Мой милый Пак! +33

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Шекспир Уильям «Сон в летнюю ночь»

Основные персонажи:
Оберон, Пэк (Добрый Малый Робин), Титания
Пэйринг:
Оберон/Пак
Рейтинг:
R
Жанры:
Романтика
Предупреждения:
ОМП, ОЖП
Размер:
Мини, 5 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Последняя репетиция спектакля "Сон в летнюю ночь" перед генеральным прогоном. Многие актеры нервничают, некоторые даже слишком.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это RPF, но с оговоркой, ибо там, где у меня в кавычках стоит "Пак", "Оберон" и пр., можно смело подставлять тех актеров, которых ваша душа пожелает (и фантазия подскажет).
20 января 2015, 16:15
— На Западе есть маленький цветок; Из белого он алым стал от раны! «Любовью в праздности» его зовут. Найди его! Как он растет, ты знаешь… И если соком этого цветка Мы смажем веки спящему, — проснувшись, Он в первое живое существо, Что он увидит, влюбится безумно. Найди цветок и возвратись скорее, Чем милю проплывет Левиафан.

— Весь глобус я готов… За полчаса?..

«Пак» растерянно посмотрел на «Оберона», будто впервые осознал, что не один в этом большом репетиционном зале.

— «Весь шар земной», — с ободряющей улыбкой подсказал ему «Оберон».

— Весь шар земной, — послушно повторил «Пак», но тут же снова сбился. —За полчаса… готов я облететь, — пробормотал он чуть слышно.

— Стоп, стоп, стоп! — замахал руками Режиссер. — Стоп, ребята!

Он подошел к ним и, наклонившись, заглянул «Паку» в лицо — к тому моменту тот успел опустить голову, пытаясь скрыть румянец смущения и досады.

— Эй, «Робин», что случилось? Ты здоров? —Он пощупал лоб «Пака», проверяя, нет ли у него жара. — Ты сегодня ни одной реплики не произнес, не сбившись. У нас завтра генеральный прогон, а ты словно текст забыл.

— Я помню, — мотнул головой «Пак». — Помню весь текст.

— Ну, так соберись, парень, у тебя одна из центральных ролей, а через неделю премьера!

— Оставь его, — «Оберон» аккуратно отодвинул Режиссера в сторону, словно невзначай загораживая от него «Пака». — Он просто разнервничался.

— Я тоже сейчас разнервничаюсь! — огрызнулся Режиссер. — Отдыхай! — крикнул он «Паку» через плечо «Оберона». — Оберон, Титания, феи-эльфы! Вернемся к первой сцене второго акта, с момента выхода Титании! Играем без Пака! Ремесленники! Эй, Моток и компания! —Он похлопал в ладоши, привлекая к себе внимание увлеченных разговором актеров. — Сцену два из первого акта повторите вон там в углу! Я сейчас подойду, не нравится мне у вас там один момент. Титания! Ваше Величество, мать вашу! Ваш выход!

Пока «Титания» на правах примадонны по-королевски высокомерно отчитывала зарвавшегося в своем руководящем гневе Режиссера за непозволительную ругань, «Оберон» проследил взглядом за «Паком», который, как призрак, прошел сквозь гомонящую толпу своих коллег и, добравшись до стоящего у стены стола, сел на него, скрестив ноги по-турецки. Вид у парня был потерянный. «Оберону» хотелось присоединиться к «Титании» в ее гневе, послать Режиссера подальше, подойти к своему партнеру по сцене и выяснить — или хотя бы попытаться понять, — что с ним сегодня происходит.

На предыдущей репетиции, не далее чем вчера, все было великолепно. На эпизоде с цветком, когда Оберон дает Паку поручение найти заблудившуюся в лесу парочку афинян и накапать им в глаза волшебный сок, он сам так увлекся, вдохновленный поддержкой «Пака» (не словами, а взглядом, мимикой, едва заметными движениями), что очнулся только после его слов: «Не бойся, все исполнит верный дух», сказанных так, что не оставалось никаких сомнений — этот проказник из кожи вылезет, а выполнит поручение своего короля. Только услышав режиссерское «Годится!», «Оберон» заметил, что остальные актеры, задействованные в спектакле, собрались вокруг них неровным кольцом и с интересом наблюдают за тем, как разворачивается эта даже не сцена, а ее крохотная часть.

Затем ему стоило очень больших трудов сохранять серьезное лицо, когда в ответ на грозное обероновское «Что сделал ты?» облаченный в протертую от частых стирок футболку «Пак» состроил такую физиономию, что все остальные, включая Режиссера, для которого эта выходка тоже оказалась полной неожиданностью, дружно расхохотались.

