Чувства на троих

      Они уже несколько лет вместе служат закону, и Джозефу бы очень хотелось сказать: «все эти годы мы стоим плечом к плечу». На самом деле все эти годы он был лишь тенью за его спиной. На самом деле это не так уж и плохо. Потому что на самом деле эгоистичный и до отвратительного прямолинейный Себастьян Кастелланос – никогда не стремился работать в паре. Много ли можно узнать о своем коллеге за несколько долгих лет? Поверьте, достаточно для того, чтобы понимать его с полуслова, а временами – читать просьбу по одному только взгляду. Особенно, когда ты работаешь детективом, от задания до задания подвергая себя опасности. Джозеф уже давно привык к тому, что Себастьян любит бросаться в крайности. Он привык к его грубости, вспыльчивости, несдержанности и честности, временами неуместной. И когда на очередной получасовой стоянке старший детектив до хруста в костях вжимает его в холодную, липкую от крови кафельную стену полуразрушенной больничной палаты, Ода не сопротивляется. Он уже давно знает – это бесполезная трата времени. Попытаешься ему воспротивиться, и будет только хуже. Вы думаете, что Кастелланос держит его на коротком поводке? Губы Джозефа изгибаются в тени усмешки, тонкие, затянутые в черную кожу перчаток пальцы распутывают сложный узел галстука. Если ты не можешь что-то изменить – то лучше стань частью этого, стань во главе этого.       Джозеф уже давно знает, что губы у Себастьяна горькие от никотина и настоявшегося виски. Его кожа резко пахнет мускусом и солью. Его голос ломается и оседает, срываясь на нетерпеливое рычание, в протяжном звуке которого невозможно разобрать грязные слова. Движения младшего детектива плавные и тягучие. Взгляд под глянцево блестящими стеклами очков продернут поволокой и наигранным интересом оценщика. Кончик языка обводит изгиб верхней губы. Он расцепляет крепления наплечной кобуры, стряхивает ее с плеч и вместе с очками откладывает на хромированный больничный столик для инструментов. Нескольких лет достаточно для того, чтобы знать – злоба, растущая внутри Себастьяна, следящего за его медлительностью, возбуждает его еще сильнее, доводя до грани, когда удовольствие истончается до боли. Джозеф издевательски медленно стягивает с себя перчатки, наблюдая за тем, как в темных глазах Кастелланоса появляется нехороший блеск голодного животного, изготовившегося к последнему броску, итогом которого станет сломанная шея жертвы. Ода знает этот взгляд – голодный, уставший, похотливый. Взгляд человека, которому нужна любая форма моральной разрядки, чтобы не перегореть где-то внутри. Себастьян впивается в его губы, кусая до боли, зацеловывая. Он давит большим пальцем на его подбородок, вынуждая приоткрыть рот и разжать челюсти.       Ладони Себастьяна, обжигающе горячие, забираются под жесткую ткань рубашки, проминая напряженный живот. Его сломанные ногти оставляют на бледной коже алые полосы. Джозеф протяжно стонет в его рот, чувствуя, как старший детектив скользит коленом по внутренней стороне бедра и мягко надавливает на пах. Когда Ода трется об него, Себастьян разрывает поцелуй и впивается пальцами в его шею, крепко прижимая к стене, придушивая. Кровь шумит в висках, перекрывая все существующие и несуществующие звуки, но Джозеф знает, что сейчас, следуя их маленькому, неписаному сценарию, Кастелланос должен назвать его шлюхой, может быть грязной, может быть даже похотливой, как ему больше нравится. Взгляд Себастьяна, темный и властный, забирается под кожу, холодной ртутью разливаясь по крови. Джозеф обхватывает пальцами его запястье и дергается всем телом в слепой попытке извернуться. Легкие сводит жгучей болью от недостатка кислорода в крови, в глазах темнеет и Ода чувствует, как в кончиках пальцев отдается глухое, замедляющееся биение его сердца. Его пальцы ослабевают, рука безвольной плетью повисает вдоль тела и на периферии слуха он различает довольное, утробное рычание, заплывающим взглядом видит широкую усмешку. Кастелланос разжимает пальцы в самый последний момент, ослабляя хватку настолько, чтобы он смог глубоко, с присвистом вдохнуть и закашляться.       