Vantablack

*** 0 ***

Никто не рассказывает детям сказок без счастливого конца. И это вранье. Фильмы тоже лгут. Даже фильмы для взрослых. Вам предложат купить пояс для похудения за 49.999, и это вранье. Вы поедете на Шри-Ланка, чтобы отдохнуть, в ресторане вам предложат фирменного танцующего осьминога, у которого срублена половина башки, но остаточные рефлексы заставляют его дергать щупальцами. И это тоже будет вранье. Вам скажут, что нужно оформить страховку на машину и оплатить налоги. Вас спросят: «Согласны ли вы?..» и вы скажете: «Да». Или: «Нет». И невеста зарядит вам по лицу свадебным букетом. К моменту истины ваш слуховой канал будет так запорошен этой лапшой, что правды вы так и не услышите. Никто не слышит ее. Не переживайте, вы такой не один. - Это все ложь, - шепчет Скотт. Вот он, момент истины. Внимай, Стайлз. У Скотта запуганное выражение лица. В смысле, даже более, чем обычно. - Вся эта херня, - еще тише, на грани разборчивости говорит он, - одно большое наебалово. Стайлз оглядывает хоромы. Хрустальные изгибы люстры отражают солнце, проливающееся в особняк сквозь огромные окна. Стайлз вспоминает "Шоу Трумана". В том фильме Сильвия тоже много болтала. Но для нее все закончилось хорошо - это ведь художественный фильм. Еще немного обмана для телезрителей. - Мне конец, - Скотт прижимает кулак к губам. Страх передается Стайлзу воздушно-капельным путем, но голос еще звучит уверенно: - Нет. Я что-нибудь придумаю. И это вранье, как и любое обещание хэппи-энда. Потому что через час Скотт исчезает, и никто и никогда в особняке о нем больше не заговаривает. Даже Мелисса. Даже когда Стайлз хватает ее за руку, тянет на себя и орет ей в лицо: - ГДЕ ТВОЙ СЫН? Ее губы сжаты в тонкую короткую линию. Подбородок нервно дрожит. Она выдергивает руку и уходит. Даже не так - убегает. Камеры наблюдения фиксируют, как она несется на выход, чтобы, наверное, полоснуть себя по горлу начищенным столовым серебром. Вот она, правда. Стайлз кричит: - Стой! - ему так жаль, что он не может догнать ее. Так оглушительно жаль. Он сшибает со стола ряд склянок с лекарствами. Воздух наполняется запахом больницы. Камеры наблюдения в этой вилле прячутся в хрустале люстр, за рамами репродукций эпохи Возрождения, в солонках; любой уборщик или рабочий, не стоит сомневаться в этом, может найти камеру слежения даже в собственной заднице. Спустя время Стайлз сидит на продуваемой веранде, зажимая нос и рот ладонью, чтобы унять гипервентиляцию. Этой херни ему только и не хватало. Здесь минус двадцать пять градусов. Мокрая одежда на нем медленно леденеет; если попытаться снять ее, с внутренней стороны останется кровь и ободранная кожа. Фраза "раздеться догола" обретает предельно правдивый смысл. Только правды и не хватало. В какой-то момент клиническая смерть от обморожения становится оазисом под пурпурной неоновой вывеской "HAPPY END". Но нельзя забывать, что сезон вранья кончился.

