«Восемь рок-н-ролл негритят»

Внезапная смерть Пифы перепугала всех до невозможности. Взрослые мужики, которые не боялись ничего в принципе, начали выходить в коридор по двое-трое. Над «Измайловом» повисло тягучее, липкое ожидание. И только Вадик Самойлов с упорством барана об новые ворота оптимистично продолжал верить в свою теорию, что ему бояться нечего, ибо к «Наутилусу» он не принадлежит никаким боком, поэтому уж его-то вместе с «Агатой Кристи» маньяк не тронет. Правда, никто эту его теорию не разделял: ни согруппники, ни в особенности младший брат, который чуть не под кровать залезал от разных странных звуков, коими гостиница в свете теперь уже индивидуальных попоек прямо-таки изобиловала. Но, к слову, эта уверенность Вадима в том, что ничего страшного не произойдет, тянула резко впавших в депрессию рокеров в номер братьев Самойловых. …. - Слав, а может, ты все-таки кому-то насолил? Ну или кто-то из ваших… этих… - Вадим замялся, пытаясь подобрать нужное слово, - покойных, вот! Покойных! - Слушай, не знаю даже… - Бутусов принялся озадаченно тереть лоб в попытке вспомнить, кому же он мог насолить в этом воплощении, - Вроде из наших никому… - Тогда вообще непонятно… Почему мочат, почему по-тихому, и почему «Нау»? - А ты уверен в том, что именно «Нау» будут? – подал голос из угла Могилевский. - Думаю, что да. - А вдруг нет? – лицо Глеба перекосила гримаса состоящая из помеси тревожности, страха, нервозности и отчаянных попыток не заплакать. - Так, Глеб Рудольфыч, панику отменить! Важнейший защитный фактор – Большого Брата, по-моему, еще никто не отменял! – старший Самойлов прижал к себе Глеба, - Так что не реви, Маленький Брат, прорвемся! - Сидим? – в двери появился рискнувший пройти полкоридора Кинчев. - Ага. - Тут вон панические настроения пытаются пресечь! – хрюкнул от смеха Слава. - Я тут новый альбом «The Cure» послушать принес, - в руке лидера «Алисы» показалась импортная пластинка. - Какой-то пир во время чумы выходит, - недовольно фыркнул Могилка, наблюдая за тем, как Костя ставил на радиолу лонгплей, - Ты б «Depeche Mode» принес хоть… - Да хоть попируем, пока пируется, Лёх! – хихикнул Вадим. - Кстати, да… Точно пир во время чумы… - задумчиво вставил Бутусов, - Под такую музычку только веревку с мылом, и вперед, - на полчаса в номере повисло мрачное, сосредоточенное молчание – все слушали музыку. - А «Депеша» чего? – внезапно встрепенулся проснувшийся Саша Козлов. - А чем тебе «ДэЭм»-то не угодил? – возмутился Глеб. - Да ничего… Просто я так подумал, что «Депеша» - помирать, так с песнями, - примирительно заключил Козлов. - Ага, нас будут резать, а мы будем орать: «Пипл а пипл!», «Лэт ми си ю стрипт!», «Стрэйнджлов!», «Эврисинг каунтс ин лардж эмаунтс!», - зашелся хохотом Вадим. - Посмотрел б я на это… - пробулькал Кинчев. - Не ты один, кстати, - подмигнул ему Лёша, потом громко, душераздирающе зевнул и заявил, - Мужики, вы как хотите, а я – спать. Пусть хоть не проснусь завтра, зато высплюсь. - Ну даааааа… - протянул Бутусов, - В Аду-то точно отоспишься, хехехе. - И тебе доброй ночи, Слав, - изогнулся в шутовском поклоне Могилевский и вышел. - Ребят, а ребят, а действительно, может, спать все пойдем? – Костя обвел всех вопросительным взглядом. - Мы – за! – подтвердили свое желание Саша и Бутусов. - Вообще, вместе веселее до номеров будет идти, - подытожил Саша. - Ну тогда спокойной ночи вам, - Вадим выпроводил гостей за дверь и закрыл замок, - Как думаешь, чего ночью будет? - Чёрт его знает… Вадик, только мне все равно страшно… - лицо Глеба снова приобрело прежнее выражение. - Не бойся, с тобой же