Еще вчера парень искрил, заряжая своей воистину волшебной энергией всех, с кем контактировал; в него словно бес вселился — маленький, веселый, проказливый бесенок. Больше всего этой его энергии досталось «Оберону», для которого вся репетиция пролетела как один яркий освежающий сон.

Сегодня же Робина Славного Парня будто подменили. Он, как некий мифический подменыш, всего за одну ночь превратился из бойкого и смешливого юноши в тихого и довольно нервного парня, который выглядел так, будто готов был вот-вот сорваться, но не на кого-то из своих коллег, а в пропасть. «Оберон» не понимал, что могло послужить тому причиной; парень был молод, но не новичок на сцене — не могла предстоящая премьера так сильно на него повлиять.

Из задумчивости его вывели знакомые слова из его же реплики, которую раздраженный Режиссер прокричал над самым ухом:

— «Не в добрый час я при сиянье лунном надменную Титанию встречаю»! Да что с вами всеми сегодня такое?!

«Оберон» оставил его вопрос без ответа, сочтя риторическим.

— Не в добрый час я при сиянье лунном надменную Титанию встречаю, — сказал он, обращаясь к «Титании».

Та еще не отошла от ссоры с Режиссером, поэтому ее ответная реплика была пропитана ядом, что, впрочем, как нельзя лучше подходило для этой сцены.

— Как, это ты, ревнивец Оберон?

Общая напряженность пошла им на пользу: сцена королевской ссоры была отыграна безупречно, даже Режиссер остался доволен.

Когда в углу, где собрались «афинские мастеровые», раздалось дружное «ха-ха!», сопровождаемое одновременным хлопком нескольких пар рук и слаженным ударом в пол стольких же пяток, все, как по команде, переключили свое внимание на них. «Оберон» же посмотрел на «Пака».

Тот сидел в той же позе, уставившись на листы с текстом пьесы, которые, видимо, подобрал там же, на столе. Он перелистывал их вперед и назад — очевидно, не для того чтобы вспомнить забытые реплики, а лишь бы чем-нибудь занять руки и глаза. Не Пак, а тень от Пака.

Режиссер громко объявил конец репетиции и велел не опаздывать на генеральный прогон, назначенный на следующий день. Актеры загалдели, обмениваясь впечатлениями и планами на вечер, разобрали разложенные вдоль стен вещи и пестрым ручейком потекли из репетиционного зала к гримеркам.

«Пак» никак не отреагировал на всеобщее оживление. Кто-то из коллег хлопнул его по плечу — тот качнулся от удара, но тут же выпрямился, поднял глаза, встретился взглядом с «Обероном», густо покраснел и снова опустил голову.

— Надо мне с ним поговорить, — услышал «Оберон» голос Режиссера у себя за спиной. — Завалит ведь генеральную в таком состоянии!

Режиссер был настроен крайне решительно, почти воинственно, поэтому «Оберон» поспешил предложить:

— Давай я сам с ним поговорю.

Режиссер тут же согласился.

«Оберон» дождался, когда все ушли (кто-то из особо ответственных по привычке мимоходом щелкнул выключателями, погасив все верхнее освещение), и подошел к столу, на котором сидел «Пак».

— Мой милый Пак, — с улыбкой обратился он к погруженному в свои мысли молодому актеру, цитируя свою же реплику из пьесы.

«Пак» вздрогнул и отшатнулся: он явно не ожидал, что в зале остался кто-то еще, кроме него. «Оберону» даже пришлось удержать его за локоть, чтобы тот не упал со стола.

— Эй, ты чего? — спросил он, стараясь говорить как можно мягче. — Это всего лишь я. И всего лишь Шекспир.

«Пак» неуверенно кивнул и огляделся. «Оберон» продолжал сжимать его локоть, словно опасался, что тот выкинет еще что-нибудь непредсказуемое и опасное для своего здоровья. Тусклый свет дежурного освещения делал все вокруг них нереальным и неподвижным — застывшим, как под воздействием магических сил. Лицо «Пака» было почти прозрачным, глаза отчего-то казались испуганными — или это тоже из-за скудного освещения?

— Скажешь мне, что произошло? — негромко, почти шепотом поинтересовался «Оберон».

«Пак» сглотнул и так же шепотом пообещал, полагая, видимо, что именно такого ответа от него и ждут:

— Я завтра все сделаю как надо…

— Я не сомневаюсь, — заверил его «Оберон. — Меня больше интересует, что с тобой случилось сегодня.

