Peter x Roman

Факт, что они в полной жопе, стал очевидностью и аксиомой в тот самый момент, когда гигантская черная летающая дрянь с мордой доктора Спивака схватила Миранду с Надей и скрылась в неизвестном направлении. И, хотя, такое развитие событий определенно стало лучшей альтернативой, нежели соскребать останки двух любимых людей с асфальта на территории белой башни, облегчения никто из них не испытывал. Кем бы ни было то существо, одновременно спасшее и похитившее самое ценное, что было в жизни Романа Годфри, найти его не представлялось никакой возможности. Питер не мог взять след, хотя и очень сильно старался, старался настолько, что это выглядело смешно, ведь следов никаких не было. Но самое страшное – они перестали видеть сны. Не стало Нади, не стало и снов. А это значит, что всё, никаких зацепок. Нужно было слышать, как выл в ту ночь Роман. По-звериному, дико и отчаянно. Он рыдал, рыдал не как ребенок, рыдал как самый настоящий взрослый человек, лишившийся разом всего, что у него было. За исключением Питера. Первую неделю они оба не сомкнули глаз. Вообще. Питер рыскал по округе, а Роман рылся в архивах. Никто из них не нашел ничего стоящего. Они возвращались домой только для того, чтобы сделать вид, что спят. Ложились перед самым рассветом в одной комнате, в одну кровать, и Питер до жжения в глазах смотрел в потолок, а Роман – на Питера. Потому что оба понимали, если Роман лишится еще и его, то окончательно свихнется. Спустя две недели повисшей, как пустая петля для висельника, рутины, в Романе что-то начало трескаться. Тонко и с хрустом, будто бы он был тем самым героиновым зеркальцем, к которому он вовсе перестал прикладываться. Питеру сначала казалось это странным, а потом Роман и сам сказал ему, что если вмешать сюда и дурь, то его совершенно расквасит. * Луна смотрела сквозь распахнутые шторы своими пустыми глазницами, глядела настырно и жадно. На голую спину Питера в мелких родинках и крупных, налившихся кровью синяках, которые в последнее время стали дольше сходить, нежели обычно. Глядел и Роман. Питер не спал, поэтому почувствовал холодный, твердый палец между своих лопаток сразу же, как тот его коснулся. Роман поставил его подушечкой на позвонок и оставил там на несколько минут, наблюдая, как от него падает тень на живую спину Питера. Как едва колышется эта тень от ветра и едва заметных движений тюля на окнах, и от этого тень дрожит на коже как минутная стрелка сломавшихся часов. Питер только глаза открыл и теперь из-под опущенных ресниц разглядывал сверкающий в лунном свете лакированный бок прикроватной тумбочки, на которой стопкой лежали книги, не поместившиеся на аналогичной тумбочке с противоположной стороны кровати. Вскоре Роману наскучило, и он двинул палец вниз, между лопаток, проводя им по хребту медленно, пересчитывая позвонки, пока не добрался до края одеяла. А потом осторожно выпрямил ладонь и невесомо поднырнул ею под край одеяла. Движение было настолько мимолетным, что Питер даже не смог вовремя его распознать. А дальше было уже поздно. Роман резко вскинул ладонь вверх, от чего одеяло над поясницей Питера вздулось, словно палатка, а затем одним плавным, быстрым движением занял образовавшуюся пустоту между пододеяльником и кожей. Роман лег на него, и в тот момент, когда это случилось, у Питера весь воздух из легких вышел от навалившейся тяжести. Роман покрывал его сверху, и самое стремное, что во всех блядских значениях этой многозначительной фразы. Наверное, Питера оглушила луна. Сдавила его сознание так же, как вес Романа грудную клетку. А может, он просто был готов к этому. Готов к тому, что однажды кто-то из них поддастся на провокацию, в условиях которой они делили одну кровать на двоих. Что Роман поддастся. И тот не стал разочаровывать. Их первый секс без посторонних вышел отстойным. В Питере бурлила смесь отвращения к самому себе и пассивного принятия ситуации в целом. Что это нормально, когда Роман просунул руку ему между ног, когда один раз для проверки пропихнул ему в задницу обслюнявленный палец, а затем, положив хуй на защиту и, должно быть, на ту тонкую нить их дружбы, которая и так уже довольно истлела, трахнул его. Питеру почти не было больно. Это, блять, смешно даже – у него при обращении глаза выпадают, это вам не очко растянуть. Питер бы соврал даже, что ему