Джозеф знает, что на самом деле детектив умеет быть терпеливым, и даже чутким. Он уже не раз видел, что скрывается под цельнометаллическим панцирем ехидности и извечной серьезности. Он третий, кто это видел, потому что жена и дочь всегда будут для Кастелланоса на первом месте. Растирая руками горло, с которого уже давно не сходят пятна синяков, Ода сплевывает вязкую слюну на грязный пол и краем глаза наблюдает за тем, как Себастьян опускается на скрипучую больничную койку и стягивает с безымянного пальца обручальное кольцо. Убрав кольцо в нагрудный карман рубашки, Кастелланос выжидательно смотрит на него и похлопывает ладонью по свободному месту рядом. Джозеф улыбается ему натянуто и фальшиво, и, конечно же, это не потому, что Себастьян даже в такие моменты находит время для того, чтобы предаться воспоминаниям, просто ему мучительно не хватает воздуха, только и всего. Пока Ода медленной, хищнической походкой идет к нему, детектив вытаскивает из петель брюк кожаный ремень и дергает молнию, приспуская штаны вместе с бельем. Пока Джозеф расстегивает верхние пуговицы рубашки, обнажая бледную, покрытую алыми пятнами укусов и синяков грудь, и избавляется от штанов, Себастьян откидывается назад и, опираясь на согнутую в локте руку, скользит пальцами свободной руки по длине своего члена, наблюдая за действиями коллеги со всевозможным вниманием. Ода почти смущен.       Зная о нетерпеливости Кастелланоса, Джозеф, опустившись перед ним на колени, кладет ладони на его бедра, придерживая и не позволяя дернуться. Себастьян низко стонет тогда, когда язык Джозефа скользит по гладкой, мягкой коже его члена, напряженным кончиком обводя узор взбухших вен и губами собирая выступившую, горчащую смазку. Он откидывает голову назад и крепко сдавливает в пальцах темные волосы младшего детектива, надавливая на затылок и вынуждая насадиться глоткой до упора, пока крупная головка не упирается в корень напряженного, упругого языка. Кастелланос дергает его за волосы, направляя давлением руки и задавая предпочтительный для него темп. Джозеф смотрит на него исподлобья, жмурясь от слез, застилающих глаза. Этот прямой, откровенный и словно бы пьяный взгляд глаза в глаза возбуждает без лишних прикосновений и пошлых фраз. В их крови убойный гормонный коктейль из тестостерона, эндорфина и адреналина, разгоняющий сердце до упора, выжигающий тело изнутри, оголяющий нервы до самого корня. Себастьян пытается податься бедрами вперед, в слепой, рефлекторной попытке проникнуть еще глубже и Джозефу приходится приложить усилия для того, чтобы не позволить ему этого. Когда Себастьян успокаивается, покорно замирая, Ода обхватывает пальцами основание его члена, равномерно распределяя по нему густую слюну, потому что другой смазки у них нет.       