Поход на Эребор

Тяжёлое полено со стуком упало в камин, высекая снопы искр из багрово-чёрных углей. Балин запустил деревяшкой в огонь, не особенно сдерживая силу, поэтому чуть не сбил и так не яркое пламя. Сыну Фундина было так скверно на душе, что, впервые за многие годы, захотелось раскричаться в голос, понося узбада и всю его самоубийственную затею. Но при этом Балин был совсем не уверен, что сердится на Торина, а не на себя. Чувство было смешанным и очень странным: с одной стороны, Балин понимал, что превыше долга отцов, пожалуй, только защита малых детей, а с другой, видел, что предложение Торина никуда не годится. Вроде бы, хочется исполнить клятву, но выполнять её так… Никакого желания, даже если пригрозить. А уж Торин точно пригрозит: это в его, узбада, власти выбирать, как клятва исполнится. Кто откажется — предатель и недостоин своего рода. Так вот и понимаешь, каково оно куску злой, докрасна калёной стали между молотом и наковальней; и деться некуда от ударов кузнеца — крепко держат широкие щипцы, — и удар не держишь. Балин схватился за голову и рухнул на стул, притулившийся у массивного дубового стола. Что же делать-то теперь, когда ты, король мой, друг и родич, решил на верную смерть пойти и нас с собой прихватить?.. Ответа не было, он крутился где-то за гранью понимания, скрытый туманом тяжёлых мыслей. Впрочем, было у Балина верное средство на такой случай, отлично успокаивало, а заодно и голову проясняло. На полированную столешницу градом посыпались монеты из поясного кошеля, а вслед за тем — и из домашней казны. Чтобы успокоить такую чёрную тоску и тревогу, золота требовалось много. Сына Фундина некоторые считали странным гномом: богатство словно не имело над ним власти. Он с удовольствием считал деньги и вёл торговлю, скрупулёзно записывая доходы и затраты, но не имел привычки перебирать украшения и монеты, словно игрушки, или гладить их, как любимца и питомца. В те дни, когда Балину требовалось успокоить свой не такой уж простой нрав, он собирал монеты и возводил из них башни, бастионы и мосты — как гномёнок, играл с тем, что игрушкой не считается. Вот и сейчас Балин для начала разложил монеты на столбики одинаковой высоты, по семьдесят семь монет каждый. На тридцатом столбике руки перестали дрожать настолько, что его удалось сложить с первого раза, ровный, как парадный коридор. Дальше дело пошло легче. Мысли сами собой куда-то украдкой разбежались, осталось только ощущение баланса, тонкий расчёт и безусловное чувство вкуса. Мера красоты, как любил говаривать сам Балин. Из него вышел бы неплохой архитектор, будь у гнома такое желание, но всё-таки играть с формами ему нравилось больше, чем руководить бригадой камнетёсов и бегать с отвесом, проверяя, не напутали ли чего. Минуты текли медленно, как вязкое расплавленное золото, а на столе поднимался всё выше изящный дворец из золота застывшего с тремя галереями, округлой главной лестницей, смотровыми вышками — числом восемь — и затейливой крышей. Каждую монету Балин клал на определённое для неё место лёгким, неторопливым, отточенным движением, прекрасно понимая, что один неверный шаг — и красота будет разрушена безвозвратно. Услышав, как зашуршала по каменному полу тяжёлая дверь, открываемая Торином, Балин поддел пальцем самый фундамент дворца, нарочито, неторопливо, прощаясь со своим спокойствием до следующего удобного момента. И всё, что увидел Дубощит, входя, это седого, как лунь, и слегка взъерошенного гнома, который склонился над расползающейся по столу кучей ярких золотых монет. — Хорошо хоть, на этот раз без трубного «Узбад идёт»! — усмехнулся в бороду Балин, поднимаясь и переводя взгляд на Торина. — Я думал, ты Бомбура за собой тоже всегда таскаешь. Силуэты Бофура и Бифура явственно просматривались в