я… … «Отлично… Отлично… Какой же я незаметный! Ну что, Славик, ты без группы остался? Остался ведь! Я знаю, что новых наберешь, но куда ж ты без Умы-то? Да никуда! И развалится твой новый «Нау», как снеговик на солнце! А я посмотрю, как он будет разваливаться, и как ты будешь страдать! Ведь старый «Нау» утонул в крови! Кровь… Как там у Булгакова? «Кровь – великое дело»? О даааа… Великое… С «Нау» я кончил… Теперь пришла пора посчитаться еще по другим счетам, благо у меня они есть!» - он довольно хмыкнул, - «Теперь я рассчитаюсь СО ВСЕМИ! Пока есть возможность. Сейчас будет еще минус один рок-негритёнок!», - он вошел в незапертую дверь чужого номера… … Кинчев сидел в кресле и спокойно смотрел телевизор. ЦТ особым разнообразием не отличалось: везде гоняли какие-то тупые предновогодние программы. Однако пузырь водки превращал эти самые передачи из неебически скучных в охуенно интересные. Увлекшись созерцанием прелестей очередной «дивы» из «Миража» лидер «Алисы» не услышал, как открылась дверь в его номер, и кто-то вошел. Он вошел в темный номер, освещаемый голубоватым светом телеэкрана. Фоном неслась ультрапопсовая «Музыка нас связала» и бульканье вливаемой в Кинчева водки. «Однако ж… Бояться боятся, а вот не закрываются, хехе… И что мы будем делать?» - пронеслось у него в голове. Он сделал шаг и услышал звяканье – на полу валялся ремень, который сложил в его голове все в единую картинку. Он поднял ремень, подошел сзади, накинул резким движением ремень на шею рокера и начал тянуть на себя концы. Кинчев схватился за ремень руками, пытаясь освободиться, но ничего не получалось – пояс не давал ему свободно вздохнуть, глаза чуть не лезли из орбит, он загребал ногами, непонятно для чего, хрипел… Пара минут агонии, и группа «АлисА» осталась без лидера… «Может, метку какую оставить? А то как-то неинтересно – просто придушить.» Он подошел к столу в поисках того, чем можно бы было оставить метку и увидел красивый нож с наборной ручкой. «А что? У индейцев, вроде, скальп снять обозначало то, что враг полностью повержен. Почему б мне Костю и не скальпировать, а?» Он взял нож и подошел к неподвижно сидящему в кресле Кинчеву. «Костик, сюрприз!» - он медленно провел ножом по лбу, видя сочащуюся мертвую кровь, потом осторожно поддел лезвием кожу, и нож с неприятным звуком вошел под нее. Минут пять он, высунув от напряжения язык, снимал скальп с трупа рокера. И только когда лицо Кинчева было залито черной кровью, а на месте густой шапки темных волос белел череп, он успокоился. «Это тебе. Подарочек.» - он вложил в руки телу Кости его же собственный скальп, вытер руки об обивку кресла и отправился спать. … - Могил, тебя куда ночью носит? – Вадим высунулся из-за двери. - А чего? – Лёша состроил удивленную мину. - Ну, во-первых, ты «наутилус» все-таки… Мало ли чего? А во-вторых, топаешь, как слон, спать добрым людям мешаешь! – отчаянно шипел Самойлов. - Да я вон до туалета… - Ага! Полчаса до туалета, да еще и в другую сторону? – шипение из просто отчаянного превратилось в отчаянно негодующее. - Ой, да ладно тебе! - Доооо! Конечно! Я, знаешь ли, как-то не хочу с утра наткнуться на твой изощренно кем-то уделанный труп! - Ну извини! – Могилевский сжал руки в умоляющем жесте. - Ладно. - Я тогда к себе? - Дуй! – Могилка уже было развернулся, чтобы идти, - Лёх, а что у тебя с рукой? - Где? – глаза Могилевского лихорадочно забегали. - Да вон же! Кровь же! - Бляяяяя… Да хуй знает… - Ты это… обработай что ли. Водкой залей. А то вдруг заражение схлопочешь, - мозг Вадима в это время пытался сопоставить между собой разрозненные факты, которые его