Новый восход Вонголы

— Каташи, эй Каташи! — звонкий мальчишеский голос окликает его из-за спины. Кубо оборачивается: ему машет рукой лучший друг — веселый парнишка с короткими лохматыми волосами, чернее которых были только его глаза. — Идем, Каташи, а не то твоя матушка снова будет ругаться. Кубо улыбнулся виновато и, бросив последний взгляд на прикрывшееся облаками, опускающееся к горизонту солнце, побежал за другом. Тот был прав — если Каташи снова придет позже условленного, мать будет ворчать, не говоря уже об отчиме. Этот человек вообще не стеснялся в выражениях, когда злился на Каташи из-за его редких шалостей, которые вполне могли быть простительны для десятилетнего мальчика. Отец ушел из семьи, когда Каташи было шесть. Мужчина не выдержал бесконечных ссор с женой и, забрав маленького сына, покинул дом. Однако мальчик жил без матери недолго — отца насмерть сбила машина буквально через полтора года их тихой, небогатой, но счастливой жизни. В приют его забрать не могли, поэтому Кубо пришлось вернуться обратно. Первое время мать скорбела по покойному мужу, но оказалось, что это было только пока не угомонится суета с похоронами и после них. Стоило затихнуть последнему звонку с соболезнованиями, как женщина скинула маску убитой горем жены и матери, оставшейся одной с маленьким сыном, и показала свое истинное лицо. Она радовалась тому, что рядом с ней больше нет того, кто будет ее постоянно контролировать, ограничивать и останавливать. Так как родители у нее были людьми богатыми, то недостатка в деньгах она не испытывала. К сыну сильнее проявилось ее двоякое отношение: она по-своему любила его, но требовала, чтобы он не мешался под ногами и меньше показывался ей на глаза. А через год с лишним, когда Кубо стукнуло восемь, в их дом пришел новый человек, которого мальчик видел впервые. Мать сказала, что с этим мужчиной они скоро сыграют свадьбу и он станет новым папой для ее дорогого сыночка. Тогда-то Кубо впервые встал против, заявив, что этот человек ему не нравится и нового папу он не желает. Тогда же он впервые получил пощечину от своего будущего отчима. Она оказалась столь сильной, что синяк не сходил три недели. Больше мальчик не восставал. В молчаливой покорности он прожил несколько лет, тихо накапливая ненависть к отчиму и матери. — Каташи! Опять ты в облаках витаешь? — снова наигранное недовольство в голосе, чтобы Кубо сумел выйти из состояния задумчивости. Парнишка виновато улыбнулся, почесывая светлый затылок, и вдруг побежал вперед, размахивая школьной сумкой. — Догоняй! — такой радостный, беззаботный детский голосок, еще не омраченный пугливыми нотами беспокойства и грубыми, глухими отзвуками страха. Кубо было всего десять лет. Для мальчишки возраст самый благодатный, когда еще хотелось играть, девочки не интересовали как объект воздыхания, хотя Каташи, даже будучи в начальной школе, имел большую популярность у женской половины класса — в Валентинов день его осыпали шоколадом с ног до головы, а в обычные дни в глазах порой начинало рябить от обилия смущенных взглядов и ярких бантиков лент на волосах одноклассниц, каждая из которых старалась по-своему необычно нарядиться и привлечь внимание равнодушного красавчика-блондина. Но в то время Каташи интересовали только его мальчишеские игры-забавы и непростая ситуация в семье, о которой никто не знал. Даже лучший друг — и тот был не в курсе всего. Кубо рассказывал ему лишь немного из того, что происходило дома. А потом — и вовсе перестал. Перестал разговаривать вообще. Изредка, правда, приходилось пользоваться какими-то общими фразами или короткими «да», «нет». В остальном же он попросту молчал, не желая вступать в диалог. На вопросы, что у него случилось или почему он не отвечает, мальчик отводил взгляд в сторону, не произнося ни слова. Лучший друг поначалу пытался поддержать Каташи, но видя, что тот больше не хочет с ним ничем делиться, стал подозревать, что Кубо он не нужен, и вскоре ушел. Каташи снова остался один. Всю его жизнь перечеркнула случайность, которую он после усердно пытался выбросить из головы, скрыть от окружающих, стараясь не думать о том, произошло бы то, что произошло, не будь всего этого? Случайность, которой умело воспользовался его отчим, оказавшийся редкостным подонком, которого Каташи продолжал ненавидеть, даже повзрослев. — Догоняй! — крикнул Кубо тогда своему другу, со счастливой улыбкой на лице мчась по дороге к дому. То был последний раз, когда он улыбался. Он попрощался с другом и сделал первый шаг к ожидавшей его неизбежности. Дома отчим ругался с матерью и, к несчастью, Кубо попался под горячую руку. Мать снова обвинила его в причастности к смерти отца, а отчим торжествующе скалился, сверху вниз глядя на запуганного мальчика. В тот момент Каташи стало по-настоящему страшно: мать напоминала разъяренную фурию, готовую броситься на него и разорвать на куски. Рядом с ней стоял