики услышали, и врываются такие в комнату, а там тётка с ножом за визжащей девочкой бегает, кровь во всю брызжет, а на фоне этого всего девка на гармошке играет и поет, как буд — то так и надо. Представь себе, на гармошке играет! Вот жуть. Вообще край.       Тоня захохотала. Было видно — в этой истории её особенно веселило, что во время убийства играли на гармошке. Вдоволь посмеявшись, она продолжала: — Нам нужно уходить отсюда. Район вымирает, скоро одни только людоеды будут здесь лазить. Еды — ноль. Нужно идти на сгоревшие склады. Там может, что раздобудем. Говорят, там люди промывают землю и пьют сладкую воду, что остаётся. Склады — то бомбили, они сгорели, а сахар, мука, все это в земле запеклось. Только нам оружие нужно, чтобы за себя постоять. Сейчас там много тех, кто готов свой кусок урвать. Любой ценой. Знаешь что? Нам нужно милиционера грохнуть и взять у него ствол, воооот. Но это непросто. Что с тобой, ты дрожишь, зайка? Дросю и правда всю трясло от страха. Запинающимся голосом она выговорила: — За что его убивать? И нас ведь могут убить! Тоня снова сипло рассмеялась. — Ну, и так умрем от голода. Какая разница? Я тебе говорила — сейчас время только для тех, кто готов убивать и не боится умереть. А про милицейских… Это псы, которые охраняют хозяев, что их кормят. Партию, начальство. Если ты такой смелый и любишь пострелять, то отправляйся на фронт. А с оружием охранять хлебные магазины от голодных людей — это не большой чести дело. Хотя, какая разница, честное слово, сейчас каждый сам за себя и все против всех. Тоня резко встала, распрямившись в полный рост. — Не волнуйся, я всё продумала. Ты подойдешь к патрулю и скажешь, что нашла ракетницу в подворотне. Из них шпионы стреляют, чтобы показать самолету, где бомбить. У тебя вид жалкий, тебе поверят, подвоха не почуют. Пойдет с тобой один мильтон в нужное место и тут я его сзади по голове — раз! — Тоня хлопнула по ладони обрезком трубы. — А потом вдвоем ножами его возьмем. Пушку у него схватим и бежать. Главное, все быстренько провернуть.       Дрося хотела было возразить, но осеклась. Она поймала себя на мысли, что хотя вся дрожит как осиновый лист, страшит её отнюдь не расправа над безымянным милиционером, а своя собственная судьба. Вдруг у них ничего не получится, взрослые, они все же намного сильнее. К тому же милиционеры. Её будут избивать, избивать до смерти. Уж лучше бы сразу пулю в лоб пустили в таком случае. Дросе стало дурно, когда она представила себе, как лежит беспомощно на асфальте не в силах пошевелиться и уклониться от удара, а большой тяжелый сапог бьет её по голове, топчет её лицо.       Много ужасов она уже успела насмотреться и похоже начала постепенно привыкать к этим дикостям, как к новой нормальный жизни. Видно, ко всему человек может привыкнуть, даже к самому страшному. С дурашливой беззаботностью Дрося рассчитывала, что всё ещё может сложиться иначе, и Тоня передумает или найдет другой способ достать оружие. Немного глупо, но кто сейчас точно может знать, что случится в будущем? Планировать что — то точно дольше, чем на пару часов нынче не имело никакого смысла.       Девочки погасили тусклую керосинку и устроились спать, притулившись к печке. Дрося не могла в темноте рассмотреть Тоню, но хорошо слышала, как та размеренно сопит. — Расскажи что-нибудь, — перевала затянувшееся молчание Тоня. — У тебя было когда — нибудь с мальчиком, ну это, ты понимаешь.       Дрося задумалась, начала вспоминать. Один раз к ней на улице пристал паренек из ремесленного училища. Он крепко схватил её за запястья и навис над ней с высунутым языком, так, словно хотел лизнуть лицо. От него разило кисловатой вонью перегара, а глаза были пьяными и пустыми. Замерев от ужаса, Дрося стояла перед этим уверенным в своей силе скотом в грязной телогрейке. Тут подошли его друзья и начали кричать, чтобы он отстал от неё и что их тоже заберут, как соучастников. Дрося рефлекторно дернулась и кончик языка вляпался ей в щеку. Приятели оттащили парня, а Дрося побежала домой — оттирать с мылом до красноты испачканную чужой слюной щеку. Вот это наверное и все, что у неё «было с мальчиками», но Тоне она просто коротко сказала: — Нет, ничего не было. Дрося услышала как лежащая рядом Тоня ворочается и вздыхает. Больше ни о чём этой ночью девочки не говорили.