Одержимый священником +72

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Пэйринг или персонажи:
Демон/Священник
Рейтинг:
R
Жанры:
Романтика, Фэнтези, Мифические существа
Размер:
Мини, 10 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Акума, праведный и благочестивый демон и служитель храма, оказывается под влиянием нового отца-настоятеля, - прелестного и проповедующего неортодоксальные ценности юноши. Общение с соблазнительным священником подрывает моральные устои Акумы и становится настоящим испытанием нравственности. Устоит ли демон перед искушением? И чем обернется это знакомство для порочного духовника?

Посвящение:
Специально для Jimmy Novak. По просьбе уважаемого автора заявки небольшой привет "кинкам с когтями")) Ну а у самой меня фетиш на маски. Спасибо за вдохновляющую идею, буду рада, если Вам понравится.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
В качестве эпиграфов к частям я использовала четверостишия И.Губермана.

Хотя я изменила первоначальные имена, я сделала их «говорящими». "Solemn" – (англ.) может означать «отвечающий формальным требованиям», но также и «священный». «Акума» - демон в японской мифологии.

Я старалась, буду счастлива, если понравится и благодарна за комментарии, мне очень важно знать ваше мнение.

Работа написана по заявке:
1 февраля 2015, 21:00

Дьявол – не убогий совратитель
стал он искушенней за века,
нынче гуманист он и мыслитель,
речь его светла и высока.




      Звенящий апрель пришел в Деревню Горного эха. Растаявший снег обнажил черную землю, сошел с остроконечных крыш, крытых соломой и глиной. В воздухе, кристально чистом и еще прохладном, пахло влагой и отогретой солнцем почвой. Негромкий щебет веселых желтогрудых дроздов разносился вокруг.
      Стайка смеющихся ребятишек пробежала через врата святилища, вспугнув сидевших на них птиц. Звонкие голоса разорвали покой этого утра, наполнив двор храма визгом и хохотом.
- Доброе утро, господин Акума! – кричали они.
- Доброе утро, - вежливо склонил голову тот. На мгновение он прекратил мести двор, наблюдая, как мальчишки носятся вокруг; губы его, скрытые маской, тронула легкая улыбка. Прежде деревенская ребятня приходила в храм учиться чтению, письму и истории. Но сейчас…
      Руки Акумы, затянутые черными кожаными перчатками, сжали черенок метлы; взгляд обратился к небольшому, стоявшему на возвышении зданию, видневшемуся позади остальных храмовых построек. Это была Обитель бога; сердце храма и источник святой силы этой земли. Сейчас священное место был заперто; и хотя двор всегда был чисто выметен и прибран, а прочие здания содержались в идеальном порядке, над стенами Обители витал дух запустения и одиночества. Никому, кроме настоятеля, не разрешалось приближаться к этому зданию… и уж тем более строгий запрет лежал на самом Акуме.
      Маленькие воздушные духи игриво скользнули мимо ребятишек, приведя последних в восторг, и унеслись прочь. Дети с восторженным визгом погнались следом. Акума вздохнул и вернулся к работе.
      Уже много месяцев у храма не было священника. С тех пор, как заболел Юкий, некому было присматривать за святилищем; никто не проводил службы и обряды, никто не освящал по утрам храмовый двор. Полуистлевшие бумажные амулеты, охранявшие землю от зла, печально колыхались на ветру.
Акума вздохнул. Дух Юкия, почившего настоятеля храма, должно быть, горестно метался над заброшенным Божьим домом, не в силах вернуть ему утраченное величие. Но надежда еще не угасла – у Юкия был сын, наследник, который должен был заступить на место отца…
      После кончины святого отца Юкия Акума и другие хранители храма ждали нового настоятеля несколько месяцев, но никто не приезжал. Постепенно служители стали приходить все реже, сначала через день, потом раз в неделю, а затем и вовсе оставили храм. Остался лишь Акума и еще двое светлых духов-хранителей; впрочем, последние все чаще сидели на крыльце главного здания храма, пили брагу и резались в карты. Увещевания Акумы лишь на короткое время заставляли их вернуться к более достойным храмовых служащих занятиям, но стоило ему отвернуться, как те вновь предавались пьянству, праздности и азартным играм.
      Акума не винил их: в покинутом храме дел было немного. Служители могли лишь быть помощниками главного священника, поддерживать порядок, помогать очищать землю от неспокойных сил и проводить церковные праздники и службы. Но не было больше ни праздников, ни служб; редкий гость заглядывал в храм, но, увидев запустение, царствовавшее здесь, больше уж не возвращался.
      Храм Деревни Горного эха становился заброшенным местом.

