Vantablack

*** 6 ***

Несмотря на то, что все идет вроде бы хорошо, Стайлз не питает иллюзий насчет того, во что ввязался. Его можно назвать отчаявшимся, но не идиотом. Он нисколько не удивляется, когда в идеальном мире вокруг него вдруг тает кусок золота, медленно превращаясь в дерьмо. В один из вечеров он оказывается заперт в собственной ванной, отделанной дорогим камнем по лучшим дизайнерским идеям. Мелисса помогла ему забраться в ванну, вышла и прикрыла за собой дверь. Не было щелчка замка – Стайлз уверен. Мелисса обещала вернуться через двадцать минут. Первые полчаса Стайлз был расслаблен. К исходу часа он начал подозревать. Когда прошло около двух часов, Стайлз понял, что за ним не придут. Вода давно остыла. Она уже действительно холодная, он чувствует это животом и руками, его слегка трясет. Он позвонил бы Мелиссе или Питеру, но ему не дотянуться до смартфона. Мобильник лежит на полке под зеркалом. Стайлз попытался было подняться, опершись о край ванны, и вытянуть руку, но без толку – слишком далеко. На громкое «эй!» и «какого хрена?» никто не реагирует. Из спальни доносится мерный мужской голос, повествующий о рыбной ловле у канадских берегов – Стайлз не выключил телевизор. Левая нога уже сгибается в колене и ощущает прикосновение, но шага из ванны на пол Стайлз не выдержит, нога согнется и позволит ему упасть – в лучшем случае. В худшем будет судорога. Он это понимает, и он еще не настолько замерз, чтобы пробовать. Во время второй попытки дотянуться до смартфона он чуть не наворачивается через бортик ванной. Вздыхает и укладывается обратно. Он не шокирован. Мало ли, что. Мелисса пошла в аптеку. Занялась другими делами и забыла о нем. Питер отдал другое указание. Что угодно. Стайлз рассматривает кафель, пялится то в потолок, то в стену, спускает воду и пробует дотянуться до полотенца, но никак. Он лежит в ванной и продолжает изучать доступные поверхности. Его внимание рассеивается. Такое чувство, словно торчит здесь несколько недель и до смерти привык к каждому квадратному сантиметру кафеля, пластика и стекла, что есть в ванной комнате. За последнее время Стайлз убедил себя, что воля к сопротивлению обстоятельствам в нем уступила место полному равнодушию ко всему, что с ним происходит. Но сейчас, на третий (или четвертый) час наедине с собой, он продал бы душу за «Аддеррал». Каждая минута тянется медленно, лениво и омерзительно, словно кто-то скребет ногтем по стеклу прямо у него над ухом. Время тянется бесконечно, и в какой-то момент Стайлз пытается выбраться из ванны. Ему кажется, что он хорошо понимает, как это сделать, как распределить собственный вес. Он падает на спину. Дыхание перешибает, и он глухо сдавленно кашляет. Именно в этот момент, лежа на полу в ванной комнате виллы из списка самых богатых домов мира, голый, замерзший, чуть не разбивший затылок, Стайлз вдруг осознает, что его равнодушие на исходе. Стоит открыть глаза и посмотреть, блядь, вокруг. Он один. У него нет родственников, друзья забыли о нем спустя неделю после того, как он уехал. В мире нет никого, кто как-нибудь связан со Стайлзом. Он просто инвалид, предоставленный богатому пацифисту эскорт-агентством черт знает, для чего. Он лежит на этом гребаном холодном чужом полу в этой гребаной чужой ванной, свет из окна под чужим потолком уже почти пропал, здесь почти полная темнота, кожа стала гусиной от холода, и нет никого, кому было бы до всего этого дело. Стайлз осторожно, медленно встает на колено, держась за бортик ванной. Мышцы дрожат. Боль такая, будто бедренная кость сломана. Он стискивает зубы, оборачивая вокруг бедер белое махровое полотенце, полностью скрывая обрубок правой ноги. Боль такая, что на глазах выступают слезы. - Твою