было почти приятно… соврал бы, да. * Наутро они не разговаривали. Молча чистили зубы, толкаясь у раковины, молча натягивали штаны – каждый свои, разумеется. Молчали и когда Роман тянул свой горький кофе без сахара, пялясь тупым взглядом в стену, а Питер приканчивал второй стакан воды из-под крана. Очень не хватало Миранды. Чтобы он прошла сейчас босиком в кухню, для приличия натянув на себя чью-нибудь футболку, пододвинула бы Питеру стакан с мерзким на вкус зеленым чаем, достала бы для Романа из холодильника сэндвич со здоровенным шматом индейки, который бы он никогда сам себе не взял, и сказала бы, что все произошедшее между ними – нормально. Что такое бывает, что это не плохо и не неправильно. А, может быть, даже и хорошо. Что небо не упадет с небес на землю, оттого, что один засосал вчера другого, и что мир сейчас придерживается намного более прогрессивных взглядов. А потом бы она рассмеялась своим немного раздражающим смехом, а они бы, бросив друг на друга осторожные взгляды и не увидев в глазах друг друга никакого презрения, хмыкнули бы в ответ, чтобы через полчаса уже обсуждать по дороге свои сверхъестественные проблемы. Но Миранды не было. И в этот раз они не посматривали друг на друга исподтишка, боясь быть задетыми случайной открытостью обоих, как двенадцатилетние мальчишки, впервые чмокнувшие понравившуюся девчонку. Они допивали каждый своё (кофе и воду). И было ужасно пусто. * Дальше каждый работал по отдельности. Питер вторую неделю пытался уловить запах Нади или Миранды или Спивака, хоть кого-нибудь, а Роман… тоже делал вид, что чем-то занят. На самом же деле они оба прекрасно понимали, что им не остается ничего, кроме как ждать. Ждать появления хотя бы одной зацепки, потому что на данный момент таковых не было. * Ночь пришла рано, подтвердив своим изменившимся расписанием понизившуюся температуру за окном. Питер слонялся по еще плохо обжитому коттеджу Годфри как беспокойный пес в отсутствии хозяина, не находя себе места. Только одно маленькое различие – «хозяин» дома был. Почему-то когда Питер ввалился в дом, нарочно измотав себя до предела, он был совершенно точно уверен в том, что Роман сейчас наверху, в спальне. Лежит на кровати, переплетя на груди узловатые пальцы, закинув одну длинную ногу на другую, и смотрит в потолок. Он не видел этого лично, но отчего-то был абсолютно уверен, что не ошибается, будто кто-то врезал ему эту картину прямо в сознание. Раньше такое могла себе позволить только крошка Надя. Когда старинные часы, особняком выделявшиеся в модернистском интерьере дома, пробили полночь, девать было некуда. Питер просто зашел в спальню, просто разделся и так же просто влез под одеяло. Оно было ощутимо придавлено с противоположной стороны кровати – Роман лежал на нем в точно такой позе, как Питеру и думалось. В ту ночь они не коснулись друг друга ни словом, ни телом. * Питер выспался. Наверное, впервые за все те две мучительных недели. И чувствовал себя настолько хорошо, что было даже не по себе. Он стоял в одних трусах перед зеркалом в ванной и чистил зубы. Парень в отражении зеркала казался старше его настоящего лет на пять минимум, несмотря на разгладившиеся мешки под глазами. Пышная белая пена, будто от эпилепсии, переполнила рот изнутри и полезла наружу крупными пузырями, обмазала губы, потекла по подбородку и застряла в бороде. Питер смотрел в глаза тому парню из зеркала и понимал, что не чувствует, не знает и не видит ничего. В отражении зрачков парня было отражение его собственных зрачков, а в них снова его, и так до бесконечности, словно в зеркале, транслирующем изображение, побились пиксели. Пена капнула на край раковины, и Питер вытащил изо рта зубную щетку. Он не заметил, как пухлое мятное облако разрослось практически втрое, залепило часть его лица и шею. Он сам себе напомнил бешеного пса, и ему сделалось жутко. На стеклянной полке под зеркалом в керамическом стакане стоял обыкновенный бритвенный станок. Питер, не разрывая зрительного контакта с больным псом напротив, подхватил станок двумя пальцами, а потом уже и крепко взял в ладонь. Лезвия прижались в нерешительности к покрытой пеной щеке, а затем спешно заскользили вниз. Питер почти никогда не брился начисто, потому что цыгане так не делают. Потому что цыгане лишены светских штампов. Потому что цыгане свободны. В