начали слегка пугать. - Ладно. Спокойной ночи! - И тебе того же! – Могилевский побрел к себе в номер. «Так… Как-то все это странно. Пиздец, как странно…» - Самойлов решил подумать над увиденным, - «Все время, когда ребят убивали, в коридоре через некоторое время появлялся Лёха. Может, конечно, и совпадение, но вдруг это он? И Пифыч, когда его убили, тоже к Лёхе полез. Это все может быть неспроста… Да и кровь… Не нравится мне все это… Завтра надо будет получше все это дело разнюхать… Не хочу, чтобы меня прирезали, как котёнка… И вообще, интересно, а почему мы здесь сидим? Кому-то на руку? Да рок-н-ролльная общественность должна была уже об этом узнать, вышибить все двери и вытащить нас отсюда к ёбаной матери! Уже почти весь «Нау» порешили, а мы тут сидим, как жертвы перед закланием! Мне это определенно ОЧЕНЬ не нравится…» С этими мыслями Вадим отправился в царство Морфея. … - Мужики! Самойловы, ебать вас через два хуя! – Пантыкин активно стучался в дверь Самойловых. - Сан Сааааааныч… Какого хуя? – старший пытался проснуться. - Открывайте, ёбаный в рот! – дробь по двери не прекращалась, и Вадим с видом зомби поплелся открывать. - Не ори. Дитё разбудишь, - он кивнул в сторону мирно спящего Глеба. - Чего не ори? Кинчева грохнули! - Кого? – сон у Самойлова резко выветрился. - Того! Кинчева! Костю! – дедушка уральского рока уже бесился. - Ебааааааать…. - Да уж… - согласился Пантыкин. - А как его? - Придушили его же ремнем, а потом скальп сняли и ему в руки положили… Аж блевать тянет! - Ебааааааать…. – все так же охуевше протянул Самойлов. … - Нет, а можно все-таки объяснить, почему ни опроса свидетелей нет, ни на улицу нам не разрешают выйти? - Товарищ Самойлов, не ваше дело. С этим убийством мы разберемся. А пока преступника будем на живца ловить. - Пока он нас всех тут не перережет? – Вадим искренне возмущался. - Не перережет. А перережет, так вывезем и похороним, не переживайте, - равнодушно отрезал капитан милиции. - Ну спасибо! – ядовито прошипел Самойлов. - Всегда пожалуйста! - Сами проще найдем! - Ищите! Найдете – задержим, - милиционер козырнул и вышел из номера Кинчева. «Пусть ищут. Пусть. Все равно не найдут! Я неуловим! Благо мозгов затирать за собой следы у меня хватает. А домыслы? А домыслы так и останутся домыслами. У них не хватит мозгов, чтоб сложить все это воедино. А когда хватит – будет уже слишком поздно. Как всегда.» … Вечером Самойлов, загнав спать младшего, решил разнюхать, чем дело пахнет. Он тихонько вышел в коридор и забрался в примеченную еще днем глубокую нишу в стене, которая легко могла в ночной темноте коридора скрыть его немаленькие габариты. Он прислонился спиной к шершавой поверхности и замер, готовясь увидеть хоть что-то. Полтора часа прошли в тупом ожидании. Вадим даже успел задремать, но тут послышались чьи-то шаги, потом звук снимаемого с пожарного стенда предмета и снова шаги. На этот раз он не только чётко выбрал себе жертву, но и решил, как он ее убьет. Жертвой должен был стать выбежавший на огромных скоростях в мужскую комнату Маврин, который просто бесил его до глубины души. Чем? Да всем: яркой рыжиной, беззаботным характером, умением играть на гитаре лучше, чем гитарист его группы, тоже, кстати, рыжий, активной любовью к выпивке и женщинам и громким прослушиванием музыки. Он взял со стенда топор, уже другой и пошел к туалету. Хлопнула дверь, и Рыжий Бес появился в коридоре. - Привет, Серёж! – он сделал беззаботное выражение лица и дружелюбные интонации в голосе, пряча за спиной топор. - Привет! Ты туда? – Маврин жестом указал на дверь. - Неа. - Оттуда? - Типа того. - Пошли