Vantablack

*** 4 ***

На второй день за завтраком мистер Хейл одет в белый махровый халат, подчеркивающий его ровный калифорнийский загар. В столовой огромные окна – от пола до потолка, в две трети стены. Там, вдалеке, за розовым садом, полем для гольфа, изгородью и набережной – сотни километров Тихого океана. Две женщины из прислуги стоят рядом с местами мистера Хейла и Стайлза соответственно. На завтрак – воздушный омлет и черный кофе с эклерами. Мистер Хейл ест аккуратно, так, что даже самые брезгливые чистоплюи могли бы наблюдать и не испытывать отвращения. Жесты у него красивые, руки – наманикюренные. Волосы зализаны. Щетина ровная. Глаза напоминают две грязные ледяные лужи на загорелом лице. Стайлз начинает понимать, что пялится. Не то чтобы мистер Местный Христос действительно нравился ему или по-настоящему красив. Он просто кажется идеальным до зубовного скрежета. Слишком симметричным, слишком хорошо выглядящим и обаятельным. Ты не обязательно влюбляешься в него, но временами не можешь не рассматривать, как греческую скульптуру. Мистер Хейл беседует с ним о погоде и о том, как Стайлзу спалось на новом месте. Было ли удобно. Не нужно ли постелить матрас пожестче, или помягче. Лично мистеру Хейлу все матрасы, которые стелет горничная, кажутся слишком мягкими, как болото, в котором можно утонуть. Стайлз ест омлет и чувствует себя чертовски неуютно. Как нищий, вчера просивший пары центов на хлеб, а сегодня завтракающий в гостях у кинозвезды, с необходимым набором серебряных столовых приборов, в комнате с платиновыми канделябрами. Впервые в жизни он не шутит и говорит скомканно. Ну ладно, не впервые. Но с Лидией в последний раз они виделись тысячу лет назад. У Лидии не было ни виллы на шесть спален, ни щетины. У Стайлза еще была вторая нога. Здесь, с мистером Хейлом, принципиально новый уровень неловкости. - Ну да, - говорит Стайлз, - можно и пожестче. Хотя мне, если честно, без разницы, насколько удобна постель. - Почему же? – мистер Хейл приподнимает брови. – Не стоит игнорировать осанку. Если бы это ляпнул кто-нибудь другой, Стайлз высказался бы насчет абсурдности этого замечания. Используя, непременно, богатую экспрессивную лексику. Но сейчас ему слишком неуютно. Он молчит. - Стайлз, я понимаю, о чем ты думаешь, - мистер Хейл проникновенно заглядывает ему в глаза. – Новую ногу тебе не отрастить, но протез поставить можно. Одна травма не значит, что теперь можно наплевать на все остальное. - Травма? – переспрашивает Стайлз. - Да, травма, - мистер Хейл отправляет в рот ложечку омлета. – Фантомные боли в ампутированной ноге будут не так сильны, как боль от обострившегося остеохондроза. Поверь. - Вам есть, с чем сравнить? – Стайлз не может сдержать усмешку. - Я, кажется, насчитываю у вас все четыре конечности, мистер Хейл. - У меня есть приятель, ветеран афганской войны, - отвечает мистер Хейл, - снаряд разорвался в пяти метрах, ему оторвало обе руки. Он спал на таких же паршивых матрасах двадцать лет. Шейный остеохондроз, по его словам, ни с чем не сравнится. С полминуты едят молчат. Потом Стайлз покашливает, бездумно мнет салфетку в чистых руках. И спрашивает: - Чем вас вообще интересуют инвалиды? Вопрос звучит, словно громкое оскорбление в тишине, хотя две женщины из прислуги как стояли молчаливыми изваяниями, так и стоят. Мистер Хейл дожевывает омлет, глядя в тарелку. Он совершенно спокоен, но заминка слишком красноречива. Стайлз думает, что, когда отец учил его не стесняться высказываться и задавать вопросы, он сильно проебался в воспитании сына. Мистер Хейл откладывает ложку, дожевывает, поднимает на Стайлза взгляд. - Перспективностью, - говорит мистер Хейл. Он берет салфетку и тоже вытирает чистые руки. – Я думаю, что если помочь человеку, поставившему на себе крест, понять, что нарушение целостности тела не есть настоящая трагедия, то он сможет оценить жизнь гораздо правильнее и чище, чем любой здоровый. - Какой в этом толк для вас? - Созерцательный. Ход его мысли кажется таким