Трансформеры: Наследие

      С глухим хлопком закрылась обитая кожей дверь, протопали вдаль сапоги — и генерал-лейтенант Быстров остался в кабинете один.       За окном вьюжило. Солнце едва пробивалось через снежную круговерть, растянувшуюся на многие километры. Зима, едва сдав позиции, снова вернулась, закружила, завертела, затрещала морозом, отвоёвывая своё по праву. Заполнила воздух непроглядной снежной взвесью, сковала лютым морозом моторы вертолётов, снова подняла на дыбы утихнувшие было ветра. По правде сказать, всё это было так некстати…       Во дворе чихнул, фыркнул и ровно зарокотал двигатель вездехода. Быстров поморщился. Он и так знал, сколько точно времени у него оставалось на принятие решения. Ему не нужны были лишние напоминания. И время это утекало неуклонно: ведь вездеход, в отличие от вертолёта, никакая погода остановить не могла.       А с решением Быстров, впервые в своей жизни, медлил! Оттягивал как мог. Потому что впервые в своей жизни и безупречной карьере он собирался сделать страшное. Нарушить устав, нарушить приказ, обмануть непосредственного командира и, самое ужасное, подставить под удар других людей. Своих подчинённых. Стоила ли того цель? — вот чего Быстров никак не мог решить. Точно он не знал и оставалось только спрашивать себя: верит ли он?       За дверью скрипнула половица. Генерал-лейтенант вздрогнул. Его время на раздумья заканчивалось прямо сейчас. Он прочистил горло.       — Войдите!       Секундный сквозняк шевельнул волосы на седеющем виске.       — Товарищ генерал-лейтенант, по вашему приказанию прибыл!       — Сядьте.       Его протеже, всё ещё загорелый после тура по Штатам, сел. Быстров наоборот, поднялся и зашагал нервно по кабинету. Он всё ещё не решил. Верит ли он? Вездеход за окном завыл громче, ровнее, и покатился прочь, постепенно затихая…       — Капитан. Ты мне веришь?.. — сорвалось вдруг. Быстров осёкся.       Понимал ли парень перед ним, что это был конец его карьеры, конец его службы, конец… конец всему! Если только его, Быстрова, фантастическое предположение, выстрел в темноту против всех шансов, не окажется верным. Понимал ли он, что по всем расчётам для них двоих дальше только трибунал? И понимал ли он, что…       — Верю, товарищ генерал. — прозвучал спокойный и ровный ответ. И Быстрова пробрал внезапный озноб. Всё начинало происходить на самом деле! И как же далёк он, оказывается, был от этого в своих мыслях!       — Я же всё понимаю, — белозубо и как-то растерянно улыбнулся тем временем капитан, продолжая. — Я ведь и в училище шёл ради чего-то такого. С самого первого дня был готов, если надо… А сейчас точно надо, я уверен! Это важнее… нас с вами, тащ генерал. Скажите, что нужно делать?       Быстров опустился обратно на жёсткий стул. Решение он не то чтобы принял… Просто теперь все другие варианты кроме этого, единственно возможного, уже начавшего реализовываться, как-то сами собой стали далёкими и умозрительными. Точно такими же, каким ещё вот только что был его собственный безумный план. Всё уже начало происходить, и он, Быстров, теперь только и мог теперь, что катиться вместе с потоком событий, как щепка в бурной воде.       Вездеход уже пёр через снежную круговерть в направлении ближайшего аэродрома, способного принять рейс. А там, на другом конце, в Москве, уже готовился к вылету проверяющий, генерал Роговой.       