тогда по номерам вместе? А то как-то стрёмно одному. Пока бежал, двадцать раз успел подумать, что не добегу. Сейчас-то хоть вероятность вернуться живым повысилась до девяноста процентов, - хохотнул гитарист. - Не скажи. Они упали до нуля! – он резким движением руки из-за спины всадил топор Маврину в лоб, и тот с тихим стоном осел на пол, - А сейчас будет еще веселее. Самойлов слышал далекий разговор, а потом какой-то стук и…. тишина… Потом снова какой-то стук и злорадное хихиканье. «Так, по ходу, еще от кого-то избавились… Вот сейчас дождаться, пока этот хрен вернется обратно и хоть глазком попытаться увидеть, кто ж это… Хотя, тут темень, хоть глаз выколи!» - раздраженно подумал Вадим, - «Главное – понять, кто это, а уж зачем нужно – потом выясним». Тишину снова нарушили чьи-то шаги, потом звук, будто что-то вытирают, а потом проехала машина, и в свете фар Самойлов увидел фигуру подозрительно напоминающую ему вполне мирного Могилку. Фигура вешала топор на пожарный стенд. После того, как фигура удостоверилась, что топор висит на своем законном месте, как и раньше, она отправилась дальше по коридору, потом свет погас, секунд десять Вадим слушал шаги, а потом скрипнула дверь, и все затихло. Самойлов выждал еще пару минут, а потом отправился в сторону туалета. И зрелище ему представилось душераздирающее: на полу, неуклюже раскинув ноги сидел гитарист «Арии Маврин, лицо у него было залито кровью, в глазах стояло выражение «За что?»… а верхушки черепа у него не было… Серовато-белый мозг с кровавыми прожилками был выставлен на всеобщее обозрение… А черепная крышка вместе с окровавленными космами огненно-рыжих волос валялась рядом с телом. - Бля! – сдавленно крикнул Самойлов и рванул подальше от трупа. … С утра милиция, как обычно, не озадачила себя ничем, кроме описания места преступления и вывоза тела. Вадим решил не язвить, благо в его голове все начинало складываться в более-менее понятную картинку, правда, обоснуя у этой самой картинки не было никакого… «Они на живца хотят? Сколько ее таких «живцов» им надо? Всех нас? Ох, если б только подтвердилось то, что я думаю! Тогда бы все просто было: проследить за ним, подойти, когда он будет пытаться завалить «новую жертву» и поймать за белы рученьки! Только бы все подтвердилось! Надо еще посоветоваться со Славой…» … - Славик, вот сам посмотри: когда кого-то убивали, Лёха был стопудово в коридоре. Всегда. Потом, позавчера, когда убили Костю, опять же Лёха был в коридоре, и у него на руке была кровь. - Ну мало ли! Может порезался? - Хуем что ли, когда ссал? Он, по его словам, из туалета шел! – Вадим негодовал. - Ну вряд ли это мог быть Могила! С чего ему? Да еще и собственную группу! – Бутусов недоуменно хлопал глазами. - Слав, я не знаю, с чего ему, но факт остается фактом. - Ну это все шито белыми нитками. - Шито или не шито, но я вчера еще ночью специально заныкался в нише, чтобы посмотреть, что будет. Так вот, я увидел Лёху, который вешал на стену топор. Слав, и мне это ОЧЕНЬ не нравится. - А тебе не показалось? - Да нет. Проблемами со зрением не страдаю. - Тогда все это очень и очень странно. - Славик, ты только аккуратнее, ладно? - Ладно. Только как-то страшно мне стало… …Петя Май шел к себе в номер от Саши Козлова, благо было идти недалеко. Сзади раздались догоняющие быстрые шаги. Май развернулся, чтобы узнать, кто пытается его догнать, он узнал человека, хотел ему что-то сказать, но тут же тело пронзила резкая боль… Он, как обычно шел по коридору в поисках новой жертвы. Орудие убийства он сжимал в руке. Экстравагантное орудие – пожарное копье. Наповал