      Дни шли своим чередом. Весна вступала в силу: шумели горные ручьи, питая землю; набухали почки. Природа, ожившая после долгой спячки, дышала свежестью.
      Утро нового дня началось как обычно и не предвещало ничего необычного. Поэтому Акума, набиравший воду у колодца, весьма удивился, когда один из духов-хранителей внезапно материализовался рядом с ним.
- На дороге странный человек, - произнес он и тут же исчез.
      Акума вышел за ворота храма. Справа и слева простиралась дорога, окруженная ивами и когда-то живописная, но теперь постепенно зарастающая сорняком. На дороге стоял человек; казалось, он был совершенно обессилен. Привалившись худеньким изящным плечом к растущему на обочине дереву, он устало склонил голову. Растрепанные золотистые кудри упали на глаза.
- Негодяи и подлецы, – сквозь зубы ругался он, и даже потряс кулаком от негодования.
      Акума приблизился. Тот, услышав шаги, поднял нежное, в форме сердечка лицо, перемазанное грязью. Оказалось, что пришедший очень юн.
- Что с вами случилось? – спросил Акума.
- Со мной случилось отсутствие денег и слишком долгий путь пешком… Ни одна повозка не согласилась довезти меня. А ты кто такой? – новоприбывший подозрительно оглядел его, отмечая устрашающе высокий рост, маску, закрывавшую лицо и скрытые перчатками руки.
- Я демон, - ответил Акума. Он был очень вежливым и всегда честно отвечал на вопросы, даже на те из них, что были заданы не слишком любезным тоном. – Но вам не нужно меня бояться. Теперь я… служитель этого храма. Мое имя Акума.
- Ну и дела, - засмеялся юноша. – Так это правда! А я-то думал, что старик привирает…
      Демон присмотрелся к нему внимательнее. Чистый лоб, изящный вырез ноздрей, фарфорово-голубые глаза, светлые волосы – никакого сходства… и все же…
- Вы – сын Юкия, - прошептал Акума. – Слава Создателю, вы пришли…
- Так и есть. Мое имя Солэм. Ах, я совершенно без сил, - пожаловался молодой человек. – Здесь осталось идти всего-то несколько десятков шагов… но мои ноги кровоточат, и я так устал…
      Помедлив, Акума произнес:
- Я могу отнести вас.
- О! Какое облегчение! Если это вас не затруднит, буду премного благодарен.
      Демон с легкостью подхватил юношу на руки. Тот с восхищением ахнул и даже по-девичьи болтнул ногами в воздухе. Акума взглянул на него: чистая свежая кожа… глаза, сверкнувшие, казалось, отнюдь не невинным блеском… приоткрытые, нежно алеющие губы… Акума споткнулся. Солэм, широко распахнув голубые глаза, крепче обхватил его шею.
- Ты такой сильный, - прошептал он. Демон почувствовал жаркое дыхание у своего уха; пальцы юноши, словно бездумно, поглаживали его покрытый жесткой шерстью хребет.
      Стиснув зубы, демон нес новоиспеченного настоятеля храма, усиленно стараясь думать о нейтральных и совершенно посторонних предметах.