мужчина-гигант, который вот-вот схватит одной рукой и раздавит в ладони. Кубо сжался в комок, чувствуя, как острым градом стрел летят в него крики матери и как гремит в ушах злобный хохот отчима. Только мальчик опустил закрывавшие лицо руки, как на него обрушилась ладонь с дорогим перстнем, и Каташи отбросило назад. Послышался хруст и плачущий звон рассыпающейся на куски тонкой вазы — подарка матери, который преподнес ей новый муж. Женщина застыла, объятая непомерным ужасом, как будто на глазах только что разбилась вся ее жизнь; отчим пришел в себя буквально через пару секунд, Кубо же очень быстро осознавал, что сейчас он не успеет сделать ровным счетом ничего, потому что скорее всего в следующую минуту его будут убивать. Однако попытку сделать надо было — это стало его ошибкой. Мальчик рванул обратно к двери, но поскользнулся на одном из черепков и приземлился на разлетевшиеся осколки. Щеку обожгло болью, на глаза навернулись слезы, а на пол упало несколько капель крови. Каташи не успел даже удивиться, потому что в следующий миг его схватили за воротник и потащили куда-то, не заботясь об оставшихся на полу частей разбитой вазы. Шипя от боли и растирая по порезанной щеке кровь с разодранных ладоней, мальчик пытался понять, что происходит, но смотреть по сторонам мешал воротник рубашки, врезающийся в шею и не позволяющий повернуть голову. Впереди виднелся лишь смазанный силуэт матери, так и не двинувшейся с места. Ей, по-видимому, было совершенно все равно на дальнейшую судьбу сына. Кубо очнулся в чулане, некогда заставленном вещами отца. Сейчас, наверное, их все выкинула мать, так что комнатушка оказалась большей частью пустая. Здесь висела одинокая тусклая лампочка, света которой было вполне достаточно для малоиспользуемого чулана. Мальчика впечатало в стену от сильного толчка, помещение осветилось противным желтым светом, а затем Каташи снова приволок к себе отчим. Тот перевернул парнишку на живот и, не обращая внимания на слабые стоны и просьбы отпустить, начал связывать тому руки его же галстуком. Что было дальше — осталось в воспоминаниях Кубо огнем адской боли, которую он никогда еще не испытывал, обжигающими лезвиями высохших слез, какие никогда прежде не проливались из его глаз в таком количестве, и душераздирающими криками, что никогда раньше не вырывались из груди. Пытка — по-другому он никак не мог описать это — длилась долго, казалось, целую вечность. Потом он не мог ни сидеть, ни даже просто двинуть ногами — по телу проносилась все та же кошмарная боль. Затем стоило ему еще раз попытаться поднять голову на отчима, чтобы просто посмотреть, найти ответ в его глазах, зачем тот сделал такое с мальчиком, на Каташи обрушилась лавина ударов. Бледное худенькое тельце с все той же болью ломалось под жестокими ударами ног, покрываясь фиолетово-синими цветами. Его оставили в том же чулане. В крови, синяках, не имеющего возможности пошевелиться. Иногда отчим приносил ему еду, чтобы Кубо не умер с голоду. Мать больше не приходила. Мальчик неделями лежал на полу, не произносил ни слова, когда к нему обращался отчим, за что получал новые удары по только что затянувшимся ранам. На парнишке все заживало, как на собаке, да и, к его счастью, травмы были не слишком серьезные — лишней возни с ним не хотел никто, поэтому отчим тоже старался не переборщить, чтобы ненароком не убить паренька и не покалечить настолько, что пришлось бы отправлять его в больницу. Иногда мужчина приходил злой, связывал Каташи руки и набрасывался на него. Тогда повторялся тот кошмар — боль, слезы, крики и снова боль. Все тело болело, в груди медленно уродливым цветком росла ненависть. Сжав кулаки, стиснув зубы, Кубо вновь и вновь боролся с собой, но проигрывал и сдавался. Не мог сопротивляться — это было за пределами возможностей десятилетнего мальчишки. В запертом чулане Каташи проводил все время, не видя ни людей, ни так некогда любимого им солнца. Он довольствовался лишь тем, что возрождал в воспоминаниях былые моменты из немногих годов, которые прожил относительно счастливо и беззаботно. Больше всего ему нравилось представлять, как он гуляет по парку и любуется закатом. Кубо нельзя было долго находиться на солнце, потому что оно оставляло неприятные красные следы на теле — ожоги от солнечных лучей, чуть ли не разъедавших его тонкую кожу. Но даже несмотря на это, мальчику очень нравилось любоваться закатным небом, на котором спешащий художник будто разлил свои краски и оставил палитру — золотой солнечный диск, уже не пылающий столь горячо и не причиняющий вреда. Сейчас Каташи его не видел. Не видел столь долго, что понемногу даже начал забывать его. Все чаще в воспоминаниях оставался лишь яркий силуэт; радостные ласковые ощущения заменялись искаженным холодом и горечью страхом перед раскаленным титаном. Любимый друг превратился в незнакомца, которого нужно было опасаться. Самым тяжелым, невыносимым на