А потом, в какой-то момент, Джозеф понимает, что их маленький неписаный сценарий только что порвался на части, моментально воспламенившись и истлев. Он замирает на несколько секунд, чувствуя прикосновение холодных, чуть влажных ладоней к своей оголенной пояснице, и забывает как дышать, когда чувствует невесомое прикосновение губ к своей шее. Ода поднимает глаза и наблюдает за Себастьяном, который выглядит так, словно не понимает причины заминки. Младшему детективу почти страшно. Он мог бы, как это бывает, списать все на дуновение ветра или разыгравшуюся чувствительность, только вот годами отработанная интуиция не может его обмануть – прикосновения были реальны, и словно в подтверждение его мыслей, касания возобновляются. Чьи-то пальцы скользят по скрытой под одеждой выемке позвоночника, касаются затылка и, очертив скулы, прикасаются к подбородку и шее, гладя по незаживающим ссадинам. Себастьян недовольно ворчит, и Ода, встрепенувшись, целует его в напряженное бедро, смотря в смуглое лицо с извинением в глазах. Младший детектив стонет, чувствуя прикосновение чьих-то пальцев к собственному напряженному члену, чувствуя, как кто-то плотно прижимается к нему со спины. И когда он почти начинает верить в собственную ненормальность, все встает на свои места.       — Тише, Джозеф, ты ведь не хочешь, чтобы Себастьян узнал обо мне? — низкий, с легочным присвистом голос Рувика звучит пугающе близко. Он целует его за ухом и мягко прихватывает зубами мягкую мочку. Не прекращая ласкать член старшего детектива, Ода смотрит вниз, со страхом, интересом и похотью наблюдая за полупрозрачными, будто сотканными из циановой взвеси руками Викториано, гладящими по груди и животу. Джозефу приходится крепко стиснуть зубы, когда ладонь Рувика ложится на его член, оглаживая по всей длине, а тонкие пальцы сдавливают напряженный сосок. Кастелланос, пристально наблюдающий за ним, принимает это за проявление нетерпения, и дергает бедрами, привлекая внимание. — Давай же Джозеф, сделай своему напарнику хорошо, а я понаблюдаю за этой стороной ваших запутанных отношений, — шепчет Рувик в его затылок, и целует улыбающимися губами в чувствительную точку на задней стороне шеи. Ода склоняется ниже, вновь обхватывая губами член напарника, и насаживается как можно глубже, постепенно расслабляя язык и глотку, чтобы заглотить как можно глубже. Протяжный стон удовольствия, сорвавшийся с губ старшего детектива, заставляет Викториано усмехнуться. Джозеф, вобравший возбужденную плоть максимально глубоко, замирает на несколько секунд и резко отстраняется, глубоко вдыхая.       — Ты молодец, Джозеф, очень хорошо. Будь и дальше послушным мальчиком, — Рувик, перехватив его рукой поперек груди, тянет на себя, вынуждая откинуть голову на подставленное плечо. Джозеф думает о том, что со стороны это, наверное, выглядит чертовски странно, но когда фантом, зацеловывая и вылизывая его шею, наращивает темп движений рукой, так, что колени разъезжаются сами по себе, а зубы до крови закусывают губу, чтобы не стонать слишком громко и слишком откровенно, в голове младшего детектива не остается мыслей. В его голове – сплошной вакуум, заполненный жаждой, желанием и похотью. Дыхание у Рувика обжигающе горячее, а язык удивительно гибкий. Этот демон, создавший и взрастивший этот сумасшедший мир, словно знает каждую чувствительную точку на теле Джозефа, он знает даже о тех точках, о которых не догадывался и сам Ода. Пальцы у Рувика удивительно ловкие, а все его действия, словно в противовес действиям Себастьяна – мягкие и щадящие. — Иди к нему, — властно шепчет фантом, и отстраняет от него свои руки, помогает подняться на ноги и подталкивает в спину. Джозефа раздирает от противоречивых чувств: желания и страха. Присутствие Викториано пугает его, но его действия в свою очередь не несут ничего негативного, во всяком случае, сейчас. Неужели неспокойному духу мясного мира настолько скучно, что он снизошел до наблюдения за греховностью своих жертв.       