сложным, что Стайлз, хотя и кивает, переваривает еще целую минуту после. Мистер Хейл успевает распорядиться, чтобы прислуга занялась опустевшими тарелками (он называет этих женщин «душенька» и уточняет, не составит ли это труда, с такой улыбкой, что хочется сделать еще фото для «People»). Потом он говорит, что был бы рад компании Стайлза, пока он будет работать в своем кабинете. Новое кресло действительно удобное, и управлять им легко, но невозможность подняться на ноги и пройти в кабинет быстрым шагом так долбит по мозгам, что Стайлз не готов радоваться новинкам техники. Он стискивает зубы. Так стискивает, что мистер Хейл замечает это. Они уже пересекают второй коридор (та самая ваза, высокие потолки, мягкое ковровое покрытие, картины), когда мистер Хейл говорит: - Левая нога скоро восстановится. Сможешь перейти на костыли. - Очень бодрит, - Стайлз цедит сквозь зубы. - Ты еще не можешь пошевелить ею? - Пальцами. Немного. - Ну вот, - удовлетворенно кивает мистер Хейл, - это добрый знак. Месяц-другой, и сможешь подняться. Он заходит в кабинет и придерживает дверь для Стайлза. Мистер Добро как будто не замечает настроения своего гостя, он как ни в чем не бывало проходит к рабочему столу из красного дерева, садится в кресло, обитое кожей, включает экран компьютера. Стайлз с куда большим удовольствием отправился бы в свою комнату и лег спать – его просто вырубает. После аварии ему достаточно четырех часов бодрствования против десяти часов сна, чтобы полностью вымотаться. Это действует на нервы. Все, что касается самочувствия. Раньше Стайлз даже ОРЗ не подхватывал, а мозг неплохо функционировал и на вторые сутки без сна. Он никогда не пропускал в школе физкультуру. Не выдалось возможности привыкнуть к стеснениям, связанным со здоровьем. И, похоже, он совершенно не способен с ними жить. Чем больше он «просыпается» от шока и апатии, тем сильнее убеждается: движение было слишком большой частью его жизни. Слишком большой. И ее у него отняла пара гребаных торчков, которых он и по именам не знает. Се ля ви, блядь. Мистер Хейл говорил, что хочет компании Стайлза, но ни о чем не беседует с ним в кабинете. Он полностью погружен в работу, а Стайлз сидит в кресле, рассматривает помещение и подавляет смутную тахикардию. Когда он смотрит на книжные шкафы и оглядывает низко свисающую люстру, пятна книжных обложек и блеск хрусталя раздражают глаза. Картинка слегка пульсирует, как будто начинается землетрясение. Кровь стучит в ушах. Стайлзу кажется, что он не спал вечность, но чувство сонливости перебито странным приступом аритмии. Он чувствует, что спина взмокла. Чувствует, как слегка сводит челюсть – так бывает при резком скачке артериального давления. Собственное хриплое дыхание кажется настолько громким, что в полной тишине кабинета мистер Хейл должен слышать. Но тот уткнулся в экран и быстро печатает на клавиатуре, забыв о присутствии Стайлза. Землетрясение сопровождается легким фейерверком: красные и синие блики мерцают справа и слева от любой точки, куда бы ни смотрел Стайлз. Странный приступ – с момента пробуждения от наркоза с ним ничего подобного не было. Стайлз слегка прокашливается и все-таки зовет: - Мистер Хейл. Не отрываясь от печатанья, хозяин виллы приподнимает брови и не вполне внятно повторяет: - Пожалуйста: Питер. К чему официоз – ты единственный, кто бывал в этом кабинете не в смокинге и не по делу. Стайлз говорит: - Питер. Мистер Хейл вскидывает взгляд, который за долю секунды становится осмысленным, за следующую – напряженным. Он встает с кресла. Через секунду Стайлз уже смотрит ему в глаза с расстояния протянутой руки. Обеспокоенное лицо Питера обрамлено мерцающими огоньками и черными дырами. - О боже мой, - хмурясь, бормочет мистер Хейл, - Стайлз! Смотри на меня. Не отключайся. Он торопливо вынимает смартфон из кармана своего халата и набирает номер. - Сейчас же в мой кабинет, – приказывает он, - у Стайлза тахикардия и кровь носом. Ты проследила, он принял лекарства? Тогда что за черт? Пусть твой