протяжении всего времени этого мучения было не потерять рассудок. Каташи не был уверен, но похоже, это и стало целью возненавидевших его родителей — заставить мальчика распрощаться с последним, что у него осталось в жизни, — разум и воспоминания. Последнее и без того уже по крохам постепенно растрачивалось, просачиваясь, как вода сквозь пальцы, покрытые тоненькими, едва-едва заметными нитями шрамов от осколков той злосчастной вазы. Даже спустя годы, там, где были самые глубокие порезы, белесые ниточки все еще виднелись. Шрам на щеке зажил и не портил цветущей красоты Кубо. Вот только его взгляд по-прежнему оставался таким же тусклым, глаза больше напоминали дешевые стекляшки, а не драгоценные изумруды, и менялся с огромным трудом — когда парень делал над собой усилие, когда понимал снова, как в первый раз, что он все еще человек. Последняя искорка жизни в Каташи погасла в день его двенадцатилетия. Тогда отчим появился в дверном проеме с чем-то длинным в руках. Кубо в тот момент плохо различал предметы вокруг — его мутило от духоты помещения, сфокусироваться не удавалось, и он видел только размазанные силуэты. Что-то звякнуло со стороны двери. «Цепь?..» — смутное осознание пронеслось в голове у мальчика. Раскатистый, заливисто-торжествующий гогот мужчины стал последней каплей. Отчим, усмехнувшись еще раз, ударил Кубо кулаком, отчего тот рухнул на пол безвольным мешком. Мужчина отвернулся лишь на несколько секунд, но и того оказалось вполне достаточно. Каташи понял, что это его единственный шанс — спастись или окончательно стать пленником спятившего отчима. Мальчик посмотрел по сторонам, но точно разглядеть, что именно так крепко сжала его рука, не получилось. Чувствовалась длинная гладкая деревянная поверхность рукоятки — это все, что успел и смог понять парнишка. Думать было некогда. Он с большим трудом, пересиливая себя и окутавшую его тело слабость от недоедания, рывком подался вперед и ударил мужчину по ноге той штукой, что мертвой хваткой стискивали его хрупкие детские пальчики, как раз в тот момент, когда мужчина разворачивался обратно к, по его мнению, все еще лежащему на полу пасынку. Удар получился на удивление сильным. Тут же однако прилетел и второй — большим молотком, который держал в руках Каташи. Пока отчим, рыча от боли в раненной ноге, пытался встать, Кубо бросил молоток, схватил с пола цепь и накинул на шею своего мучителя. Не осознавая, что делает, мальчик, с огромными, горящими вселенским безумием и жаждой мести глазами наматывал цепь на руки. Он тяжело дышал, его трясло, тело вот-вот грозило рухнуть обратно, но он продолжал бороться. Упершись в спину отчима, Кубо начал затягивать металлическую удавку. Захлебываясь собственными рыданиями, как и задыхающийся мужчина перед ним, мальчик крепко держал цепь, на которую, видимо, отчим собирался его посадить, точно жалкую дворняжку. Пальцы не разжимались, словно вросли в местами покрытый ржавчиной металл. Каташи чувствовал, как у него открывается второе дыхание и неизвестно откуда берутся новые силы, чтобы сильнее стиснуть крупные, скользкие от пота звенья, чтобы жестче вдавить ногу в жилистую спину, чтобы не дать вырваться — тогда для Кубо все закончится. Эта мысль была единственной в его голове в тот момент, она придавала решимости, затупляла все чувство гуманности, которое так превозносил отец. На кону стояла жизнь мальчика, и он до последнего желал за нее бороться. Когда хрипы стали затихать, Каташи выпустил из рук цепь и схватил брошенный молоток — в его памяти осталось то ощущение твердых рук, стискивающих его толстую рукоять. Размахнувшись, Кубо нанес удар. Кровь брызнула во все стороны, расползаясь по деревянному полу огромным пауком с множеством лап, стекая со стен водопадом алых слез — вместе с теми, что сейчас засыхали на лице мальчика, перемешиваясь с его собственными. Ноги не выдержали — подкосились, и Каташи упал на колени прямо в густую лужу теплой крови. Постепенно он начал приходить в себя, огромными от страха и ужаса глазами взирая на то, что сам учинил. В душе бушевал океан противоречивых эмоций — они сталкивались, смешивались, разрушали одна другую. Почему-то было легко, но на то место, с которого упал камень, внезапно пришла пустота, принеся с собой переживаемый кошмар. Он толком не осознавал, что сделал, он понятия не имел, что с ним может случиться потом. Было больно, тошно, противно, пусто… и все так же легко. Как будто весь этот ад, который он устроил, должен был совершиться и совершился. А Кубо стал его главным героем. Разителем зла, всеспасителем — тем, кто уничтожил монстра, но одновременно обрек свою душу на вечное скитание вне границ рая. И все же ему не было страшно — ни в тот момент, когда его карающая длань опускалась с громящим молотом на тело бывшего мучителя, ни после — тот мимолетный страх был лишь замаскированным отвращением. Но в один миг он почувствовал, что-то, от