Смотря в глаза Себастьяна, пытаясь не думать о дышащем в затылок фантоме, младший детектив перекидывает ногу через бедра мужчины и, чувствуя давление призрачной руки на спину, склоняется вниз, прогибаясь в спине, грудью касаясь груди Кастелланоса. Ода нутром чувствует блуждающую, загадочную улыбку проклятого божка. Прохладные пальцы Рувика скользят от шеи, между лопаток, по изгибу спины и соскальзывают на бедра, невесомо оглаживая по внутренней стороне, заставляя дрожать и цедить воздух сквозь зубы. Жадно целуя губы Себастьяна, Ода почти злится на себя при мысли о том, что прикосновения этого обгоревшего ублюдка ему приятны до боли. Вылизывая рот Себастьяна, сталкиваясь с ним языками и смешивая затекающую в глотку слюну, он протяжно стонет, когда пальцы Рувика медленно проникают в него все глубже и глубже, фаланга за фалангой. Викториано склоняется ниже, грубо и резко вгоняя в него по три пальца сразу, и вылизывает поясницу, свободной рукой лаская член. Ода дрожит, чувствуя теплую руку Себастьяна, сдавливающую его ягодицу, чувствуя его пальцы в своих волосах и влажные от слюны губы на своей шее. Его тело – один сплошной оголенный нерв, терзаемый двумя хищниками сразу. Старший детектив, рассматривая его раскрасневшееся лицо, утробно рычит от возбуждения, и, просунув руку между их телами, обхватывает собственный член у основания, направляя его в теперь уже растянутое тело Оды. Пальцы Рувика сменяются членом Кастелланоса, и Джозеф издает грудной стон, выпрямляясь и вновь откидываясь на грудь фантому.       Собственнически сдавливая руками бедра младшего детектива, Кастелланос трахает его, сильными, быстрыми и грубыми толчками вбиваясь в податливое тело, выходя из него практически до конца и вжимаясь до основания. Не секс, а попытка в крайне извращенной форме сорвать злость на другом человеке. Рувик гладит разгорячившуюся кожу груди, сдавливая и терзая соски, вылизывая шею и щеки, вжимаясь в спину Оды своей грудью. Не чувствуя возбуждения фантома, Джозеф думает о том, что выдержка у него железная. А после, он чувствует, как ладонь Рувика становится нестерпимо горячей, и что-то внутри Оды, какой-то паразит уже давно ввинтившийся в его плоть, пускает корни. В один момент все его ощущения обостряются до предела: он чувствует на ранее недоступном ему уровне, он задыхается от этих чувств. Джозеф позволяет Себастьяну двигаться самостоятельно и задавать удобный для него самого темп, он позволяет Рувику, все так же вжимающемуся в него, пальцами и языком исследовать его кожу сантиметр за сантиметром. Когда аристократично тонкие пальцы Викториано гладят по губам и проникают в рот, Ода думает, что его вырвет, а потом он понимает, что у его кожи нет ни вкуса, ни запаха. Зацеловывая его плечи, Рувик сдавливает язык младшего детектива и тихо, умиротворенно урчит, когда чувствует подушечками пальцев вибрацию чужого голоса. Нездоровый интерес Рувика, наблюдающего за ними уже не первую минуту, кажется словно бы физически ощутимым. Младший детектив даже не может предположить, какие мысли вьются в его голове, он не знает, зачем пришел фантом, и на самом деле, пока он не мешает им, Оде плевать на его присутствие которое, как оказалось, может быть и весьма приятным.       — Если бы ты только мог слышать его мысли, Джозеф. Поразительно, что при таком напряжении его психика справляется с таким количеством данных. Я чувствую даже его ощущения. Узость, тесноту и жар твоего тела. Чувствую ток крови в твоих венах, биение твоего сердца, — Рувик говорит то быстро, едва понятно, как сумасшедший гений, то медленно, растягивая слова, заставляя вслушиваться и анализировать. Когда Себастьян звонко бьет его ладонью по ягодице, Ода склоняется вниз, опираясь руками о широкую, тяжело вздымающуюся грудь и принимается двигать бедрами самостоятельно, слишком медленно после предыдущего бешеного ритма. Опустившись на член Себастьяна до основания, Джозеф медленно сдавливает его член мышцами, прислушиваясь к свистящему