Быстров знал немного этого офицера. Он был хорошим военным и ревностным служакой, но правила и инструкции любил чуть больше, чем было полезно для дела. Да и, по правде сказать, избытком воображения тоже не страдал. Да чего уж там, туповат он был, если прямо. И при штабе, среди бумаг, ему было самое место — но вот же, вынесла нелёгкая в «поле»! И что мог сделать такой человек с секретной и деликатной информацией, Быстров тоже знал. Запороть на корню всё дело — вот что. А значит, назавтра, когда вездеход вернётся, никаких следов разработки аномального района в части остаться было не должно. Бесславный конец всей (важнейшей!) работе…       А то, что генерал-лейтенант Быстров собирался сделать прямо сейчас, было единственным возможным способом эту работу продолжить. И было сущей авантюрой! Требовавшей, кроме всего прочего, серьёзной и сложной подготовки.       И времени на это оставалось…       — Значит так, капитан. Я бы сказал, что разговор предстоит долгий… но это неправда. Нет у нас времени на долгие разговоры. Погода, по всем прогнозам, должна расчиститься к утру…

***

      Калитка отворилась с тонким скрипом, стукнулась о ствол молодой яблоньки.       — Кто тута? — баба Нюра обернулась на звук.       — Я это, баб Нюр! — рослый молодой парень сам возвышался над хлипким забором как молодое деревце.       — Игорёк! Приехал опять! Вот молодец какой!       — А как же, баб Нюр!       — Давай—давай, проходи в дом! Сумку скинь, присядь, сейчас я чайку поставлю!       — Баб Нюр…       — Давай—давай, поработать успеешь ещё. Посидим, поговорим, новостей-то в городе небось за неделю много накопилося?       — Есть новости… — Игорь опустил глаза.       — Неуж что плохое? Что стряслось-то такое? — баба Нюра всплеснула руками. — А погоди, погоди пока, сейчас, чаёк будет, тогда и поговорим обо всём. Иди в дом, отдохни. Дорога-то неблизкая, чай… — так приговаривая, баба Нюра заторопилась к поленнице.       Когда она вернулась в дом с охапкой щепы, Игорь уже снял куртку, убрал сумку куда-то и сидел у стола, смотрел на своё широко расплывшееся отражение в начищенном медном боку самовара. Только вот серьёзен он был чересчур. Видать, плохо стало в городе…       Баба Нюра не спеша растопила самовар, достала из серванта пару белых фарфоровых чашек с блюдцами, тонкие чайные ложечки.       — Ай, баб Нюр, я ж вам привёз тут… — Игорь встрепенулся вдруг, крутанулся на стуле, ухватил откуда-то сзади свою сумку, вжикнул молнией. — Совсем забыл!       На свет появилась цветная картонная коробка формой под сказочный ларец.       — Вот, спасибо, Игорюша! Ой, да сколько! — баба Нюра достала красивую плетёную вазочку, стала перекладывать конфеты из «ларца» — Вот спасибо! А у меня вот тут вареньице из крыжовника, медок…       Самовар запел тем временем. Баба Нюра достала жестяную коробку с чаем, фарфоровый чайничек, заварила чай, села, наконец.       — Ну, рассказывай. Что в городе такого? Чего ты невесёлый?       — Толик Борзый за две недели оборзел совсем… — Игорь так и продолжал смотреть на своё отражение в самоваре, не поднимая глаз.       — Люди его пропадают, разборки на улицах… Работы не стало. Тех, кто близко его знал, больше не видел никто. Даже охрана пропала. Носится один по городу на «мерседесе» своём, как фурия…       — Погоди-погоди, Игорюша, как так? — баба Нюра заторопилась. — Да ведь он всю неделю на фазенде сидит! Грузовиков нагнал, рабочих… Кричит… Соседок всех разогнал, сказал, чтоб не появлялись больше…       — Не ходите туда, баб Нюр! — Игорёк поднял глаза от самовара, взглянул серьёзно. — Крышу у него снесло капитально, теперь у его ни своих, ни чужих нет. Давеча рынок свой же пожёг. Прямо на «мерине» своём заехал в ряды и запалил. Люди говорят, огнемёт у него там был в машине, армейский…       — Ой, страсти-то какие! — баба Нюра перекрестилась.       — И на фазенде у него нечисто. Недели две назад он людей ждал из областного центра — весь город на ушах стоял, встречу готовил. А на прошлых выходных как отрезало. На станции он их встретил, только, говорят, даже из машины не вышел. Дверь открыл — и всё. А потом прямо на фазенду дунул. И больше мы о высоких гостях не слышали.       — Свят-свят-свят!.. — баба Нюра ещё раз осенила себя крестом.       — Не ходите туда, баб Нюр! Не загнётся он там без вашего молока, да без зелени. А загнётся, туда ему и дорога! А если деньги нужны…       — Да что ты, что ты, Игорюша! Не нужно мне ничего!       — Баб Нюр, я серьёзно. Если нужно чего, лучше у меня спросите.       — Да нет, Игорюш. Вот только разве на рубли поменять, — баба Нюра вытащила откуда-то из-под столешницы сложенный конверт. — Я ж теперь богатая.       — Тю… — Игорь аж присвистнул от удивления. В конверте лежало полста баксов.       — Анатоль Егорыч расщедрился. Я его давеча на дороге встретила… Спрашивал, как на фазенду свою проехать. Расщедрился, отблагодарил.       — Да уж… Расщедрился… Так-то у него и в долг не выпросишь. Повезло вам, баб Нюр. А что он, дорогу спрашивал? Видать, неплохо гульнул!       — Да вроде как и нет… — баба Нюра склонила голову к плечу, как бы задумавшись — По голосу, кажись не пьяный. Только самого я не видала, он из машины говорил. По голосу, кажися, он…       — Не вышел? — брови Игоря прянули вверх в удивлении       — Нет, не вышел. — баба Нюра покачала головой — Только окошко и приоткрыл. И долларами, вона, швыряется. Ровно подменил его кто.       Солнце поднималось всё выше за окном, беседа лилась всё ровнее, уходя всё дальше в сторону от последних событий; хмурость сошла с лица Игоря, и баба Нюра радовалась тихо про себя: этот в общем-то чужой парень был для неё самый близкий человек теперь. Если не сын, то внук точно. Пусть не родной, но всё равно самый любимый. Единственный.

***

      Мерно рокочет винт вертолёта. Пол чуть подрагивает под ногами. Подрагивают связки ремней и тросов на крюках, бойца напротив, сложенные поверх автомата. Солнце в иллюминаторе очерчивает чётко контур его щеки и уха — острого, торчащего вверх как у сказочного эльфа.       Младший сержант Ушаков. Срочник. Сам захотел пойти служить — после института. По специальности, как инженер-электронщик, был направлен сюда, поближе к технике, подальше от строевой. Но парнем оказался неробким и охочим до приключений. В группе оказался считай что случайно, но в экспедицию вызвался сам, сразу, будто почуяв, о чём будет ночной разговор. Сказал, есть обширный опыт восхождений — и пренебречь такими навыками рука не поднялась. И не знал ведь никто! Не внесли почему-то в личное дело столь важные данные.       Братья Бабенчиковы. Солодушкин, Алексеев… почти вся секретная группа, девять человек. Все немного из того же теста, что и Ушаков. Все понимают, зачем они здесь. И все — рискуют карьерой, свободой. А может, и жизнью. Кто знает, чем встретит их аномальный район?       Лязг замка, яркий солнечный свет и чёрный силуэт пилота в дверном проёме; оглушительный треск винта.       — Товарищ капитан…       — Да. Иду.       Бойцы смотрят вслед. До кабины всего несколько шагов, но — смотрят. Потому что не знают, что будет дальше. Это нормально. Он и сам не знает.       — У вас есть опыт десантирования? На тросах спуститься сможете? — пилот привычно орёт, перекрикивая шум винта.       После сумрака в грузовом отсеке кабина кажется огромной и пустой, и невыносимой светлой. За панорамным остеклением сверху горит белым огнём небо, снизу мириадами искр сияет снежная целина, и между ними — раскалённый, выжигающий глаза огненный клубок рассветного солнца.       — Высоко?       — Смотря насколько близко вы хотите подойти.       — Над точкой?       — На точку не выйдет. Крутые склоны, нисходящие потоки, опасно. Придётся прогуляться чуть дальше, чем планировали. Вон там площадка, видите?       — Годится.       — Готовьтесь. Метров пять будет.       — Хорошо.       