сын вызовет врача, чтобы дежурил сегодня. Настоящего врача, Мелисса. Он убирает мобильник и обхватывает лицо Стайлза ладонями, поворачивая к себе. Глаза мистера Хейла, то есть, Питера, посреди бенгальских огней и шума землетрясения – те же глаза, что в газетах смотрели на детей из Лесото и Бурунди. Вот, как они себя чувствуют. Как беззащитные детеныши зверей в лесной пожар, не понимающие, что происходит. И видящие рядом человека, который обязательно все решит. Как им кажется. Им везло: они всегда были правы. Рядом оказывался парень из «Гринписа», а не браконьер. Мистер Питер Хейл – ваш счастливый билет в будущее, где вы весите больше тридцати килограмм. Питер гладит его по волосам, когда Стайлз больше всего на свете хочет вырубиться, чтобы его сердце не пыталось прорваться в горло. Губы Питера нервно подергиваются. Брови сведены. Он неразборчиво шепчет очередное: - Господи-боже. И громче говорит: - Не волнуйся. Поднялось давление. Мы его быстро собьем. Стайлз думает, что никто не беспокоился за него уже больше года. Эта мысль на вкус как блевотина. Он закрывает глаза, надеясь отключить светомузыку. Мелисса прибегает и делает укол, воздух пропитывается запахом спирта, которым она протерла его предплечье. Питер стоит в шаге, скрестив руки на груди. Они с сиделкой переговариваются, но Стайлз толком не слышит. Лекарство быстро начинает действовать: уже минут через пять Стайлз чувствует, как бушующий у него в черепе и грудной клетке океан отступает от берегов. Что это была за херня – он не знает. Слишком инородные ощущения, чтобы списать на последствия аварии. Больше похоже на приход, если смешать наркоту с антибиотиком. - Что со мной? Мелисса закручивает колпачок пузырька с лекарством. Ее вид кажется неуверенным. Так выглядят люди, не умеющие лгать. - Скачок давления, - говорит она. – Скорее всего, последствия черепно-мозговой и реакция на медикаменты. Многовато химии в твоем организме за последние две недели. У Мелиссы медицинское образование, так что Стайлз принимает это объяснение. Другого все равно нет. Он чувствует себя разбитым и потерянным. Гребаная развалина. Как переселиться в тело восьмидесятилетнего старика, который еще и не помнит, где он. - Все, давай, - Питер незаметно кивает на дверь, и Мелисса молча уходит. Питер присаживается перед креслом Стайлза и кладет ладонь на его лоб. Питера не смущает ни то, что лицо у Стайлза мокрое от пота, ни его гребаная нога, которая у Питера под носом. Его прикосновение не вызывает неприязни, как было с мисс Моррел и доктором Дитоном. Теплая ладонь оказывает успокаивающее действие, как чашка чая с пустырником. Во второй руке у него влажная салфетка. - Тебе надо умыться и на боковую, пока давление не прыгнуло в обратную сторону, - говорит Питер, утирая кровь с губ и подбородка Стайлза, а Стайлз думает о счастливом билете и какой-то херне про ровную щетину и разошедшийся ворот халата. Питер утирает ему кровь, а Стайлз вдруг соображает, что свободная рука Питера лежит на его правом бедре. Стайлз чувствует, как челюсти смыкаются, и слегка отстраняет голову, отворачиваясь от очередного мазка салфетки. Питер прослеживает его взгляд и медленно убирает руку. - Прости, - осторожно говорит он, - я не подумал. Стайлз приподнимает брови и качает головой, обозначая, что ему по барабану. Лицевые мышцы поддаются неохотно, и он уверен, что не смог бы заговорить вслух. Никто не притрагивался к его ноге с момента, как в перевязке отпала нужда. Он сам старается лишний раз не касаться поганого обрубка. - Мне не продолжать? – спрашивает Питер. Его руки все еще слегка приподняты. Зажатая в правой салфетка совсем грязная от крови. Между Стайлзом и Питером застоялся запах железа, свежей гвоздики и мыла. - Руки на месте, вытереть лицо могу и сам, - отвечает Стайлз. – Но если охота, продолжай. У тебя получается ласковей. Питер криво улыбается. В один уголок губ. Чертова улыбка, которую ты подхватываешь, даже если тебе не смешно. Питер вытаскивает из упаковки свежую салфетку.