дыханию старшего детектива, к его тихому, задушенному стону, чувствует его пальцы, до боли сжимающие худые бедра. Влажные от слюны пальцы Рувика гладят по напряженному животу, выписывая хаотичные узоры и после, мазнув по лобку, прикасаются к члену, мягко сдавливая подергивающуюся, истекающую смазкой плоть в потеплевших пальцах. Фантом кладет подбородок ему на плечо, прижимается изувеченной половиной лица к его щеке и, прикрыв глаза, дразнящее-медленно сжимает кольцо пальцев. Джозеф, глотка которого уже давно пересохла, захлебывается разгоряченным и вязким воздухом, не находя в себе сил даже на стон. Себастьян, откинувший голову назад, глухо рычит и скалит белые зубы.       — Он хочет, чтобы ты кричал. Он хочет слышать свое имя на твоих устах. Он хочет, что бы ты умолял его, Джозеф, — судорожно шепчет Рувик, собирая губами струящийся по вискам пот, пропитывая прожженную пасть солью. Голос, как проволокой по телу. Младший детектив поднимает взгляд на Себастьяна, смотрит в его едва приоткрытые темные глаза. Шепот похож на скрип перемалываемого песка. Это умоляющее «Себ» почти теряется на фоне влажных шлепков сталкивающейся кожи и влажного чавканья, и Джозефу приходится сказать это сначала один, а потом и второй раз, и каждый раз чуть громче, чуть более жалостливо, чуть более умоляюще. Когда Себастьян рывком принимает сидячее положение, обнимая его за талию и целуя в солнечное сплетение, Джозеф слышит позади себя раздраженное шипение Викториано, сквозь туманное тело которого прошла рука старшего детектива. Рувик чувствует каждую реакцию их распаленных тел, каждую волну дрожи и приторно-сладкое удовольствие, которое они источают всем своим существом. И когда Себастьян, на грани возможностей, с задушенным хрипом на губах в последний раз до конца проталкивается в разомлевшее тело Джозефа, замирая и крепко прижимая его к себе так, что младший детектив чувствует, как судорога удовольствия прокатывается по его крепким мышцам, он и сам задыхается, потому что рука фантома, уверенным и жестким скольжением подводит его к грани. Крепко обнимая Кастелланоса за шею, спиной чувствуя жар кожи Рувика, Ода трясется от затопивших его чувств, выплескивая семя на смуглую, покрытую испариной кожу старшего детектива. Пока Рувик целует его плечи и шею, он обнимает ладонями лицо Себастьяна и, подняв его, коротко смотрит в глаза своими затуманенными и расфокусированными, чтобы уже в следующее мгновение почувствовать на своих губах мягкий, успокаивающий поцелуй.       — Ты значишь для него гораздо больше, чем тебе кажется, — Викториано говорит так, словно ставит диагноз, и, выпустив Джозефа из своих объятий, поднимается с кровати и поводит плечами, словно стряхивая с себя пережиток чужих, разделенных на троих чувств и ощущений. Он обводит кончиком языка темные губы, будто слизывая с них остатки ментального, не имеющего ни формы, ни вида удовольствия, и прикрывает глаза, прислушиваясь к чему-то, что недоступно слуху обычного смертного. Уже лежа на боку и спиной прижимаясь к горячей груди тяжело дышащего Кастелланоса, Джозеф смотрит на фантома сонным, почти равнодушным взглядом и рассеяно гладит кончиками пальцев руку Себастьяна, крепко обнимающую его под грудь. — Через пятнадцать минут вы должны убраться отсюда, — жестко говорит Викториано и растягивает по губам неуместную, довольную улыбку, - и не забывай, Джозеф, я всегда слежу за вами. До встречи, - голос Рувика затихает, по мере того, как он постепенно стирается, распадаясь на обрывки белого, моментально испаряющегося смога и Джозеф, на периферии сознания думает о том, что он никогда не сможет понять это существо, умеющее одинаково хорошо, как дарить наслаждение, так и мучительно убивать.