чего бежал, настигло его, а точнее — он сам пришел к этому. На шаг ближе к неразумному существу, на ступень выше к чудовищу, которым он считал отчима и каким так боялся стать сам. В итоге не удалось избежать ничего. Кубо даже не двинулся с места. Бежать все равно было некуда, да и мысль о побеге даже не пришла Каташи в голову. Он свернулся в уголке неподалеку от остывающего тела, опустошенный и ожидающий. Смерть оформили как убийство. Окровавленный молоток, который мальчик сжимал в руках, кровь на лице и повсюду — все это являлось неопровержимыми доказательствами, однако свидетелей, кроме Кубо не было. Его не могли судить в силу возраста. Суд пришел к решению, что действия Каташи были самообороной. К тому же после обследования парнишки врач привел в оправдание факт неоднократного изнасилования. Мать Кубо отправили в тюрьму за жестокое обращение с сыном. Знала она о том, что творил ее новый муж, или нет, никого не интересовало. Видя состояние Кубо, предполагали, что у парнишки сильнейший шок. Его отправили на реабилитацию к психологам, а после некоторого времени в больнице определили к деду по отцовской линии — единственному оставшемуся у мальчика родственнику, готовому его принять. Мальчик переехал в Токио. Из родного города, в котором тот провел свои недолгие годы, дед забрал его лично. Кубо видел дедушку очень редко, так что сейчас ему представлялась возможность провести с ним много времени, которого раньше у них не было из-за протестов отца мальчика и занятости самого деда. Пожилой господин Цукамото держал крупный бизнес, связанный с грузовыми портовыми перевозками, и был очень влиятельным человеком в среде… мафии. Он являлся главой одной из крупных группировок якудза в Токио, различные филиалы которой распространялись по большей части острова. Однако этого Каташи пока не знал. Он пытался перенаправить эмоции в положительную сторону, стараясь как можно сильнее порадовать дедушку своей улыбкой, о которой неоднократно напоминал ему Цукамото. Кубо вообще-то любил деда, несмотря на нечастые встречи, очень дорогие его сердцу, и искренне не понимал, почему отец всегда был недоволен появлением своего родителя в поле зрения мальчика. Возможно, даже он способствовал тому, чтобы сын как можно реже виделся с дедом. В свою очередь отец мальчика опасался случайного раскрытия правды о своих корнях. Он стыдился Цукамото, боялся, что Каташи тоже окажется втянут в темные дела мафии и забудет о человечности и ценности жизни человека, которым учил его отец. Мужчина даже поменял фамилию, дабы быть менее связанным с тем ужасным человеком, коим считал Цукамото. Ему отец Каташи шел наперекор во всем и считал, что поступает правильно. Переехал из Токио, отказался от денег, что предлагал ему отец. Даже жену искал не японку, хотя это противоречило и его собственным принципам. Здесь-то он и ошибся — единственный и самый роковой для него раз. Мать Кубо была родом из Бельгии — ее родители, богатые предприниматели, тоже вели бизнес в Японии, куда вскоре переехала будущая жена отца Каташи. Именно ее внешность практически полностью унаследовал мальчик — за исключением узкого разреза глаз, в остальном он был точной копией матери. А вот характером пошел, кажется, в деда. На первый взгляд, довольно мягкий и добрый, Цукамото имел внутри острый и твердый стержень, который в нужные моменты раскрывался в могучий стальной щит. Он обладал крепкими нервами, отличался терпением и упорством, хотя имел склонность к деспотизму и жестокости. Но, пожалуй, самыми главными качествами пожилого мужчины окружающие признавали его удивительные спокойствие и хладнокровность. Это же в себе все чаще стал обнаруживать и Кубо. Рефлексируя после произошедшего дома, он вспоминал о совершенном совсем не с теми эмоциями, какие должны были быть присущи ребенку его возраста. И это как раз таки не давало мальчику покоя. Однажды он просто рассказал все деду. Про пытки, про убийство, про свои мысли и эмоции, искренне не понимая, что с ним не так. — Грузишься из-за того, что прихлопнул жука, который портил тебе жизнь своим существованием? Я уничтожил многие сотни жизней потому, что они мне мешали. Уничтожил немногим меньше жизней тех, кто был ни в чем не виноват передо мной. И только их смерть иногда заставляет меня задуматься о правильности выбранного пути, но еще ни разу я не разочаровался в своем решении, — Цукамото просто постепенно выдавал правду, наблюдая за реакцией внука. Кубо потрясенно смотрел на родственника, потом на свои руки, и ему все еще казалось, что на них та же липкая, противная, хлюпкая кровь. И он с отвращением снова и снова вытирал о себя. — Ни в чем не виноватых… — прошептал Каташи, запинаясь, но потом вдруг резко поднял голову на деда — в глазах мальчика виднелись слезы. — А он был виноват? — А ты как думаешь? — старик наклонил голову вбок, пытаясь понять, о чем думает малец, но почему-то в изумрудных глазах