убивает. Главное – всадить куда надо. В коридоре открывал ключом дверь барабанщик «Агаты Кристи». Он быстро пошел, почти побежал к номеру Мая. В голове было пусто. Он весь превратился в одно единое – в одно страшное орудие убийства. Петя развернулся, узнав подбегавшего, хотел было поздороваться, но он в каком-то яростном припадке, не осознавая ничего и желая только крови и смерти, со всей дури всадил копье куда-то в район солнечного сплетения, прибив Мая к двери. Тот безвольно обвис на державшем тело железном штыре. - Прости, Петь. Так получилось. Я хотел сегодня убить не тебя… - припадок отпустил, и он впервые пожалел о содеянном. Барабанщик едва слышно застонал, а он кинулся бежать к своему номеру «Бля! Бля! Если же его найдут живым – мне конец! Сдохни, Петя, сдохни! И прости меня ради всего святого!» - он забежал к себе в номер, схватил два ножа: один свой, а другой взятый у Кинчева и замер у двери, приготовившись отбиваться. Он прекрасно знал, что рокеры отомстят ему за все эти смерти. … Вадим снова вышел понаблюдать. Он мягко начал пробираться к своей нише, как вдруг услышал стон. Повернулся и увидел Мая, прибитого к двери пожарным копьем. - Петь! Петь, ёб твою мать! – Самойлов тряс барабанщика, - Ты живой? - Типа… - Май облизнул губы. - Кто? – Вадим смотрел прямо ему в глаза, - Кто, Петь? – в глазах у Вадима стояли слезы. - Могила… - прошептал рокер и закрыл глаза. Навсегда. - Лёха, мать твою! – заорал на весь коридор Самойлов, - Я тебя, блядина, убью! «Ну как я и думал, Могилыч! Только нахуя?» - Вадим шел в номер к Могилевскому, сжимая кулаки, - «Ничего! Сейчас все выясним! Он мне за все ответит! И за всех ответит!» Он замер, ожидая схватку. Он точно знал, что Самойлов придет сюда. Во-первых, потому что он громко прорычал на весь коридор его имя, во-вторых, он боялся, потому что Вадим явно гораздо массивнее и сильнее. И отступать некуда: или смерть, или победа. - Могила! – дверь с ноги ,- Убью, сука! – он думал на удивление быстро: прижать к стене, отчаянно и небезуспешно отбивающегося Самойлова, один нож вбить в ладонь по самую ручку, пригвождая к деревянной стене, а потом другой нож в другую. Схватить за волосы и изо всех сил колотить головой об стенку, потом расколошматить ему об голову бутылку и вырубить. Распятый на стене, но все еще живой Вадим безвольно обвис на ножах, вбитых в руки, потеряв сознание. Могилевский обошел вокруг «агатовца», любуясь тем, что он сделал. «Ну, нет, Вадик, ты отсюда живым не уйдешь. Я сам здесь жизнь оставлю, но тебе уйти живым не дам. Определенно не дам.» Он посмотрел на висящее на стене тело, нашел, что слабовато прибил, взял еще пару ножей и методично принялся из вбивать чуть ниже, в запястья. Ножи шли тяжело, противно хрустели ломаемые кости, но, спустя несколько минут, все усилия «наутилуса» увенчались успехом. Могилка сел в кресло. Картина ему определенно очень нравилась. Распятый в лучший традициях на стене Вадим Самойлов в кипельно-белой рубашке, рукава которой уже пропитались кровью, свесившаяся на грудь голова в венке из кровавых капель, блестящих между растрепанных в драке и завесивших лицо волос, бессильно подогнувшиеся ноги, и алый кровавый нимб за головой. Прелесть же! Лёша стал думать, как же ему можно использовать сие висящее тело. Взгляд упал на лежащую на столе коллекцию ножей, которую он часто таскал за собой на гастроли и при любом удобном случае пополнял. Решение пришло быстро – живая мишень. Идеальная живая мишень для тренировок. «Ну-ка, Вадик, давай поиграем с тобой в одну занимательную игру? Я буду кидать в тебя ножи, а ты их ловить! Чем больше попаданий, тем