«Пак» наконец перестал блуждать взглядом по сторонам и посмотрел прямо ему в лицо. В его глазах «Оберон» увидел то ли вопрос, то ли просьбу, то ли и то и другое, но никак не мог их «прочесть». Минуту или две (а может, четверть часа или час) они смотрели друг на друга и молчали: один — в ожидании, другой — в попытке оттянуть время. Вдруг губы «Пака» дернулись, словно он хотел что-то сказать, но передумал. «Оберон» вопросительно приподнял брови.

— Ты, — наконец выдавил «Пак».

«Оберон» решил, что до парня только сейчас дошло, кто перед ним стоит, поэтому он осторожно кивнул и подтвердил:

— Ну да, это я.

«Пак» зажмурился и, усмехнувшись какой-то вымученной ухмылкой, помотал головой.

— Ты не понял, да? Думаешь, у меня совсем крыша того?.. Ты же сам только что спросил, что со мной случилось. Я тебе ответил.

И тут «Оберон» понял: «Пак» пытался сказать, что именно он, «Оберон», причина его внезапного «помешательства». Эта догадка мощным тараном пробила плотину его памяти, отдельные эпизоды, слова, взгляды, вопросы и те самые электрические разряды хлынули на него оглушающей лавиной, едва не сбив с ног. Он еще крепче вцепился в локоть «Пака», на этот раз чтобы уже самому не упасть.

— Когда ты говоришь: «Мой милый Пак», у меня все внутренности в узел сворачиваются, — продолжал тот, по-прежнему крепко зажмурившись и приподняв подбородок, как слепой, который прислушивается к происходящему вокруг него. — И мозг спекается. Я думал, что справлюсь. И справлялся, пока мы репетировали. А сегодня вдруг вспомнил, что завтра генеральная, а потом премьера и… Кажется, что легче догола перед всеми раздеться, чем еще раз услышать от тебя «мой милый Пак»… Ты не представляешь… — Он снова покачал головой.

«Оберон» отпустил его локоть, но лишь затем, чтобы сжать в своих ладонях его лицо. Кончиками больших пальцев он начал поглаживать его скулы — и чуть выше, по краю на удивление длинных ресниц. Он делал это осторожно и даже немного неуверенно, будто и сам не знал, что он делает и зачем.

— Я представляю, — задумчиво проговорил он, прислушиваясь к своим ощущениям и чувствам. Ощущения были приятные, а чувства — странные и сложные, но тоже довольно приятные. Все это было совершенно неожиданно, но, как он все больше убеждался, абсолютно предсказуемо. Если бы он раньше знал, как расценивать свои собственные перепады настроения, сопровождавшиеся необъяснимой на тот момент ревностью, когда он видел вот этого молодого человека в компании его сверстников — смеющегося, энергичного, фантастически легкого! Постепенное осознание происходящего щекотало нервы, будоражило, возбуждало. Да еще как!

Неизвестно, кто из них сделал следующий шаг: практически одновременно «Пак» качнулся вперед, а «Оберон» притянул его к себе. Первый поцелуй не был страстным: он был похож на репетицию, первое чтение совсем новой пьесы — одновременный выдох и сразу за ним глубокий вдох. Уже потом руки одного обхватили шею другого, «Оберон» прижал «Пака» к себе еще сильнее, еще крепче, и тот открыл наконец глаза и сам весь раскрылся, обхватил ногами его бедра, вцепился пальцами в его футболку — чтобы удержаться, не упасть. И тут же оба провалились в парализующий волю и тело поцелуй, в бессвязный шепот, больше похожий на разгоряченное и сбивчивое дыхание, а потом — в еще один поцелуй и еще в один, на этот раз с привкусом крови на губах. В следующий миг этот вкус прогретого солнцем железа был безнадежно забыт из-за нахлынувшей липкой и горячей волны оргазма.

«Пак» обмяк в его объятиях, как тряпичная кукла без каркаса. «Оберон» гладил его по спине, выжидая, когда восстановится дыхание.

— Тебя дома кто-нибудь ждет? — спросил он так тихо, что даже засомневался, услышал ли его «Пак».

Тот услышал. Покачав головой, хриплым голосом ответил:

— Никого.

— Поедем ко мне, — он даже не спросил, а просто поставил в известность, словно говоря: «Теперь мы шагнем сюда».

«Пак» не возражал. Или почти не возражал.

— У меня из вещей только джинсы и куртка в гримерке, — пробормотал он, спрятав лицо на плече «Оберона».

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал тот.

— И мне надо в душ, — смущенно добавил «Пак».

— Вообще-то не тебе одному, — рассмеялся «Оберон».

*****

Генеральная репетиция прошла как по маслу. Режиссер даже посокрушался, что не пригласил журналистов, и тут же высказал надежду, что «химия», которую актеры выдали в тот день на сцене, не выветрится хотя бы до пресс-показа и премьеры.