он не мог различить каких-то эмоций. Как будто тучи закрыли яркое солнце, что светило изнутри, открывая чистую душу этого паренька. Но бури не предвещалось. Грозные черные громады дождевых облаков молчаливым грузом висели внутри Каташи, обещая скрыть его за собой, сохранить все: и изгаженную душу, и разбитое сердце, и искривленный разум; в конце концов защитить Кубо. Откуда взялись эти «защитники» и от кого они собрались защищать паренька? Вопрос оставался для Цукамото неразгаданным. — Чудовище, — тихо сказал Кубо, усаживаясь прямо на пол и обнимая себя за колени. — Он чудовище. И я тоже. И ты, дедуль. — На этих словах мальчик тяжело вздохнул и попытался улыбнуться. — Но для меня ты все равно хороший, и я тебя очень люблю. Старика передернуло не столько от слов, сколько от улыбки — в ней он увидел смесь беспросветной чистой любви, на которую был способен только этот мальчуган, и ложной уверенности в катастрофичной уродливости своей души. — Дурачок, — рассмеялся Цукамото, опуская морщинистую ладонь на светлую макушку. — Пока ты ощущаешь себя человеком, пока не потерял разум, веру в себя, веру в то, что сможешь совершить еще хотя бы один человечный поступок, ты все еще человек. Кубо смотрел на дедушку глазами, полными слез. Он ощущал, насколько мал, насколько глуп, насколько слеп и наивен. А старик, наоборот, видел во внуке не по годам мудрого юношу. Пусть, конечно, сейчас в нем открывалась только малая частица той мудрости, но Цукамото был уверен — надо лишь чуть-чуть подождать, и тогда Кубо изменится, откроет глаза, переродится — в основном благодаря принятым мудрым решениям. — И запомни одну простую, но важную вещь: никогда не бросай тех, кто тебе дорог. Это тоже поможет тебе остаться человеком. С этой фразой Каташи прошел через долгие годы. Она твердо въелась в мозг, будто ее вырезали там, как в монолитном памятнике. И стала для парня едва ли не надгробной надписью. Кубо, взрослея, с каждым прожитым днем все больше понимал, что смерть ходит за ним по пятам, попутно забирая всех, кто стоял у нее на пути к пареньку. Сначала отец, потом от его собственных рук — отчим, вскоре после суда в тюрьме скончалась мать. И, казалось, остался лишь последний шаг на этом кровавом живом пути: когда Каташи было пятнадцать, убили деда. К тому времени парня уже посвятили в то, чем старик зарабатывал себе на жизнь, насколько влиятелен мафиозный клан, в котором теперь состоял и его внук, и что может случиться с ним, если попробует сбежать. Законы были жесткие и строгие, но обеспечивали идеальную дисциплину и прочную структуру внутри группировки и во всех ее филиалах. Для Каташи смерть деда стала жестоким ударом. Как будто оборвалась последняя ниточка, связывающая его с этой жизнью, со светом, который тянул к нему свои слабые, тусклые лучи. Его собственное солнце, поблекнув, окончательно закатилось за горизонт. Он никогда раньше не плакал так, как сейчас: рыдания буквально разрывали легкие хрипами и надрывами; глаза болели так, что казалось, будто в них вставляют острые штыри; голова раскалывалась на крупные куски, словно под ударами топора; слезы выедали кожу, высыхали — юноша ждал, что вот-вот начнет плакать кровью. Где-то внутри, где должна была находиться душа, зияла огромная пустота, разрастающаяся адской черной дырой. Кубо просто потерял все. Алчный заместитель главы клана, который вскоре заменил Цукамото на посту, воспользовался состоянием парнишки. Сейчас, именно сейчас открывалась возможность управлять Каташи, как угодно, заполнить опустошенную душу чем-то новым — необязательно светлым, хорошим, добрым. Управляемый руками опытного подонка, Кубо стал послушной марионеткой — пленником, но уже целой системы, а не просто одного человека. Снова, снова — от чего он бежал, пытался укрыться, чтобы никогда больше не встречаться лицом к лицу — Каташи стал частью этого кошмара и не имел сил выбраться. В нем заметили нужные мафии качества: жестокость, хладнокровность, упорство. Никого не волновали его мысли и притупленные потерей дорогого человека чувства. Кубо оставалось только подчиняться. Он не пытался бунтовать, прекрасно понимая, что легко не отделается и вообще сделает себе только хуже. Поэтому и выполнял в течение нескольких лет различные задания мафии, став верным псом якудза. Ему поручали практически все: от шпионажа и шантажа до нападения на мелкие банды и перевоза некоторых наркотиков. Когда в очередной раз Кубо, сидя напротив какого-то жирного мешка с деньгами и кучей претензий, злобно сверкал взглядом в сторону пытавшейся соблазнить его девушки легкого поведения, осознание чего-то начало медленно пробивать толстую заиндевевшую корку панциря, под которым укрылся искалеченный рассудок парня. Возможно, оно и раньше пыталось туда проникнуть, но только сейчас смогло добиться маленькой трещинки в этой мощной защите. Каташи настойчиво намекал своим угрожающим молчанием, что если мужик