- Как же это случилось, что вам пришлось проделать столь долгий путь пешком, господин мой Солэм? – спросил Акума, наливая в маленькую изящную чашечку подслащенный рябиновый отвар и протягивая растянувшемуся на кушетке юному священнослужителю.
- Ах… это очень грустная история, - вздохнул тот и тут же скривился, глотнув отвара. – Акума, дорогой мой… а нет ли у тебя чего-то более… укрепляющего?
      Демон непонимающе воззрился на Солэма, и тот нетерпеливо пояснил:
- Ну, чего-то покрепче?
- Вы имеете в виду… спиртное?
      Услышав потрясенный тон Акумы, священник осознал, что, кажется, хватил через край.
- Просто от боли, - прошептал он, трогательно заглянув в красно-черные глаза демона, видневшиеся из-под маски. – Мои ступни… они словно в огне…
- Простите меня, - с искренним раскаянием произнес Акума. – Я был ужасно невнимателен и забыл про ваши раны.
      Он скрылся из виду и тут же вернулся с чистыми полотенцами и ведром чуть теплой воды. Пока демон обтирал нежные белые ступни, покрытые страшными кровоточащими мозолями, священник довольно легкомысленно болтал, рассказывая о том, что вскоре после смерти отца у него совсем не осталось средств к существованию; ему пришлось распродать все имущество, но деньгами он распорядился неудачно и все потерял. Друзья, бывшие рядом с ним в моменты радости, отвернулись от него в горе, и единственный путь, лежащий перед ним, вел его к оставленному в наследство храму. В других условиях Акума, конечно, подумал бы, что эта печальная история, как и ответственность перед обязанностями священнослужителя, требует более серьезного отношения, но сейчас мысли его были в хаосе. Охваченный волнением, он с потаенным удовольствием касался прохладной кожи, любуясь изящными очертаниями небольшой стопы, хорошеньких пальчиков с розовыми ногтями, прелестного изгиба лодыжки… кровь, выступающая на белой коже, оказала на него странное действие, пробуждая воспоминания и чувства, о которых он предпочел бы позабыть…
Пытаясь унять дрожь в руках, он приложил к натертым местам чистую сухую ткань и поднял глаза на Солэма. Тот смотрел на него сверху вниз из-под полуприкрытых век.
- Акума, - охрипшим голосом промолвил он. – Хочу видеть твое лицо… Сними маску.
      Голова у Акумы закружилась. Словно очнувшись ото сна, он резко встал, растерянный и напуганный своими чувствами.
- Простите меня, - выдавил он и быстро скрылся за дверью.

      Весть, разнесенная духами-хранителями, быстро распространилась по деревне. В храм заглядывали миряне, чтобы поздороваться со своим новым духовником, вернулись устыдившиеся служители. Многие приносили дары: вино для обрядов и ритуалов, хлеб и сыр, ценные ткани и даже просто первую веточку сирени, расцветшую у кого-то в саду. Отдохнувший и умывшийся Солэм, облачившийся в пурпурную ризу, ласковой и кроткой улыбкой встречал пришедших. Юность и чарующе невинная внешность духовного лица, похоже, совершенно покорили всякого, кто с ним ни заговорил.
- Слава Создателю сущего, благословение вновь снизошло на нашу землю, - говорили те, кто постарше. – Теперь все пойдет своим чередом, и жизнь вернется в прежнее русло.
- Как он красив!.. – шептали юные души, прижимая ладони к пламенеющим щекам. – Словно святой дух, спустившийся с гор…
      Так прошел день. Сгустились чернильные сумерки. В звенящей тишине, окутавшей храмовый двор, изредка слышалось пение соловья. Солэм расположился у входа в храм, завернувшись в теплое одеяло: вечера еще стояли прохладные. Юный священник с удовольствием угощался принесенной пищей, а духи-хранители скромно сидели подле, смущаясь согреться брагой, как они это делали обычно.
- Тащите вино, - заявило златокудрое создание. – Да стаканчик не забудьте.
      Обрадованным духам не пришлось повторять дважды – метнувшись в жилые комнаты, они тут же вернулись обратно с закупоренной бутылью и тремя фарфоровыми чашечками.
- Кыш, кыш, - засмеялся юноша. – Это не вам.
      Акума, подрезавший в это время ветви росшей у ворот вишни, лишь тихонько вздохнул и покачал головой.


Не будь на то Господня воля,
мы б не узнали алкоголя;
а значит, пьянство – не порок,
а высшей благости урок.