ж мать, - шипит Стайлз, садясь на задницу. Сжимая левое бедро. От боли хочется орать. Кажется, это судорога. Он не может больше сидеть и пялиться в стену, пытаясь не сдетонировать от паники и мыслей, носящихся в голове. Стайлзу нужен этот долбаный телевизор, долбаный планшет и долбаный молочный коктейль, чтобы отвлечь себя. Он упирается руками в пол по бокам и подтягивает себя в сторону. И еще раз. Он дотягивается до телефона и набирает Питера. Потом Мелиссу. С каждым гудком он машинально думает что-то вроде: «Если она ответит, то это все просто случайность». Гудки длятся до тех пор, пока оператор не сообщает, что абонент где-то проебался и не может ответить на звонок. У Стайлза начинают трястись руки от того, как сильно забарабанило сердце. Зубы он сцепил так крепко, что, наверное, треснула эмаль. Он не может подавить захлестнувшую его эмоциональную волну. «Только не реви, блять». Стайлз не разбивает смартфон на куски только потому, что решает набрать 911. Вместо гудков он слышит длинный сигнал. «Би-ип», - доносится из динамика. И вызов обрывается. Стайлз набирает 112. «Би-ип». Он по памяти набирает номер больницы в Бикон Хиллс, а потом нервно выщелкивает несколько случайных номеров. «Би-ип», «би-ип», «би-ип». Похоже, это строго локальное средство связи. - Блядь, да что ж такое... Он подтягивается на руках, чтобы добраться до двери. Тянется к ручке. Дергает. Дверь заперта. Стайлз еще раз выкрикивает имя сиделки, сам не понимая, на что рассчитывает - во-первых, в спальне на две трети громкости работает телевизор. Во-вторых, дверь закрыта на ебаный ключ. Ее не запирали бы, если бы планировали выпустить Стайлза, когда он попросит. Сколько он здесь торчит, он не знает, на экране смартфона нет ни даты, ни времени. Он копается в настройках, но ничего такого не находит. Подключение к сети отсутствует. Нельзя даже узнать, сколько на балансе денег. Сердце у Стайлза барабанит так, что в голову лезут медицинские статьи об инфарктах и внезапной сердечной смерти. Он замахивается, чтобы швырнуть смартфон, но сам себя останавливает. Это не его смартфон. Не его ванная. У него нет ничего своего ни здесь, ни где-либо еще. Он просто кусок мяса, который уже куплен на чужой обед. Это вдруг становится оглушительно ясным, как рояль, свалившийся на голову. Стайлз вдруг обнаруживает себя в ситуации, из которой не может выйти. И речь не только о запертой двери. Он не знает, сколько еще проходит времени до момента, прежде чем открывается дверь. Но в ванной уже давно полная темнота, паническая атака прошла, часть времени как будто провалилась в какую-то черную дыру. Ему нужен «Аддерал», потому что Стайлз успел начать думать, что, на полном серьезе, сходит с ума. Свет из спальни бьет по глазам, как направленные в лицо прожекторы. Кто-то несется к нему, на ходу хватая махровый халат. Ему накидывают халат на плечи и запахивают, а потом рывком поднимают и усаживают в кресло. Пришедший человек делает все так нервно и быстро, словно вытаскивает Стайлза из жерла пожара. Стайлз слегка ослеплен, поэтому толком не разбирает, что перед ним. Пришедший что-то бормочет. - ...ебаный блядский пиздец, - доносится до Стайлза. Голос принадлежит Скотту. - Не могу спорить, в точности мои мысли, очень емко, - выпаливает Стайлз. И хрипло кашляет. Скотт молчит. Он подкатывает кресло к постели и также молча, без спроса, подхватывает Стайлза подмышками, не без усилия пересаживает на кровать. Потом он отворачивается, чтобы подвезти к кровати железную тележку с несколькими тарелками. Пахнет едой. По телевизору идет очередной выпуск передачи о рыбной ловле. На экране мужик в комбинезоне стоит на берегу, держит на пальце крючок, с которого свисает большая