*** 1 ***

В дни катастроф и бедствий, ударов судьбы, лучше всего запоминаются мелочи. Люди в детальных подробностях помнят день, когда произошла трагедия, и почти не помнят несколько следующих. Всегда в точности описывают, как проснулись, надели халат, заварили кофе, как включили телевизор и вяло посмеялись шуткам с трансляции юмористического стенд-апа. Они вспоминают, что именно их насмешило. Подробно рассказывают, сколько кругов навернул комик по сцене, прежде чем зазвонил телефон и сообщил, что взрыв в конторе кого-нибудь из их родных убил двадцать человек. Нужно привезти: паспорт, свидетельство о рождении, медицинскую страховку. Спасибо. До свидания. А потом они уже ничего не помнят. Запись событий ведется только до момента, когда начинают звенеть короткие гудки. До момента, в который что-то в их персональном мире ломается без возможности починки, что-то оказывается отнято у них, и им некуда заявить о пропаже. В некоторых штатах люди имеют законное право подавать в суд на бога, но бог ни разу не явился на слушание. Суть в том, что день, дающий рождение полосе такого концентрата черного, что не разбираешь деталей, берет слишком много эмоциональной памяти, чтобы удержать еще и последующие. Для него это - номер один в рейтинге самых странных пробуждений. Номер один в списке пугающих открытий. Март, двадцать пятое. Пять часов утра. Рассвет занимается так же, как в любое другое утро. Небо тихое. Город пока бесшумный, еще спящий, прохожие мелькают и исчезают на улицах, как редкие листья на ветру. Как в любой другой день. Он просыпается в рассветном полумраке с ощущением, будто мертв. Вокруг заколочены стенки гроба - ему страшно поднять руку, так он боится узнать, что прав. Он действительно чувствует себя мертвым, но звенящая тишина помещения и тихий шум улицы подтверждают, что у него есть слух. Где-то внизу, этажами ниже, под окнами, судя по звукам, останавливается машина. Хлопает дверь. Машина отъезжает. Это повторяется несколько раз за... примерно, двадцать минут. У него есть слух - это хорошо. Зрение, должно быть, в порядке: он может рассмотреть очертания окна, темно-синий в полутьме потолок. В остальном, помимо того, что у него есть нормальный слух и зрение, которое, возможно, в порядке, он не знает о происходящем ровным счетом ничего. Не помнит, как заснул. Не помнит, чтобы окно располагалось слева от кровати в его комнате, в дешевом мотеле. Не помнит, чтобы возвращался в мотель после того, как его сбили. После этого он вообще ничего не помнит. Потому что ничего не сделал. Сюда - где бы он ни был - он добрался не сам. Звенящая тишина нарушается утробным шумом двигателя далеко внизу. Машина останавливается. Гудит полминуты. Отъезжает. Можно расслышать собственное неровное дыхание и увидеть пятно фонарного света на незнакомом потолке. Тихое дыхание, которое громче всех звуков в мире. Хлопок двери. Вдох. Медленный, тихий выдох. Гул двигателя. Он не знает, где он. Как он сюда попал. Тут главное - не впадать в панику. Он поворачивает голову вправо и видит какие-то цветные огоньки. Желтые, красные, и зеленые. Маленькие светофорчики. Некоторые огоньки мигают, как рождественские. Нормальные люди подумают, что это больница. Возможно, если включить свет, это будет больница. Ему лезут в голову пришельцы. Летающая тарелка. Подвал какого-нибудь психопата. Пожалуйста, не включайте свет. Самое главное: успокоиться. В такой ситуации непременно нужно спросить себя: как меня зовут? Какой сегодня день? Просто чтобы увериться, что ты в своем уме. Так делают доктора «скорой» на месте происшествия. Проверяют, насколько серьезно твое шоковое состояние. Они спросят, как тебя зовут, и сколько тебе лет, и знаешь ли ты, что произошло. Это все для того, чтобы решить, можно ли пускать полицию, чтобы с тебя брали показания, или тебе нужно полотенце, трубка в горло или похоронный костюм. С утра в мотеле он не нашел у себя денег, чтобы заплатить за комнату, хотя был уверен, что баксов тридцать еще осталось. Но их не было, и тому могла быть сотня причин. В этом квартале, отдаленном