      Бежали дни, и полные надежд мечты Акумы о возврате былого величия храма трескались, словно перекаленное стекло. Новый настоятель не проводил священные обряды, не постился, не очищал от темных сил землю, - вообще не занимался ничем полезным и достойным своего положения. Целыми днями он бездельничал, сидя в саду и угощаясь вином или брагой, болтая и смеясь с духами-хранителями. Нередко заглядывали в храм прихожане – все чаще молодые и хорошенькие, они приходили открыть тайну своего сердца и получить наставление. Обычно священнослужитель и его последователи усаживались во внутреннем дворике храма под цветущей сиренью и долго говорили о чем-то; их возбужденные голоса и взрывы смеха то и дело доносились до занимающегося посадкой в огороде Акумы. Несколько раз он имел возможность наблюдать, как духовник напивается допьяна вместе со своей паствой, а потом ругается на чем свет стоит, кляня свое жалкое существование. Один или два раза даже прозвучали намеки, что пожертвования святилищу должны быть больше. Демона сильно расстраивало подобное поведение священника; тяжкий вздох вырывался из его могучей груди. «Но он же так молод, - думал он, пытаясь успокоить себя. – И конечно, ему хочется радости и веселья. Юкий был строг; может быть, юноша впервые имеет возможность поговорить со сверстниками. Нет большой беды в паре чаш вина и дружеской беседе».
      Когда же юный духовник уводил кого-то из своих новых последователей, - обычно весьма молодого и обязательно привлекательного, - в жилые комнаты храма, где запирался с ними, Акума задумывался, почему же тайна исповеди требует столь необычной обстановки вместо традиционной атмосферы исповедальни.
      Нередко молодой священник, словно нарочно поджидая, когда появится демон, выходил из купели – обнаженный, прелестный и хрупкий, он казался Акуме воплощением невинной чистоты и наивности. Иначе отчего же еще он с такой легкостью, не смущаясь своей наготы, представал перед пламенеющими глазами демона?
      «Природа моя порочна, - думал Акума, заставляя себя отводить взгляд. – А он, конечно, не сознает этого, как не сознает и своей красоты».
      Однажды расстроенный демон принялся мягко увещевать настоятеля, пытаясь наставить того на путь истинный.
- Ах, - ответил Солэм, когда Акума пожурил его за недостойное священнослужителя поведение. – Добродетель скучна и лишена обаяния. Единственное, что есть привлекательного в мире – это порок. Как я смогу понять сердца своих прихожан, если сам буду идти по пути святого?
- Вы должны быть примером благочестия для своей паствы, святой отец.
- Так разъясни же мне, Акума, что является нечестивым, а что – благочестивым, и может быть я смогу жить по образцу, что ты называешь благочестием, - склонив голову, кротко произнес Солэм.
      Акума воззрился на него, ошеломленный этой просьбой, адресованной ему, - демону! – от служителя святого культа.
- Благочестиво то, что угодно Богу, нечестиво же то, что Ему неугодно, - с бесконечным терпением произнес он.
- Поведай же мне, откуда узнают люди, что Ему угодно? – с невинной, почти детской улыбкой спросил юноша.
- Вы же знаете это лучше меня, - ответил Акума. – Из древних манускриптов, оставленных святыми, и от священнослужителей, проповедующих слово Творца.
      Солэм сладко улыбнулся:
- От священников… как я?
- Не совсем как вы, - неохотно признал демон. – Вы юное и неопытное создание, но однажды глас Создателя заговорит вашими устами.
- И что же он скажет?
      Акума терпеливо смотрел на юное златокудрое существо, сидящее перед ним и глядящее на него со всей серьезностью.
- Творец для всех хотел мира и довольства. Вашими устами Он будет учить нас воспевать радость бытия, нести мир и добро.
- Стало быть, Он хочет для всех счастья?
- Именно так.
      Солэм, казалось, несколько мгновений размышлял над сказанным. Затем легкая улыбка тронула нежные, словно лепестки роз, губы:
- Но если так, Акума, раскрой же мне тайну – если счастье богоугодно, то разве не благочестиво для всех живых существ удовольствие и радость, наслаждение? Разве не выходит тогда, что самоистязание и отречение – явления богопротивные, а наслаждение и экстаз – есть благочестие?
- Наслаждение и экстаз есть услады грешной плоти, - нахмурился Акума. – И чувства эти греховны.
- Экстаз греховен?
- Именно.
- Так объясни же мне относительно этой идеи, - с обаятельной улыбкой проговорил Солэм, - в чем разница между религиозным экстазом святого и чувственным наслаждением грешника?
- Не сами удовольствия являются дурными, - подумав, ответил Акума, - а то, что их сопровождает разнузданность и порочность.
- Что же есть разнузданность, Акума?
- Удовольствия сверх меры… Умеренность – вот величайшая добродетель.
- В чем же человек должен быть умерен?
- Во всем, - не задумываясь, ответил демон. – Все святые были образцами умеренности и скромности.
- Но если все это так, то ясно, что нет разницы между величайшими удовольствиями и сильнейшими страданиями, ибо и то, и другое, равно не может считаться умеренностью. Выходит, оба эти понятия коренятся в некой порочности души и тела и не могут считаться добродетелью. И тогда что есть религиозное самобичевание, столь свойственное святым, как не своего рода сладострастие?
      Акума молчал, нахмурившись, не зная, что противопоставить словам юного священнослужителя. Безусловная логика была в сказанном, и все же… эти слова звучали почти как богохульство. Он открыл рот, желая высказать эту мысль, но обращенный к нему мягкий и кроткий взгляд Солэма заставил его промолчать. Не может столь прекрасное и невинное создание произносить хулу; здесь какая-то ошибка, и не демону учить святости настоятеля храма.
      Так и установилась жизнь; Акума работал в огороде и прибирал храм и дворик, а отец Солэм, осушая чашу за чашей, вещал своим прихожанам истины странного свойства, отнюдь не звучавшие как проповеди.