глубоководная рыбина. Мужик улыбается, он весь мокрый и, похоже, воняет. День там солнечный. Стайлз чувствует ослепительное желание оказаться этим мужиком или этой мертвой рыбой. Скотт прослеживает его взгляд. Берет пульт и выключает телевизор. Достает из кармана робы пластиковые вилку и нож, кладет на тележку перед Стайлзом. - Ты пробыл там четырнадцать часов, - говорит Скотт, не глядя на Стайлза, и подталкивает тарелку. Скотт глубоко дышит, но пытается скрыть это. - Ну, отлично. А то мне казалось, не меньше недели. - Четырнадцать ебаных часов. - Ты - лучшее, что я видел за это время, чувак. - На твоем месте я бы съел только куриные окорочка. Рис бы не трогал. - Так себе рис, да? - Да. Рис не очень. Стайлз кивает. Он берет вилку. Перед ним на фарфоровой тарелке два поджаристых хрустящих окорочка и грамм двести твердого риса. От вида еды хочется блевануть. Скотт кладет рядом с тарелкой упаковку таблеток, Стайлз не глядя высыпает несколько на ладонь и запивает молоком. - А что не так с рисом? Недосолен, или как? Скотт сидит по другую сторону тележки, в инвалидном кресле. Сидит прямо. Поза напряженная. - Скорее, пересолен, - говорит он, подбирая слова. Он смотрит в глаза Стайлзу. - Очень сильно пересолен. Много соли есть вредно. Особенно для печени. Стайлз медленно кивает. Скотт выглядит и смотрит на него так, что эта попытка зашифровать сообщение об отравленной еде могла бы прокатить разве что в слепой зоне видеокамер. Стайлзу за время пребывания в особняке пару раз казалось, что он видел мигающий красный огонек где-то под потолком, только где именно - он не помнит. Его не удивляет ничего из того, что происходит. Карета и туфельки медленно превращаются в дерьмо. Стайлз - это Золушка, у которой отец был шерифом полиции. Он отлично знает, как сказки заканчиваются в реальном мире. - Тебе надо поесть, - говорит Скотт. Судя по домику бровей и тону голоса, он успокоился. Стайлз берет вилку и отрывает от окорочка немного мяса. Жует с видом, словно жрет песок. - Я там уже начал мариноваться, - говорит Стайлз, отрывая еще кусок. - Думаешь, у Питера реально так много дел, что он забыл? - Его не было в доме сегодня, - говорит Скотт. - А твоя мама? - Срочное поручение, - говорит Скотт. Он даже не старается, чтобы его голос звучал хоть немного правдоподобно. Стайлз отпивает молока. - Стайлз, - говорит Скотт, склоняясь к тележке. Он упирается локтями в колени и горбится, словно что-нибудь давит ему на плечи. - Слушай, насчет риса... мне кажется, они сыплют слишком много соли в любую еду. А в чай - много сахара. Мне кажется, с сегодняшнего дня это все просто есть невозможно. Редкая гадость. Стайлз кивает, прожевывая курицу. - Если хочешь, - говорит Скотт, - я принесу тебе что-нибудь из магазина. Что-нибудь несоленое. Он имеет в виду: «если хочешь, я рискну головой и принесу тебе еды, в которую никто не подсыпал галлюциногены». - Я безумно ценю твою помощь, но не напрягайся ради меня, мое здоровье не испортишь повышенным содержанием вредных веществ в еде, - отвечает Стайлз. Если расшифровать его слова, будет что-то вроде: «у меня нет ноги и мне насрать на все остальное, а за тебя я реально переживаю, потому что ты классный парень». - Как думаешь, - спрашивает Стайлз, допив молоко и пристукнув стеклянным стаканом по железу столика, - могу я сдохнуть вот так когда-нибудь, когда Питер забудет оставить мне ключ от комнаты? Его пронизывает тяжелый взгляд Скотта. Он что-то знает, запрет говорить транслируется на его лице, как клеймо, оставленное хозяином. Может быть, Стайлз почувствовал бы себя лучше, если бы Скотт неправдоподобно наврал еще раз, но Скотт молчит. И кажется, что молчание – это самый очевидный ответ, который Скотт может дать.