коридоре, но войти в личные покои Балина почётные гвардейцы узбада не решались. Видно, намекнул им Торин, что разговор будет личным… Ишь, даже дверь сами прикрыли. Чтобы не мешать, значит. — Сегодня со мной вместо Бомбура бочонок доброго пива, — с лёгкой усмешкой парировал король, демонстрируя, что под мышкой у него и вправду крепкий, с тяжёлыми обручами бочонок. — Уж не думай, что я твоему королевскому величеству посуду подносить буду, — ехидно заявил Балин, небрежно сгребая золото в сундучок. — Сам найдёшь. Торин промолчал, насупившись, но всё же принёс из глубокой стенной ниши, какая водилась во всяком гномьем жилище, две простых оловянных кружки, вышиб пробку и тут же наполнил посуду до краёв шипящим прохладным пивом, так и держа бочонок под мышкой, а кружки — в свободной руке. Балин в это время перенёс стол поближе к огню, придвинул второй стул и, покопавшись в погребке, извлёк оттуда крепко засоленный свиной окорок. Так в пору ториновой и балиновой юности выглядел пир: выменянный на три плуга бочонок молодого эля или вовсе сидра да засоленное хозяйками мясо, добытое охотником-человеком. О той крайней бедности и нужде теперь вспоминали нечасто, но для Балина «скромный пир» оставался символом их с Торином дружбы. И узбад об этом прекрасно знал. Как ни горько было сыну Фундина признавать это, король манипулировал им как только мог, размягчая, готовя к решающему удару. Как будто Балин и в самом деле был докрасна калёной сталью, которая никак не хотела принимать нужную кузнецу форму. — Чего ждёшь, старый друг? Вопрос Торина вывел Балина из задумчивости, и тот с удивлением обнаружил, что так и стоит посреди комнаты с куском окорока в руках, а Торин уже разместился со всем возможным удобством у огня и теперь раскуривал трубку. Мысленно встряхнувшись, Балин шмякнул окорок на блюдо и вместе с ножом отнёс на стол. Зрелое пиво отдавалось на языке приятной горечью, и Балин со смаком облизал усы, вымоченные в пенном напитке. Торин лукаво улыбнулся в кружку, тоже пригубив пива, и указал глазами на солонину: мол, чего ж не ешь, раз принёс? Впрочем, аппетита у Балина совсем не было, и гном сделал вид, что по-своему истолковал намёк: нарезал мясо ровными пластами и свернул в трубочки, чтобы удобнее было класть в рот. — Сам чего не ешь? — въедливо спросил Торин, ухватив солонины. — Может, тебя жду, — выкрутился белобородый гном, не желая признавать, что ни встреча, ни выпивка к сердцу не лежат сегодня. — Ты, что же, ко мне и вправду пиво пить пришёл? — Да, — буркнул узбад, с трудом прожёвывая вязкое мясо. — А заодно и поговорим. У камелька да с трубкой беседа куда приятнее течёт, не находишь? Перемену в речи Торина Балин заметил мгновенно. Простого «камелька» от подгорного короля было не дождаться уже сто с лишком лет, всё больше важные да напыщенные речи сходили с уст Торина. Ох, не к добру это всё. Как есть, не к добру. — Тогда выкладывай, — припечатал Балин, откидываясь на спинку стула, скрещивая руки на груди и переводя взгляд Торину в глаза. — Я свои мысли озвучил и как сказал, так и думаю до сих пор. Узбад приподнял бровь и отставил кружку прочь. — Тебя что, всерьёз пугает, что у нас сотня с половиной воинов, а не пять сотен? — Нет, Торин, меня пугает другое. Ты с полутора сотнями верных подданных хочешь голову в жерло домны сунуть и ждёшь, что такая выходка обернётся победой, — засопел Балин, чувствуя, как растёт где-то глубоко внутри раздражение и обида. — Тут кто угодно в штаны наложит… или бросится опрометчивого полководца отговаривать. — А что же ты сам предложишь? — разозлился Торин. — Сидеть в Синих горах, пока мхом не покроемся, и жалким землепашцам уголь продавать? — Слышал я уже от тебя эту песню, — зло отмахнулся Балин и отхлебнул хороший глоток из кружки. — Это для тебя торговля