от ЛА, но еще не в Анахайме, стаями водятся самые злобные выродки Калифорнии. Идешь по улице и слышишь, как где-то стреляют. Где-то недалеко от границы, в мире дребезжащего электричества и развешанного на оборванных проводах белья. Идешь и видишь, как чьи-то трусы поджариваются возле дома с взорванной проводкой. Главное, когда идешь по этому общественному сортиру, по ошибке записанному, как квартал Лос-Анджелеса: смотреть в оба. Он переворачивает ладони и чувствует подушечками пальцев прохладную, слегка шершавую ткань. Застиранный пододеяльник, лет десять назад полученный с какой-нибудь гуманитарной помощью. Больница. Это просто больница. Глубокий вдох, медленный выдох. Он ни с того ни с сего вспоминает, что его зовут Стайлз. На какое-то мгновение думает, что это идиотское имя, потом - что все имена такие, и не о чем беспокоиться. Еще он думает, что, если уж он в больнице, и если он ничего не помнит о том, как его сюда везли. Если справа - какие-то рождественские светофорчики. Если уж так, думает он, чувствуя, как учащается дыхание. Значит, это не просто палата, это реанимационная палата. Самое главное правило жизни на границе ЛА и Анахайма: смотреть в оба и носить с собой какое-нибудь оружие. Неважно, есть ли у тебя разрешение, за незаконное ношение с тебя сдерут денег, может быть, оставят в обезьяннике ненадолго, если будешь донимать копов. Но это мелочи, в этом квартале нет полицейского участка, шериф города не суется сюда без особых приказов сверху. Полиция - это мелочи, ты попадешь намного серьезнее, если при себе у тебя не будет пистолета, ружья, флакона серной кислоты под твоей курткой. Тебя, безоружного, в лучше случае, расфасуют по герметичным пакетам и доставят на черный рынок, филиалы которого здесь разве что не заменяют бакалейные магазины. В этой клоаке, с одной стороны, опасно жить одному - ты быстро потеряешь себя, испугаешься и пропадешь, и, с другой, опасно иметь семью, потому что это твои дополнительные рычаги давления. Стайлз был один, у него не было никакого оружия, он жил там только второй месяц, и носился, как сумасшедший, в поисках работы. В поисках возможности свалить оттуда. Он, наверное, побил местные рекорды по продолжительности жизни при подобных условиях. Только один раз у него возникла проблема с каким-то гребаным черным из группировки таких же гребаных черных. Их здесь, как крысиных семейств в подвале хлебного завода. Этот парень, в наколках, с цепью на шее, в кепке, задвинутой козырьком на затылок, прижал его к стене и велел отдать деньги. Он давил Стайлзу под ребра дулом замусоленного пистолета, его ноздри нервно подергивались. Героиновые зрачки на черных радужках делали его особенно похожим на грызуна. Мимо проезжали подбитые тачки, проходил клерк в обнимку с дипломатом. Люди шли мимо, а этот чернокожий торчок давил Стайлзу под ребра стволом. И сказал, что если через неделю Стайлз не принесет деньги, то его будут ждать неприятности. - Говорю тебе, - сказал торчок, шмыгая носом, топчась с места на место, - говорю тебе, нигга, я тебя зарою вот этими, - он поднял обколотую пятерню, - этими руками. Тебе лучше найти денег, нигга, говорю тебе. Десять кусков - вот столько я хочу, чтобы не отрезать тебе ничего. Ты меня понял? Понял? - он приблизился к лицу Стайлза, кончик широченного, на пол-лица сального носа мазнул Стайлзу по подбородку. - Я тебе отрежу ноги, но разве я возьму на них героин? Приятель, я не возьму на твои ноги даже дезоморфин, сечешь? Через неделю Стайлз переходил дорогу, чтобы встретиться с каким-то жирным канадцем, который раньше готовил тако в Онтарио, но бизнес не ладился, и после первого же алкогольного делирия он приехал сюда. Этот самый канадский жирдяй обещал работу в его «заведении». Он имел в виду какую-то рыгальню, из которой за версту несет мокрой рыбой и тухлым тестом, но там, по крайней мере, можно было рассчитывать на контракт. Стайлз ему рассказал о своей ситуации: ему восемнадцать, родители погибли, наследства не оставили, ему просто нужно оплатить место в университетском кампусе. Канадский жирдяй