***

На шестую неделю после операции то ли проходит последний шок, сдерживавший всю гамму ощущений, то ли организм слишком привыкает к обезболивающему, чтобы реагировать на все ту же дозу. Нога начинает болеть. Именно так. Стайлз чувствует, как ноет невидимое колено, тянет в несуществующих икроножных мышцах, горят суставы отсутствующей ступни. Если бы кто-нибудь собирал подписи на петицию в пользу проведения массового суицида (оправдывая его экологической пользой), Стайлз подписал бы первым. В том случае, если бы не он эти подписи собирал. Пачка снотворного на полстакана текилы – и проблемы исчерпаны. Быстро, просто, экономно. На следующий день после четырнадцати часов, проведенных Стайлзом в десяти квадратных метрах, Питер приходит к нему и просит прощения. Это выглядит невероятно убедительно. Глаз почти не поднимает. Говорит, он весь день провел на каких-то переговорах в Вашингтоне. Говорит, что понятия не имел. Он на хрен уволит Мелиссу. Пока говорит о Стайлзе, Питер кажется провинившимся церковным служителем, но стоит ему заговорить о сиделке, как его охватывает гнев. - Давай только не будем кидаться в крайности, - перебивает Стайлз. – Подумаешь, повалялся денек на полу, подумал о жизни. Не нужно никого увольнять из-за такой херни. - Она бесполезна, - презрительно морщится Питер, - да и сын ее точно такой же. Я ведь с улицы их забрал, чего ждать от людей подобного уровня. Давно пора нанять кого-то более соответствующего задаче. - Я думал, тебе нравится подбирать кого-нибудь с улицы, - бормочет Стайлз. - Не сравнивай с собой, - Питер кладет ладонь ему на затылок, заставляя посмотреть в глаза. – Ты – другое. Его ладонь слегка давит на шею. Пальцы мягко скребут в волосах – случайно-неслучайно. Питер смотрит почти по-отечески, так, как именитый профессор с кучей премий мог бы смотреть на своего самого способного ученика. Стайлз смотрит в его глаза и попадает, как та глубоководная рыбина. - Точняк. Я твой миротворческий лабораторный эксперимент, - говорит он без эмоций. Питер чуть улыбается. - И ты меня не разочаровываешь. - Если бы это мне сказал отец, я бы расплакался. – В тебе есть что-то, чего я не видел ни в ком другом, - Питер слегка щурится и склоняет голову набок, как художественный критик, изучающий работу классика. - Возможно, ты и сам этого в себе не замечаешь. - Чего? - Воля к жизни. Невероятная гибкость. Ты подавлен, но твоя энергия неисчерпаема, и она будет расти пропорционально препятствиям. - Действительно, никогда не замечал за собой. - О, думаю, еще заметишь. Стайлз готов поклясться, что так на него не смотрел никто. Как будто он – особенный. Самый лучший из всех. И как будто Питер, с его виллой, с его миллионами, со всеми подчиненными, боящимися чихнуть в его присутствии, - Питер им восхищается. Как будто Стайлз – гребаная «Мона Лиза», и «Мона Лиза» понятия не имеет, почему ее поместили в самое сердце музейной коллекции. - Сдается мне, я тебя все-таки разочарую, - говорит Стайлз. Питер приподнимает брови, прося продолжить. – Я не особо полон позитивной психологии. Больше всего мне хочется сдохнуть. - Только потому, что ты находишься в состоянии покоя. Стайлз перестает следить за искусствоведческой мыслью Питера. Тот видит это, и потому решает объяснить. Сидя на краю постели, он опускает между ног сцепленные замком руки и говорит: - Это метафора. Человек стоит в длинном коридоре, которому не видно конца. Медленно плетется в одну сторону, иногда останавливается и оседает на колени. Это ты сейчас. Кто-то запускает в коридор голодных гончих, которые бросаются за человеком. Знаешь, что делает в этом случае большинство? - Бежит? – спрашивает Стайлз. - Замирает, - Питер бросает на него взгляд, - встают, как вкопанные, и их сжирают собаки-людоеды. Но есть малый