Шаг назад, хлопает, закрываясь, толстая металлическая дверь — и такое чувство, будто попал в иной мир: тихий, сумрачный, лишь слегка подсвеченнный косыми столбами света, бьющими из иллюминаторов по правому борту. Бойцы смотрят. Ждут…       — Значит так! Готовимся к высадке. Сесть не получится, будем спускаться на тросах. Занятия все помнят? Вот и хорошо!       Вертолёт ведёт в сторону — несильно, но резко. Судорожный взмах рукой — и только стальной трос, натянутый под потолком, не даёт упасть.       — Товарищ капитан…       — По местам, по местам! Нечего ТБ нарушать. Сами видите, что бывает… Готовьтесь к высадке. Рюкзаки, оружие, боекомплект!       С глухим лязгом размыкаются створки грузового люка, впуская через ширящуюся щель яркий солнечный свет, ледяной ветер и оглушительный треск. Два троса развиваются, разматываются, повисают свободно, немного вихляясь, чертят концами по снежной целине.       Сзади снова клацает замок на двери в кабину:       — Капитан! С Богом! — и, не дожидаясь ответа, глухое «хлоп!»       С богом, да… В бога капитан не верил, как и Быстров. Но сейчас ему очень хотелось, чтобы за ними всеми, за их отчаянной экпедицией кто-то бы приглядел. Потому что по-настоящему экспедиция начиналась только сейчас.       …       Яркий свет бьёт из-под ног, режет глаза даже сквозь затемнённые стёкла очков. Снег такой ровный, такой белый, что кажется, будто ты ослеп, и больше никогда уже не увидишь ни зелёной травы, ни голубого неба, не тёмно-серых валунов на балтийском берегу — только белый свет до конца дней.       Горные пики продожают отстранённо сиять вверху, над головой. Горизонт скошен линией склона, и голова немного кружится от попыток примирить этот скос с привычными понятиями и том, где верх, и где низ. А может — и просто от недостатка кислорода. Идти трудно. Каждый вдох, каждый глоток кислорода приходится отвоевывать у разреженного воздуха; горло сипит, пульс стучит в голове.       — Ушаков… Давай чуть потише…       — Быстро, товарищ капитан? Виноват, увлёкся. — Ушаков улыбнулся виновато из-под очков, сбросил темп. Он идёт первым, как самый опытный, прокладывает дорогу.       Всё равно тяжело. Воздуха не хватает. Снег пудовыми гирями липнет на ноги, забивается под штанину, колет ноги холодом.       — Ушаков. Может, ххах… привал сделаем?       — Нельзя, товарищ капитан, — снова обернулся, глянул виновато. — Если сейчас сядете, потом в десять раз тяжелее будет. Я знаю, проверял. Давайте поднажмём лучше. Скоро темнеть начнёт, а нам вон до уступа добраться надо, палатки поставить. Чем раньше доберёмся, тем раньше привал. Идёмте, сейчас второе дыхание откроется!       И снова — скрип снега под ногами, сип собственного натужного дыхания, глухой стук сердца где-то в ушах. И снова солнце бьёт и сверху, и снизу беспощадно, слепя ярчайшей белизной даже сквозь тёмные стёкла очков.

***

      Этот лагерь менее всего в мире был похож на лагерь. Уж в чём, в чём, а в лагерях наёмники понимали. За минувшие пятнадцать лет каких только лагерей они не повидали они по всему миру — защищая интересы бизнеса от Южной Африки до Ближнего Востока, от Пакистана до Кампуччии. Всегда только бизнеса, связываться с политиками самоубийц не было. Поэтому и группа была сработанная, давно и крепко сколоченная: новых людей добирать приходилось нечасто.       Похоже это место было скорее на тайную базу нацистов какого-нибудь из телешоу категории Б — ну понятно, с летающим тарелками, секретным оружием и Гитлером, бежавшим в Аргентину. Остатки аэродрома посреди густого леса, в конце заброшенной, давно не чищенной грунтовки. Под прикрытием старого ржавого ангара — пологий спуск вниз, в огромное низкое помещение, целиком упрятанное под землю. И от помещения этого у всех мурашки бежали, настолько странно и чужеродно смотрелись скосы облицованных металлом стен в сочетании со старыми скрипучими деревянными койками. В дальнем конце помещения были ещё одни ворота, совсем уже киношные, раздвижные. Ворота эти вели в туннель, уходивший куда-то ещё ниже, но там не был уже совсем никто. Наниматель строго запретил соваться за пределы блока «D». А в напоминание оставил огромную чёрную букву D на полу перед воротами — и пару автоматических турелей с той стороны. Их успели хорошо рассмотреть, когда грузовик, выгрузив их здесь, укатил дальше вниз.       