ближе ты к смерти!» Он взял со стола нож и метнул в Вадима. Нож впился в плечо, а по белоснежной рубашке поползло похожее на розу кровавое пятно. Еще один – в другое плечо. Третий – в солнечное сплетение. Четвертый – между ребер. Он повернулся за пятым. - За что? – Самойлов поднял на Могилевского свои умные карие глаза. - Тебя? – удивленно спросил Лёша. - Меня… понятно… - Вадим облизнул с губ кровь, - за что… За что… ребят… - Они! Они мне вечно палки в колёса вставляли! Они мешали! Они не давали работать! Все, что я делал, они присваивали себе! «Ассоциация» из-за «Нау» в жопе! – Могила яростно выкрикивал слова, будто они жгли его изнутри, - Я хотел отомстить за то, что я не получал того, что мне причитается! И я отомстил! - А Кинча… Маврика… Петьку… - Кинчев слишком много выпендривался! Тоже мне, герой всея русского рока! Да он больше всех и у «Кьюров», и у «Депешей», и у еще кучи народу содрал! Маврина я просто терпеть не могу! А Петя мне случайно под руку попался… Подумаешь! – он гордо задрал побородок. - Доволен?... – Самойлов буквально сверлил глазами своего мучителя. - Да что ты понимаешь вообще!? – Могилевский подлетел к Вадиму, - Что ты можешь понимать!? - А что… понимаешь… ты?... - Тебя никогда не унижали, - он приподнял голову Самойлова за подбородок и начал обводить ножом черты его лица, - Над тобой никогда не издевались, не плевали в душу! - А ты… знаешь… мою жизнь?... – удивился Вадим. - Мне хватает своей! И я знаю, что никого и никогда ТАК не унижали, как МЕНЯ! – истерически проорал Лёша, отошел на пару метров и швырнул в Вадима нож, прилетевший тому в солнечное сплетение. - Ты… идиот… … Глеб Самойлов уходил от Кипелова в слегка приподнятом настроении духа, как и остальные рок-н-ролльщики. Они хорошо посидели, закрывшись в номере, поговорили за жизнь, послушали музыку, поиграли в карты. Все пытались сделать вид, что ничего не произошло, и что жизнь идет дальше. И, вроде бы, на пару часов им это удалось. Топая по коридору, младший услышал громкий и злой голос Могилевского и решил поинтересоваться, что же происходит. Сработало фирменное самойловское любопытство. Он приоткрыл дверь, засунул туда голову и обомлел: Могила что-то дико орал, размахивая ножом, а на стене напротив него висел все на тех же ножах Вадик. И, по ходу, он был живой мишенью у этого психа: из тела торчало несколько рукояток, а некогда белая рубашка поменяла свой цвет на красный. От крови. Глеб тряхнул головой, чтобы этот кошмар растворился, но все это оказалось реальностью…. Его дико затрясло от страха, аж зубы застучали, как на морозе. Это и выдало Глеба. Могилевский увидел его и с воплем: «Сука» попытался швырнуть в него ножом, но Глеб за секунду до броска успел закрыть дверь. Он пулей влетел в номер к Бутусову: - Слава! Там! Могила! Вадик! - Чего? - Он! Там! Вадика! К стенке! Ножами!... – Глеб рухнул на колени и зашелся в рыданиях… … - Я идиот? – Могилевский снова подошел к Вадиму. - Ты… Ты еще не знаешь… что… будет… - Знаю! Лучше тебя! – он с размаху всадил нож в шею Самойлова… … - Открой! Открой, чтоб тебя! – Пантыкин озлобленно колотил в дверь, которую, буквально десятком секунд спустя, вышибли разозленные рокеры. Могилевский быстро, по-кошачьи вспрыгнул на подоконник. Больше вариантов у него не было. Вся толпа дружно влетела в номер. - Сууука… - прохрипел Бутусов, увидев мертвого Вадима. - Вадик… - Глеб рухнул на пол, обнимая тело брата за колени. - Убью! – Слава и Пантыкин с Холстининым уже рванули, чтобы разорвать Могилу на кусочки. - Адью, граждане! Гореть вам всем в Аду! – он козырнул и сделал шаг в зимнюю ночь.