процент тех, кто бросается бежать – эти живут дольше. И почти не существует тех, кто, пока псы несутся к ним, вытаскивают кирпичи из стен, чтобы проломить этим собакам головы. - А-а, я, по ходу, понял. Реакции на ЧП. «Бей, беги, замри». Да? Питер улыбается и смотрит на него так, что у Стайлза мурашки бегут по коже. Это взгляд профессора, который увидел, как его любимый ученик решает сложное уравнение. Очень сложное. Никто больше не решил. - И ты думаешь, - говорит Стайлз, кашлянув, - что я, вроде как, из тех, кто «бьет»? Мне кажется, я только «бегаю». Бегал. Добегался. - Ты стоишь в пустом коридоре, - напоминает Питер, - и всегда стоял. Ты еще не знаешь, что будешь делать, когда появятся псы. - А кто запустит этих долбаных псов? Уж не ты ли? - Уж не я ли, - Питер вновь сощуривает глаза и вновь улыбается. – Я – просто наблюдатель. Стайлз долго смотрит на него. Взгляд Питера теплый, чуть лукавый. Бессмысленный зрительный контакт не напрягает, как и молчание. - У богатых свои причуды, - фыркает Стайлз, наконец, отводя глаза. Он съезжает по простыни в горизонтальное положение и натягивает на грудь одеяло. Снова хочется спать – Стайлз списывает это на побочный эффект новых таблеток, которые утром принесла Мелисса. Которые Питер велел ей купить. Питер, который просто наблюдатель. Стайлз надеется, что это действительно всего-навсего побочный эффект. Ничего, связанного с психологическими феноменами и садизмом. Он уже закрывает глаза, когда чувствует прохладное прикосновение к своему лбу. Это губы Питера. Стайлз машинально набирает в грудь воздуха, чтобы обозначить, как ему не нравится подобная хрень, но вовремя вспоминает о своем нынешнем предназначении. И медленно, через нос, выдыхает. Если позволять каждому поцелую в лоб нарушать свое душевное равновесие, можно кончиться очень быстро. От Питера пахнет туалетной водой и свежестью. Миллиардером и божеством. Он чуть улыбается Стайлзу, и в голову почему-то лезут воспоминания об отце. От них протягивает застарелой болью, как от старых семейных альбомов, снимки в которых уже никогда не повторить. Ничего – не повторить. Жизнь не вернется к норме. Кажется, что она закончилась, а все вокруг – потусторонний мир, чужой настолько, что сам себя в нем не узнаешь. Мистер Хейл мягко проводит ладонью по волосам Стайлза, убирая их со лба. - Ужин в шесть, - говорит он. – А завтра я улетаю в командировку. На шесть дней. - Чувствую, это будут хуевые шесть дней, - бормочет Стайлз. - Придумай, что ты хочешь, чтобы я тебе привез. - Типа чего? - Чего угодно. Любой каприз. Стайлз внимательно смотрит Питеру в глаза. Тот чуть улыбается. Он выглядит, как сошедший с глянцевых страниц похититель дамских сердец, и кажется, что любая из читательниц статей о Мистере Добродетели продала бы все свои украшения и всех подруг, чтобы оказаться на месте Стайлза. В этом доме. В этой постели. Рядом с Питером, который смотрел бы на них так, словно они – неповторимые. Который бы предложил им все, что угодно. - Белое платье, - говорит Стайлз, - из новой коллекции «Гуччи». Дискографию Селин Дион. Коробочку марципанов. Буду скучать по тебе, дорогой. Стайлз думает, что перегнул, но Питер негромко смеется. Читательницы статей так перегревались бы, слушая этот хрипловатый лукавый смех, что им приходилось бы обливаться холодной водой. Выходя, Питер заключает: - Придумаешь – скажи. Мне бы хотелось тебя порадовать. Стайлз думает, что в конце фразы потерялось «перед тем, как». «Перед тем, как придется тебя расстроить». Иррациональное чувство иллюзорности происходящего, не покидающее со вчерашнего дня. Стайлз стоит в коридоре, которому нет конца. Привалившись к стене от усталости. В гулкой тишине ему чудится фантомное эхо далекого лая, но он слишком вымотан, чтобы открыть глаза.

***