Впрочем, это последнее, про Аргентину, неприятно скребло своей близостью к истине. Кажется, в политику они всё-таки вляпались. В том смысле, что положение солнца и природа вокруг намекали на экваториальную части Южной Америки. Точнее установить было невозможно, заказчик хотел сохранить объект в тайне, но если это было правдой, то чёртов грузовик должен был лететь сюда по воздуху со скоростью «чинука», и к тому же быть невидимым для пограничных патрулей. Не могли же они проспать погрузку в транспортный самолёт? И взлёт с посадкой? А ведь добрались за какие-то сутки. «Дурная мистика», как она есть!       Что ещё отдавало нехорошим душком, так это то, что заказчика до сих пор никто не видел. Не то что самого, а вообще никого, ни одной шестёрки! Такого ещё не бывало. Был только голос, нейтральный и вежливый, звучавший из скрытых динамиков с неестественной чистотой. И о голосе этом можно было спорить до хрипоты спорить, мужской он или женский. Да, и ещё были машины, из которых никто никогда не выходил. Да что там, даже лица не показывали из-за тонированных окон! В другое время такую муть следовало бы сразу бросать. Но выбираться отсюда теперь было уже сложновато. Да и с транспортировкой они уже встряли неизвестно на сколько. Да и… по правде говоря, голосу отчего-то хотелось верить. Хотелось только, чтобы кто-то появился уже наконец и дал конкретные инструкции — чего штаны-то зря просиживать!       — Вспомнишь дьявола, вот и он. — проворчал Санчез, вглядываясь в лес. И почесал небритый подбородок. Вдалеке за деревьями мелькал, приближаясь по грунтовке, чёрный минивэн. Старый шеви. Он появлялся здесь чаще всего. Один раз приехал забитый ящиками с амуницией под самую крышу, но чаще просто привозил еду. Мясо, овощи. С чем-то он в этот раз?..       — Э-э-эй! — Донеслось сзади, от ангара. Санчез оглянулся. Ему отчаянно махали рукой. Другие парни уже бежали туда. Под ложечкой засосало. Неужели дождались?.. Неужели выезд?!       В тени под навесом ангара плясали белые отсветы, отбрасываемые снизу, из щели ворот внизу — далёким, дрожащим, но неуклонно надвигающимся светом фар; из глубины туннеля катились эхом многоголосый шорох колёс и ровный рокот мотора.       Вот тени людей, расчертившие спуск, раздались в стороны. Свет потух, будто не было. И из подземной темноты на поверхность вырвался длинной чёрной тенью грузовик с трейлером. Выкатился и замер здесь же, не выезжая под открытое небо.       — Собирайтесь. Работаем, — грохотнул голос, усиленный динамиками.       Санчез вихрем понёсся вниз, за разгрузкой, оружием и остальным. Работать! Наконец-то! Когда он вернулся наверх, все уже по большей части погрузились, расселись вдоль бортов. Там, в трейлере, больше не было удобных туристических кресел, в которых так удобно было дремать по пути сюда с берегов Миссисипи. Снаружи тот же, он был полностью переоборудован внутри.       Последним в трейлер запрыгнул командир отряда. Санчез видел его стоявшим рядом с кабиной, у приоткрытой двери. Он поднял брови вопросительно. В ответ тот раздражённо дёрнул плечами.       — Всё темнят! Но работа обычная. Занимаем территорию, обеспечиваем работу оборудования, потом по сигналу сворачиваемся и уходим. Оборудование везём с собой. Сильного сопротивления не ожидается, огневой поддержки тоже. Шатл этот, для связи фургон. Вроде всё. Поехали, посмотрим уже, ради чего было это всё.