раковину закапала розовая смесь из мятной пены, крови и шерсти. * Холодная вода на чисто выбритых щеках ощущалась остро. В зеркале отражался пацан лет восемнадцати. В зеркале отражался побитый и брошенный пес. * Мелкие холодные капли с висков перебрались на шею, закатились в яремную впадину, перевалились за нее и скатились вниз, к животу. Питер вытирал лицо полотенцем и больше старался не смотреть в отражение – с него хватит. Не удивительно, что он не заметил присутствия. То есть, что не сразу заметил. Роман стоял позади на расстоянии вытянутой руки и рассматривал Питера в зеркале. Когда тот поднял глаза, он сделал один широкий шаг вперед и положил руки на все еще красные от раздражения щеки. Сквозь несколько тонких порезов просочилась кровь и прилипла к обратной стороне ладоней. Они смотрели друг на друга в зеркале, и всем все предельно было ясно. Питер не дышал. Роман сделал глубокий вдох, отвел одну ладонь в сторону и… Они трахнулись прямо в ванной, подпирая друг другом твердый край раковины. И на этот раз Миранда была не нужна, чтобы понять – всё правильно. * /1 week later/ * Роман болен. Он знает это наверняка. И его болезнь – это не только желание залить глотку кровью так, чтобы она потекла из носа. Он болен Питером, и он прекрасно отдает себе в этом отчет. Роман себя ненавидит. Потому что он почти ничего не делает, чтобы помочь Наде и Миранде. Он ждет, когда вернется Питер и позволит делать с собой все, что угодно. Он нервно стучит пальцами по обивке кожаного кресла и опрокидывает в себя еще одну порцию виски, и льда в нем так мало, что градус не разбавляется совершенно. Питер опаздывает. Уже девять. И Роман впервые за практически месяц достает из ящика стола небольшое аккуратное зеркальце. Он много курит, у него першит в горле от табака, жажды крови и трахаться. В ушах шумит, и чтобы хоть немного помочь себе, он резко сгибается над зеркальцем, зажимает одну ноздрю пальцем и втягивает так, что становится страшно за барабанные перепонки. Он откидывается в кресле, запрокидывает голову наверх, а в себя – еще виски, закрывает глаза и слушает биение собственного сердца, не переставая облизывать губы. Ему видится, как Питер открывает входную дверь и заходит внутрь, совершенно голый и пропахший лесом. В нем кипит кровь – волчья – и он немного отдает псиной. Но Роман хочет его, хочет до скрежета в зубах, хочет так, что к чертям забывается все, кроме собственного безостаточного чувства. И он знает, это совершенно точно нечто большее, чем та самая любовь. Так сильно он не чувствовал даже к Лите. * Когда он приходит в себя, первое, что видит – это белую спину. Потом зрение фокусируется, и Роман понимает – спина Питера. Тот лениво перекатывается с пятки на носок, стоя посреди гостиной, и что-то делает со своим поясом. Отсюда Роману не видно – застегивает или расстегивает он ремень. Джинсы на Питере цыганские. Все в дырах, не проделанных китайскими швеями нарочно, а настоящих, кое-где заштопанных, а кое-где оставленных как есть. Сидят так, как надо, несмотря на вековые складки, которые уже никогда не разгладить, и вздыбившиеся, от частой носки, колени. Роман смотрит на него и понимает, насколько же он привязан. И что сейчас Питер привязан к нему не меньше. Потому что когда Роман окликает его, тихо и по имени, тот поворачивается и ловит взгляд, совершенно точно не нормальный, но не отворачивается снова. Роман хочет заставить его слушаться с помощью своей силы. - Я хочу заставить тебя слушаться с помощью моей силы, - тут же озвучивает он вслух, удобнее устраиваясь в кресле и подхватывая с журнального столика недопитый виски. – Мы еще этого не пробовали. Мне интересно. Питер поднимает бровь и разворачивается всем корпусом, и теперь становится ясно – он ремень расстегивал. - Я не они, - подчеркивает Питер и с места не двигается, - у тебя шла кровь носом от воздействия на обычных людей. Не боишься кровоизлияния в мозг? Роман делает долгий глоток и морщится – виски стал совсем теплым. - Теперь я сильнее. - То, что ты окончательно стал упырем, не значит, что ты легко осилишь оборотня, - Питер скалит зубы в открытой усмешке и временно прекращает возню с ремнем. У него на теле вдвое больше синяков, чем на прошлой неделе, но это и понятно – тогда он еще не спал с Романом в правильном смысле этого слова. - Если так