*** 5 ***

Следующие два дня Стайлз валяется на кровати и смотрит телевизор, временами прерываясь на молочные коктейли, которые приносит парень по имени Скотт, и ему ни на минуту не становится скучно. Если вы считаете, что «ящик» разжижает мозги, вам следует подключить спутниковую антенну. Сто пятьдесят каналов. Вся история киноиндустрии. Политика с точки зрения двух сотен политических передач – когда смотришь, такое чувство, что существует несколько Америк, несколько Германий и несколько клонов каждого президента и премьера, занятых совершенно разными делами. Больше науки, чем все, чему вас учили в школе и на интернет-страницах, куда вы забредали по случайности, ища слишком экзотической порнухи. Парень по имени Скотт – это сын сиделки Мелиссы. У него кривая челюсть, и он классный. Стайлзу кошмарно, предельно, невыносимо неловко от того, что его ровесник, у которого обе ноги, который мог бы жить гипотетической жизнью самого Стайлза – учиться в университете и встречаться с Лидией Мартин – занимается тем, что таскает инвалиду молочные коктейли и диетический творог. Кальций, говорит Питер. Тебе нужен кальций. Стайлзу кажется, что он подразумевает «только кальций. Больше ничего». Питание в эти два дня разнообразно только агрегатным состоянием молока и вкусовыми добавками. Стайлз не жалуется. National Geographic, Animal Planet, MTV и ироничные глаза Питера покрывают все неудобства. Стайлз принимает у Скотта из рук очередной стакан и пытается заглянуть ему в лицо. - Чувак, - говорит Стайлз, не торопясь забирать коктейль, так что Скотту приходится придерживать и стоять в шаге, - не надо. Серьезно. Я схожу сам в следующий раз. Съезжу, вернее. Скотт выглядит понурым и задолбанным жизнью, более хмурым, чем Стайлз в любой из дней после операции. Скотт подавляет вздох и пытается опустить стакан в руки Стайлза. - Мистер Хейл велел приносить каждые три часа, - бубнит он. – Возьмите. - Но Скотт, я не могу пить ебаное витаминизированное молоко с сахаром каждые три часа, - говорит Стайлз. Он внимательно смотрит на Скотта, но тот не смотрит в ответ. Парень сосредоточенно пялится на стакан, следя, чтоб не пролилось. – Хочешь знать, почему? Питер в командировке. Его личный реактивный самолет стартовал с гребаной крыши вчера в восемь утра. Скотт явно не хочет знать ничего о подробностях пищеварения Стайлза, но Стайлзу не с кем поговорить уже больше тридцати двух часов. - Потому что ниже пояса я себя практически не чувствую, - объясняет Стайлз. - Ты думаешь, тебе грустно? Недержание каждые три часа – вот, что грустно. - Ладно, - вздыхает Скотт. - Пойми правильно: я тебя безмерно уважаю, просто меня заебал молочный коктейль. - Хорошо. Я принесу что-нибудь дру… - …ты его вообще пил? Ты попробуй. Клянусь, это говно и полведра сахара. - Что вы смотрите? – вдруг спрашивает Скотт. Стайлз машинально переводит взгляд на ЖК-экран, занимающий даром что не всю стену напротив кровати. На экране Кристиан Бэйл в бронированном трико и ушастой маске выруливает из-под обваливающегося потолка на своем бэтмен-мобиле. - «Темный рыцарь», - говорит Скотт, его несимметричное лицо освещает улыбка. – Люблю эту часть. - Самая крутая, - кивает Стайлз. - Новый с Аффлеком - дерьмо, - заявляет Скотт. - Точно. Не знаю, как они могли снять такой шлак после такого шедевра кинематографа, - Стайлз молчит пару секунд и добавляет: - я новый не смотрел. - Я тоже, - говорит Скотт, – и не собираюсь. Ремейки всегда отстой. Стайлз чувствует, что нашел человека, который действительно его понимает. Поэтому Скотт остается досматривать «Бэтмена». Он пытается сказать, что ему нельзя, но Стайлз отвечает «да ладно, ты помогаешь мне разобраться с управлением креслом». Стайлз сидит на кровати, привалившись к спинке, Скотт садится на край. Они почти не смотрят фильм, потому что заняты разговорами. Оказывается, Скотт и Мелисса из Бикон-Хиллс, как и Стайлз. Они переехали сюда после развода родителей Скотта. Мистер Хейл хорошо платит – и это все, что Скотт говорит о Питере, но Стайлз не расспрашивает подробнее. Скотт пробует молочный коктейль и признает, что это приторная дрянь. Стайлз уговаривает его прекратить использовать «мистер Стилински» в его адрес. Они любят одни и те же комиксы и разделяют взгляды на игру футбольных команд. Скотт не задает никаких вопросов о том, как жил Стайлз в последнее время и как лишился ноги, а Стайлз не рассказывает, так он изголодался по разговорам о футболе, «Марвеле» и всей этой жизненной херне, не связанной с автокатастрофами и отрезанием ног от тела. Скотт уходит к вечеру, заметно повеселевший, но уверенный, что ему влетит. Стайлз тоже чувствует себя чертовски бодрым, но отключается сразу, как Скоттом закрылась дверь.