стоял на обочине, когда Стайлз переходил дорогу. Он начал пятиться, когда за углом показалась выруливающая с перекрестка «Мазда» и сделал первый мелкий шаг назад, когда «Мазда» набрала скорость, натужно ревя. Когда Стайлза сбили, канадский мастер тако уже бежал по улицам сортира со всех ног, на скорости, какой трудно ожидать от его жирной задницы. В этом месте, в царстве оттаивающих по весне прошлогодних гондонов, глупо было бы надеяться, что кто-то вызовет неотложку. Стайлз, который лежит на застиранной простыне, накрытый трещащим одеялом, касается рукой своего лица, но не находит ничего, что могло бы его испугать. Он ищет, потому что напуган. У него в грудной клетке готов подорваться часовой механизм. Стайлз думает об инфаркте и шепотом повторяет: "Спокойно. Спокойно". В последнее время он часто просыпается посреди панической атаки и захлебывается воздухом, как водой, но сейчас - он напуган чем-то определенным. У него есть зрение, слух, есть руки и лицо, и крышки гроба не отгораживают его от жизни, но Стайлза трясет от ужаса. С ним что-то не так. Он медленно ведет по своему телу вниз: от шеи до груди. От груди до живота, который вздрагивает от каждого удара сердца. Он медленно ведет дальше, переходя на бедро. Кожа там горит огнем. Стайлз слегка сгибается, чтобы вести рукой дальше, и чувствует то, что не должен. Чего не должно быть. Там все должно быть не так. Его бедро... он не может вести дальше вдоль. Его пальцы соскальзывают на девяносто градусов. Нет. Он касается снова. Нет, этого быть не может. Это поганая галлюцинация. Он еще не вышел из наркоза. Сейчас его выведут из наркоза, и руки не будут помнить того, что нащупали. Хочется прижать ладони к груди, отстраниться, отползти, никогда больше не трогать это. Но он проверяет. Его нога - она заканчивается чуть дальше середины бедра. Чуть ниже, но там даже нет колена. Он не орет от ужаса только потому, что голоса тоже нет. Он перестает чувствовать свою руку, свое лицо. Слух и зрение исчезают. Он не может вдохнуть. Дыхательная система врубает аварийный режим, как будто его заталкивают под воду. Его так трясет, что суставы поневоле сгибаются, ощущения неправильные, исковерканные, его правая нога слишком легкая. Он вообще не чувствует ног. Пот заливается ему в глаза. Слезы затекают между губ. Он с трудом садится, хватается трясущейся рукой за левую ногу: и чувствует ее, она на месте, он сдавливает колено обеими ладонями, ощупывает лодыжку, с ней все нормально. Но он не может шевельнуть этой ногой. Правая заканчивается чуть ниже середины бедра. Стайлз успевает согнуться в сторону, чтобы сблевать на пол. Кто-то врубает свет. Белым огнем вспыхивает реанимационная палата, где только одна его койка, аппараты с какими-то трубками, шкафы и медицинские столики с горами склянок, и он, он сам, на кровати, не чувствующий себя ниже пояса, он весь на накрахмаленной простыни, кроме его правой ноги. Звук под окнами - это машины «скорой» отъезжают на вызовы и возвращаются. Хрупкая полудрема взрывается локальным ядерным ударом у него в груди. Кто-то хватает его с двух сторон, укладывает, хотя, ему кажется, он продолжает блевать. Ему обтирают лицо, держат за обе руки, придавливая к койке, кто-то вкалывает ему иглу в предплечье, кто-то надевает кислородную маску на его лицо. Никто не говорит ему: успокойтесь, все хорошо. Никто не говорит: вы в больнице, с вами все будет в порядке. Ему никто из этих людей, которые занимаются его спасением, не говорит: вы просто спите, вы проснетесь и нога будет на месте, расслабьтесь, сделайте глубокий вдох. Медленный выдох. Они думают, что он в состоянии аффекта. Вкалывают какую-то дрянь, и мышцы расслабляются, голова перестает соображать. Веки наливаются свинцом, как на приеме у психотерапевта, только этот психотерапевт не говорит: «Спокойствие разливается по вашему телу. По вашему целому, полноценному телу. Вы засыпаете. Я досчитаю до трех, когда вы проснетесь, ваша нога будет на месте». Никто ничего подобного не говорит, а центральная нервная система медленно вырубается. Стайлз засыпает.