щемит, могу притвориться. Роман щурится и отставляет пустой бокал. Единственное, что он говорит после, это: - Смотри в глаза. К вискам мигом приливает кровь, и на миг он сам слепнет. Это похоже на короткое замыкание или на сильную дозу кокса – резко дергают рубильник. Когда чернота рассеивается, Роман уже и не знает, от чего ему так тяжело дышится, то ли от напряжения, то ли от возбуждения. Питер стоит напротив него, в его руке застыл кожаный язык ремня, в шаге от того, чтобы нырнуть обратно в петли или же вынырнуть прочь. Роман сглатывает ком отдающей металлом слюны, и Питер расправляется с ремнем окончательно – его края понуро свисают спереди. Роману не нужно смотреть Питеру в лицо, чтобы убедиться в том, что тот в его, как раз-таки, смотрит. Вместо этого он следит за тем, как ловкие цыганские пальцы вытягивают болт на джинсах из петли и берутся за собачку молнии. Роман шире расставляет ноги и слегка сползает в кресле. Ему хочется дрочить, но он себя не жалеет. У Питера под джинсами нет белья – он убеждается в этом своими глазами – и когда тот переступает через спустившиеся на пол штанины, Роман совершенно точно знает, что будет дальше. Когда Питер встает перед ним на колени, садится на пол между его ног, кладет длинные цыганские пальцы на бедра и ведет ими вверх, до самого паха, Роман понимает, что ему нечем дышать от возбуждения. Он слышит, как внутри Питера шумит кровь. Он опускает ладонь, кладет ее на стучащую пульсом шею Питера, и тянет на себя, сам тоже подаваясь навстречу. И когда он проталкивает свой язык ему в рот, внезапно закладывает уши, остро щиплет в переносице, а затем резко из носа брызжет кровь. Она густая, ее много, и в какой-то момент Роману кажется, что вместе с ней через нос у него вытекают мозги. Но внезапно его кусают за нижнюю губу, тянут, широко лижут под носом и глубже вминают в кресло. Во рту больше крови, чем слюны, он чувствует, как их языки сталкиваются и трутся друг о друга в этой ржавой жиже, и у Романа так пиздецки стоит, что он сходит с ума. Он вцепляется пальцами в волосы Питера, затаскивает его в кресло, на себя, а потом, с трудом отстранившись, чтобы сделать глоток воздуха вперемешку с кровью, ошалело разглядывает его лицо. И это лицо зверя. И сам он зверь. И так дико влюблен в него. Он трогает Питера везде, где может достать, трется об него, кусает его рот и вылизывает, и когда к собственной крови примешивается его кровь, Роману хочется выть. Он просовывает между ними руку, задевая стоящий член Питера, добирается до своей ширинки и скребет ее перепачканными в крови пальцами. Питер не сразу, но помогает ему, и тогда Роман, сглатывая, предупреждает: - Я укушу тебя. Он не просит. Потому что просить не надо. Питер отводит в сторону взмокшую голову, открывая шею, и Роман прикладывается к ней с таким упоением, с каким никогда прежде. Он старается сделать все аккуратнее, хотя прекрасно в курсе, что никогда у него не выйдет две ровных точи, как в голливудских фильмах, но, благо, Питер тоже не обычный человек. Роман сжимает его задницу, когда на язык попадает его кровь. Он впивается в рану ртом и сосет ее, залезая в нее языком, вылизывает и пьет ее крепкий горячий сок. Питер хрипит сверху и стонет, трется о его живот своим членом, с которого капает на перепачканную кровью рубашку Романа смазка. А потом рычит совсем по-волчьи, горячечно, прямо в ухо: - Засади мне. Роман не понимает даже сразу, ему уже хочется кончить, ему кажется он уже ебёт Питера в ту самую рану на шее своим языком. Но Питер сам рывком сдергивает с него штаны до середины бедра, протаскивая их обоих в кресле. И тогда Роман все-таки отрывается от его шеи, обхватывает вымазанной кровью рукой собственный член, и только сейчас понимает, что возбужден физически так же сильно, как и ментально. Питер хочет его так же сильно. Он матерится на том языке, которого Роман не знает, и сам подставляется, сам садится на его член и помогает толкаться. Потому что Роман близок к самой фееричной передозировке в его жизни. Он возвращается к шее, к крови, и жрет, и трахается, и… блять. * Когда Роман приходит в себя, Питера на нем уже нет. Есть двенадцать красных следов на кафеле, ведущих к лестнице наверх. Он с трудом двигает гудящей головой, смотрит на свой живот, свои руки, и осознает, какой же это пиздец. А еще он, кажется, счастлив.