не поторопится и не прикажет принести деньги, которые он задолжал якудза за крышу, то ему и его шкафоподобной охране не поздоровится. Куртизанка не менее настойчиво лезла к пареньку, не задумываясь о том, что он несовершеннолетний, пусть и занимается тем, что разгребает едва ли не самые грязные дела токийской мафии. На тот момент Кубо было восемнадцать. Возраст, больше подходящий для того, чтобы выбирать университет, в который будешь поступать, обсуждать с друзьями, как часто сможете видеться, если разъедетесь по разным городам. Вот только у Каташи ничего подобного не было. Он не ходил даже в среднюю школу, не говоря уже о старшей. После того как переехал в Токио, Кубо начал заниматься самостоятельно. Дед помогал внуку с обучением, а также предоставил доступ в свой кабинет и личную библиотеку, так что время от времени парень туда наведывался, развивая в себе любовь к книгам. Он старательно занимался, наверстывая упущенное за годы, прошедшие как будто мимо него. Время отражалось только на изменениях в его внешности. Невысокий озорной мальчишка превратился в статного юношу со спокойным печальным лицом, на котором постепенно оставалось все меньше эмоций. А внутри разрасталась дыра, рассудок обрастал толстым панцирем. Чтобы уже никто не смог потревожить его. И вот снова — что-то мешало, пытаясь изменить, вытащить Кубо из той трясины, в которой тот застрял и самостоятельно выбраться уже не мог. И он поддался. Впервые за долгое время опустил поднятые для защиты кулаки и полностью открылся для того осознания непонятно чего, желая узнать, что же оно сделает, как поможет ему. Он устал. Устал бороться против мира, устал носить этот тяжелый панцирь, устал мириться с тем, что его нагло используют корыстные ублюдки, не желающие пачкать свои искупанные в деньгах руки, на которых не замечают крови. У них нет ни совести, ни жалости, зато есть власть и сила. А Каташи просто слишком сильно хотел жить. Но колебался: он боялся тех людей, что сейчас играли им, как угодно их прогнившим поганым душонкам, и одновременно ему очень хотелось бросить все это и бежать как можно дальше. Ему хотелось снова бороться за свою жизнь, как он боролся тогда — в день, когда ему стукнуло двенадцать, когда прикончил своего отчима. Неужели в том возрасте он был сильнее чем сейчас? Физически, возможно, и нет, но духом — гораздо крепче. Каташи поднялся с места, отодвинул от себя проститутку, которая прорвала молчаливое сопротивление и вовсю позволяла своим рукам наглым образом исследовать тело красавчика-мафиози. Юноша сделал быстрый выпад (боевая подготовка у якудза стояла на особом месте, им нужны были только профессионалы) — и оказался прямо перед носом богача, грозно нависая над ним. Охрана спохватилась, но слишком поздно — наблюдаемый объект уже старательно выкручивал заплывшую салом руку и тихо требовал вернуть долг, а то он и так провозился здесь дольше некуда. Когда амбалы попробовали сунуться и выручить хозяина, Кубо решительно всунул вывернутую руку между подлокотником кресла и столом, который старательно придвинул до визгливого крика жирдяя. Куртизанка в испуге сбежала. Двое телохранителей попытались напасть, но парень ловко проскользнул между ними и достал нунчаки — ему их подарил дед на тринадцатилетие, и с тех пор Каташи с ними не расставался. На то, чтобы вырубить амбалов, ему не потребовалось много времени — недаром в кругах мафии о нем ходил слух, как одном из самых опасных бойцов токийской группировки. Выполнив задание, Кубо вернулся обратно в особняк, где его поджидал босс, недовольный задержкой. Юноша аккуратно постучал в резную дверь и, услышав приглашение войти, тихо проник в кабинет. Не слушая полившихся на него оскорблений и нотаций по поводу более быстрого выполнения работы, Каташи в несколько шагов преодолел расстояние между дверью и столом и с грузным гулом поставил перед начальством большую сумку, плотно набитую деньгами. Босс удивленно прикусил язык, помедлил секунду и бросился открывать трофей. — Здесь даже больше, чем он задолжал! — восхищенно выдохнул мужчина. — Это проценты, — прокомментировал Кубо. — За которые я выкупаю себя из Вашего рабства. Вот еще. — Он достал из кармана куртки еще пару увесистых пачек денег — часть своего заработка здесь — и кинул их поверх того, что было в сумке. — Думаю, этого должно хватить. После парень молча развернулся и быстро вышел из кабинета, не обращая внимания на крики из-за спины. По телу расползалось вернувшееся к нему чувство спавших оков, свободы, которой он так давно не испытывал. Не мнимой — а самой настоящей, реальной свободы. Каташи собрал свои вещи и покинул особняк; удивительно — его никто не пытался остановить. Кто-то даже попрощался. Кубо уехал из Токио. Поспрашивав людей на улицах и станции, он выяснил, что есть один городок — именно такой, какой ищет парень: тихий, маленький, в котором люди живут обычной жизнью и ничего не