углём — позор, а для мастера-углежога — почётный труд. Всех под один гребень чесать да на одну сторону заплетать решил? — Почётный труд?! — рявкнул Торин, ударяя могучим кулаком по столу. Король подался вперёд так, что упёрся животом в стол, и, брызгая слюной, закричал: — Почётно ли для золотых дел мастера сбежать из своей мастерской, бросив ещё дедами нажитое, и после столетиями не сметь вернуться?! Балин, друг мой, о каком почёте речь? Это — позор! Понимаешь? Страшный позор! — И для тебя больше, чем для любого из нас… — выдохнул белобородый гном. Он будто руками мог пощупать ярость, стыд и горечь, переполнявшие Торина сейчас, и сердце начало ныть непривычной, тянущей болью. Эту боль Балин запретил себе чувствовать, чтобы в жизни остались хоть какие-то краски, хотя бы маленькие, но всё-таки радости… А вот Торин, похоже, каждый день мучился, травился этой горечью сполна… — Я — Король-Под-Горой, — тяжело проронил узбад, как молотом ухнул. — А королевства у меня так и нет. Друже, неужели ты можешь быть против этого похода? — Я не против похода, — пробормотал Балин, в раздумьях оглаживая бороду. — Но не нравится мне, что ты в одну голову всё обдумал, как будто, кроме тебя, нет мудрецов на свете. — Кто лучше меня знает, как должно поступить? — хрипловато отозвался Торин, снова откидываясь на спинку стула. — Тот, кто уже ходил тем лазом, в который ты впервые сунулся, — ввернул Балин. — Сам посуди: всех червей, хоть огненных, хоть ледяных, людские воины убивали. То ли в выучке дело, то ли в безрассудстве, но против правды не попрёшь: только герои из людей на это способны. А где такого героя теперь наймёшь? Торин промолчал, отведя взгляд и наблюдая за пляшущими на полу бликами огня. — Мы сами что об убийстве драконов знаем? — продолжал Балин, спокойно и методично. — Как к змею подойти. Как оружие достаточной длины и крепости сковать. Но как укрыться от ящера, чтобы не раздавил и с ног не свалил? В какое место лучше бить: в глаз, глотку, сочленение крыла? Огненнобороды и то не помнят, а на роду Долгобородов Смог — и вовсе второй дракон. Род Дурина, как ни стыдно такое признавать, от драконов всегда бежал. И на этот раз тоже побежим. — Не побежим! — рявкнул Торин. — Не дам! — А не дашь, все там поляжем, — урезонил узбада Балин. — И некому будет золото в мастерских лить. Не будет больше никогда эфесов со звездным сиянием. Мифриловых кольчуг не будет. Замолчат золотые арфы… — Ты что предлагаешь? — раздражённо огрызнулся Торин, теребя золотую цепь на шее. — Я предлагаю, чтоб ты совета спросил, — просто ответил Балин, раскуривая свою любимую трубку с серебряным чубуком. — И хорошо бы, у того, кто хоть что-нибудь знает и про драконов, и про героев. — Нет в наших краях таких мудрецов. — В наших, может, и нет, но одного-то мудреца мы оба с тобой точно знаем. Нашёл бы ты Таркуна для начала, он точно что-нибудь дельное да присоветует. — Таркуна, говоришь? — задумчиво прищурился узбад. — Говорят, он частенько бывает на востоке… — Вот в Бри поезжай и разузнай, — откликнулся Балин. — Глядишь, ещё кого встретишь, чей совет тебе окажется полезен. Торин хмыкнул, вставая, а у Балина отлегло от сердца. Торин своим упрямством славился всегда, и то, что на этот раз другу удалось его переубедить, могло считаться обстоятельством экстраординарным. Видать, и сам король понимал, что план его — самоубийство больше чем наполовину… — А завтра на совет всё-таки приходи, — окликнул Торин Балина от двери. — Нечего тебе без работы сидеть, пока я подковы на тракте околачиваю. Балин махнул рукой — слышу, мол, так и знал — и осушил остатки пива в кружке залпом, радуясь, как приятно прохладное пиво смачивает пересохшее горло. Хороша жизнь, ох, хороша, когда умирать тебе черёд завтра. По крайней мере, завтра. Не сегодня.