***

      Ледяной ветер свистит, метёт позёмкой за тонким брезентовым покровом. В палатке нежарко, но всё же гораздо теплее, чем снаружи. Топливный брикет дал достаточно тепла, чтобы согреться после дневного перехода. Достаточно, чтобы приготовить горячую еду, вскипятить воды. Создать минутный уют посреди заснеженных диких склонов. Бойцы уже спят — все, кроме тех двоих, кто в карауле, снаружи.       Всё-таки горы оказали им хороший приём! Как бы трудно ни было на переходе, все пока целы, и погода лучше некуда. Если так дальше пойдёт, добраться до мест на спутниковых снимках — тех самых — они смогут уже через один-два перехода.       Шорох брезента, ледяная струйка воздуха на щеке. Светлый треугольник неба, чёрный силуэт. Какой-то маленький… в группе нет таких бойцов! Сомнения переходят в тревогу мгновенно, рука скользит по телу, нащупывая походный фонарь.       — Кто здесь?! — и в то же мгновение яркий луч выхватывает из темноты юное личико, обрамлённое чёрными кудряшками. Миг ступора — чёрные глаза девочки смотрят испуганно — и она резко подаётся назад, прочь от палатки.       — Стой! — это уже крик. Снаружи — скрип снега, короткий задушенный взвизг.       — Тащ капитан, взяли! — это Бабенчиков-старший. Здоровый парнище со стальными мускулами. Ширины клапана едва хватает его телу чтобы протиснуться в палатку спиной вперёд.       — Догнал, товарищ капитан!       Девочка едва видна за его лапищами, одна из которых зажимает ей рот.       — Да отпусти. Не сбежит теперь. Ты кто? — это уже к девочке.       Она не отвечает, только смотрит испуганно. Смуглая, черноволосая, черноглазая, слегка угловатая. На вид подросток, школьница. В одном летнем платьишке с обтрёпанным подолом и лёгких туфельках на босу ногу. Откуда она тут взялась? Горы, ночь, мороз… Словно в ответ на мысли, девочка поёжилась.       — Держи, — но она не берёт куртку, качает головой.       — Кто ты? Откуда? — без ответа. Только смотрит пристально.       — Ты говорить умеешь? Скажи что-нибудь… Ну… — неуклюжий жест рукой, надо же объясниться хоть как-нибудь!       Но девочка всё так же молчит. И только в чёрных глазах теперь — мольба, будто бы она что-то хочет, но не может сказать.       — Товарищ капитан… — это Бабенчиков. — Если она сюда в таком виде дошла, значит у них лагерь где-то рядом… Может, там случилось что? Пойти по следам?       — Какой лагерь?! В горах так не одеваются, — это проснулся Ушаков.       — Что делать-то будем?.. — Бабенчиков.       Что делать? Что делать?.. Быстров готовил экспедицию к чему угодно, но только не к такому. Ночь. Горы. Мороз. Ребёнок. Одна, и без зимней одежды. Молчит. Ситуация вгоняет в ступор. Просто «Секретные материалы» какие-то, только не те, которых ждали. Хотя, погоди, погоди… Быть может, как раз те самые? Быть может, расчёт врага как раз на ступор? На то что, мы будем терять зря время? Зачем? Нет, неважно, это потом, главное сейчас начать действовать.       — Значит так. Ушаков, поднимай всех в ружьё.       — Есть! — он начинает подниматься медленно. Таким молодцом был на марше! А боевая ситуация в первый раз. Ну, бывает.       — Бабенчиков! Бери брата, пойдёте по следу. Аккуратно! Как по минному полю!       — Есть! — и в палатке сразу становится свободнее.       — Младший сержант Ушаков!       — Я! — Ушаков вздрагивает, выходит наконец из оцепенения. — Виноват! Бойцы, подъём, подъём, боевая тревога! — он пулей вылетает из палатки.       — Солодушкин? С ней останешься!       Снаружи, за клапаном — колючий морозный воздух, яркие лучи фонарей режут чернильную тьму, скрипит снег под ногами, палатки исторгают из себя белесые клубы пара с тёмными силуэтами в них, маслянисто щёлкают затворы автоматов.       — Сто-о-ой! — крик сзади.       Солодушкин. И девчонка. Бежит, отчаянно, изо всех сил, будто перепуганная зверушка. Бежит в темноту, не глядя, не разбирая, прямо по целине, по колено в рыхлом снегу. Следом за ней топает Солодушкин. И в первые мгновения кажется, что не догонит… Но парень тренирован. Да и куда ты побежишь-то, по глубокому снегу? Вот дистанция начинает сокращаться…       — ВЕЕГААА! ВЕ—Е—Е—ГА—А—А!!! — тонкий, отчаянный девичий крик летит во тьму, в ночь. Она продолжает исступлённо ломиться по снежной целине. В самом деле, будто перепуганная зверушка, которой всё равно куда бежать. Последний рывок свободы — и Солодушкин сбивает беглянку с ног.       Всё. Попалась.