происходит. Праздники, правда, проводятся не слишком масштабно, но тоже очень весело, ярко и красочно. Каташи спросил, как называется город. Ему ответили — Намимори. Ни минуты больше не думая, юноша отправился туда. Денег у него было предостаточно, поэтому хватило и на билет, и на еду, и на временный ночлег — до тех пор, пока не найдет себе нормальное жилище. Однако с этим почему-то не везло. В центре города квартиры никто не сдавал, а на окраинах заломили цену слишком высокую для предлагаемых условий. И хотя денег у парня и впрямь оставалось немало, за съем он не желал отдавать слишком много. Как-то после очередного неудачного осмотра жилья, Кубо брел по улице и совершенно случайно набрел на книжный магазин. Старая, потрепанная вывеска, запылившиеся окна и выцветшие книги на витрине встречали прохожих. Однако магазинчик был открыт. Судя по всему, здесь очень давно не было посетителей. За прилавком никого не оказалось, так что Каташи решил немного побродить между полок. Оставив сумку с вещами у входа с полной уверенностью, что в этом месте его грабить никому в голову не придет, он отправился вглубь магазина. Полумрак, царящий в помещении от света оставшихся лампочек — остальные благополучно перегорели, — придавал книжному атмосферу таинственности и интриги. Кубо чувствовал в воздухе едва зависшее напряжение и взгляд чьих-то цепких глаз. Миг — и бывший мафиози застыл в боевой стойке, все еще, правда, держа в руке книгу с зажатым между страниц пальцем. Из-за соседнего шкафа выплыл сухонький, но крепкий старичок. — Акутагава Рюноскэ. Хм, предпочитаете классику? — проскрипел хозяин магазина с ноткой ехидства в голосе. Кубо успокоился и погладил ладонью обложку книги, стряхивая с нее тоненький слой пыли. — Мне нравится его стиль, — честно ответил старику Каташи. — Я возьму вот эту. Хозяин магазина удивленно выгнул бровь, но потом прикрыл слезящиеся глаза и улыбнулся — это мальчик ему чем-то понравился. — Простите, — Кубо отвлек старика от подсчета денег. Тот поднял голову и уставился в тусклые изумруды глаз, — Вы не знаете, где можно здесь снять жилье подешевле? — Поблизости — нигде. Дешевых квартир не осталось, а всех бездетных старушек разобрали приезжие. А-а, ты, похоже, тоже не местный, — оскалился старичок, убирая деньги в старый кассовый аппарат. — Я из Токио, — лаконично ответил Кубо, убирая книгу в сумку. — Спасибо Вам, до сви… — Подожди, малец, — внезапно остановил его хозяин магазина. — А подработка тебе не нужна? Каташи обернулся. В глазах промелькнул слабый блеск. Этот старик хочет предложить ему работу? — Именно, — кивнул тот, отвечая на немой вопрос юноши. — Тут есть комната. Только завалена всяким хламом. Уберешься — можешь жить. Ну и работать в магазинчике. Покупателей не так много, но они есть, пусть и заходят редко. — Старичок почесал лысую макушку и огляделся по сторонам немного смущенно. Кубо молча кивнул, но в его глазах плескалась благодарность хозяину магазина. Устроился парень в небольшой комнатушке за основным помещением магазина. Старик жил этажом выше. Работа в книжном началась с уборки, пересмотра всех книг и прочих мелочей. Таким образом, вскоре магазин преобразился и стал как новенький. Постепенно и посетителей заходило больше. На вопрос, почему хозяин не сделал так раньше, старичок скромно пожимал плечами, но Кубо все равно был очень рад. Здесь ему нравилось: вокруг — множество книг, с которыми юноша и проводил время, на окнах — легкие занавески, не пропускающие внутрь много света. Каташи старался отгородиться от него, как только мог. Даже в своей комнате повесил плотную шторку на маленькое оконце, не давая солнцу проходить в помещение. Старик поначалу удивлялся такой нелюбви к солнечному свету, но потом привык — и сам просидел много лет в этом магазинчике в загадочном полумраке. Прошел целый год с тех пор, как Каташи поселился в Намимори. О своем прошлом он не говорил и старался вообще не вспоминать. И иметь дел с мафией больше не хотел. Она отняла у него самое дорогое и отобрала последнее, превратив в свою марионетку. Добрых мафиози не бывает — усвоил Кубо. Даже дед был добр к нему только из большой любви как к внуку. Но изредка и на нем показывал свой жесткий характер. Так что после всего случившегося все связи с мафией были порваны, и он представить не мог, что сумело бы заставить его вновь присоединиться к ней. Все это Каташи высказал мужчине в костюме и черной шляпе, с завитыми бочка́ми и маленькой ящеркой на руке. Странный посетитель появился словно из ниоткуда, долго изучал книги, а потом, когда Кубо вышел в зал и уселся на свое место у кассы, подошел к юноше. Он внимательно смотрел на клиента, чувствуя, как от него исходит довольно опасная аура. Парень пожалел, что под рукой нет оружия. — Оно тебе не нужно, я пришел поговорить, — сообщил посетитель, словно прочитав мысли Кубо. — Я киллер Реборн. Слово «киллер» напрягло Каташи. Ситуация начала становиться сложной. Убийца, который пришел поболтать? Знает он эти разговоры — сам не так давно занимался подобным. Кубо нашаривал под столом хоть что-нибудь, что может сойти за оружие. Где-то на краю сознания укреплялась мысль, что этот мужчина пришел за его жизнью. Реборн вздохнул: придется объяснять все по порядку — драться ему было лень. Он терпеливо рассказал юноше про Вонголу, про царящий в ней хаос, про кольца и Хранителей, про то, что его выбрали одним из них. Однако Каташи был непреклонен и дал свой конкретный ответ. — Уверен? — еще раз уточнил Реборн. Кубо кивнул. — А тот парень посчитал, что ты более чем достоин занять это место. У него на атрибут Облака особое чутье. Из окна со стороны улицы, очаровательно улыбнувшись, махнул рукой Мукуро. Этот парень излучал не менее страшную ауру, чем стоящий перед Кубо мужчина. Однако в том длинноволосом в плаще, который был на улице, чувствовалось нечто совершенно иное. Каташи не мог точно сказать, что именно так поразило его, но он был уверен в своих ощущениях. Почему-то это заставило его колебаться. — Что будет, если я откажусь? — Ничего, — пожал плечами Реборн. — Мы просто отправимся на поиски дальше. Но когда ты передумаешь, будет уже поздно. — А если я соглашусь, а потом вдруг решу уйти? — не успокаивался Каташи. — Босс будет очень огорчен, — киллер поймал на себе недоверчивый взгляд и вздохнул, глядя куда-то в сторону. — Пойми, ты не в Токио, не в том клане, в котором тебя посылали исполнять всякую дрянь. Тут совершенно другое. Ты чувствуешь его силу? — мужчина еще раз указал на парня за окном, который, кажется, не собирался заходить. Кубо снова кивнул. — А ты не задумался о том, почему можешь чувствовать ее, видеть и ощущать наши ауры? Юноша замер. Этот момент он и впрямь упустил. Ситуация переросла из напряженной в запутанную. Он вопросительно посмотрел на Реборна. Тот даже не повернул головы. — Потому что у тебя тоже есть сила. Врожденные способности. Причем достаточно мощные. И ты можешь использовать их для других. Во благо. Кубо подумал немного и поднялся, уперев взгляд вновь пробуждающих свой блеск изумрудных глаз в киллера. — Я согласен.

***

— И почему ты согласился? — Лар Милч заинтересованно, что было для нее крайне редким явлением, смотрела на ученика. Вообще-то она пришла прочитать ему нотацию по факту того, что он пропускает тренировки, когда остальные уже вовсю занимаются со своими репетиторами (она предпочла не упоминать того, что Верде отказался принимать в этом участие). Оказалось, что Череп байкотировал тренировки, а без него Каташи не знает, что ему делать. Он прекрасно понимал, что из всех Хранителей — слабейший в плане духовной силы. Если кто-нибудь вдруг решил бы составить рейтинг среди Двадцатых, то первое место занял бы, наверное, Орфео. Иллюзионист, Кубо был в этом уверен на сто процентов, являлся сильнейшим из всей семерки на данный момент. К тому же чувствовалось, что он еще, как и все Двадцатые, не раскрыл своей полной силы, в нем спал огромный потенциал. Это поражало и пугало одновременно. Пожалуй, единственное, чем Каташи превосходил остальных Хранителей, было его безграничное терпение. Таким похвастаться не мог даже Шин, не говоря уже о беспокойном Тоши. Вместе с тем рассудительность парня доставляла ему еще один плюс в копилку нужных и полезных качеств, которые он мог бы выделить. Лар Милч как-то обмолвилась, что Кубо чем-то напоминает предыдущего Хранителя Облака. Рассказала про его силу и добавила, что если Каташи не сможет приблизиться к нему, то Вонголе настанет конец, потому что у парня есть огромный запас сил, такие же перспективы в будущем, а он не знает, как эту возможность использовать. Для того-то женщина и спросила, почему Кубо решил стать Хранителем. Тот поведал ей свою историю. — Помните, Лар-сан, ту фразу, которую мне дед сказал? — юноша задумчиво сидел за прилавком, как и тогда, когда к нему наведался Реборн. — Он сказал, что пока я не потерял веру то, что смогу совершить еще хотя бы один человечный поступок, все также буду оставаться человеком. Почему-то это меня подтолкнуло. Я решил, что надо искупить свои грехи хотя бы какой-нибудь частью поступков, противоположных тому, что я творил, будучи глупым ребенком и податливым подростком. Понимаю, что мафия всегда остается мафией, но все же… Все же я открыл для себя что-то в нем, в боссе. Он особенный. Никогда не встречал никого подобного. Я хочу идти за ним. Лар Милч усмехнулась. Неожиданно было услышать такое из уст Кубо. Но все-таки она не удивилась. Это наверняка не все причины, по которым независимый одиночка присоединился к Вонголе, но больше Лар расспрашивать не стала. Назначив время тренировки и пообещав, что наверстает с Каташи все упущенное Черепом, она направилась к выходу из книжного магазина под странный, то ли счастливый, то ли любопытствующий блеск в глазах и слабую полуулыбку на лице ученика.