Я не мыслитель, а простак,
однако зоркий наблюдатель:
порой грехи прекрасны так,
что их одобрил бы Создатель.




- Не тратьте понапрасну бесценные дни юности, слушая проповеди о благочестии, не отдавайте свою жизнь, следуя ложным идеям тех, кто не имеет смелости признаться, что сам Создатель зажег в нас пламя страстей. Живите! Живите той чудесной жизнью, что лежит перед вами. Ничего не упускайте, всегда ищите новых ощущений! Не бойтесь жизни, не бойтесь своих желаний!
      Акума слушал его, затаив дыхание. В вечернем свете нежное лицо Солэма казалось еще прелестнее, еще ярче расцветала его дивная, невинная красота. Как обворожителен этот юноша!..
      …Но что он говорит? Что это? Его слова отзывались в сердце демона. Акума чувствовал, как в нем просыпаются запретные, давно забытые, задушенные чувства, поднимающиеся из самых глубин его естества. Чистое, невинное лицо священника и загадочное, переменчивое выражение голубых глаз вызывали в нем смутное, неизъяснимое томление. Что-то завораживающее было в тихом, мелодичном голосе, и даже руки его, прохладные, изящные и нежные, таили в себе томное очарование.
      Акума чувствовал, что боится этого человека.
- И зачем ты носишь эту маску? Сними ее, - заметил Солэм когда паства его, тихо и взволнованно переговариваясь между собой, разошлась по домам. Священник и демон сидели у входа в храм. Вокруг распространялся густой аромат жасмина. Прозрачные летние сумерки опустились на сад, окутав двоих свежестью и неясным, стискивающим сердце волнением.
- Не могу, - покачал головой Акума. – За ней лицо демона… темное, как и мое сердце.
- Но я хочу увидеть тебя, - настаивал тот.
- Я дал обещание никогда не показывать свой облик на земле храма. Поймите же наконец: одно мое пребывание здесь – уже греховно.
- Кто внушил тебе это? Кто сказал, что сердце твое черно, а пребывание здесь – греховно?
- Да кто же скажет обратное? – с горечью усмехнулся демон.
- Я.
- Вы?! Да вы… - Акума прикусил губу и виновато опустил глаза. Слова, которые он чуть было не произнес, застряли у него в горле – непочтительные, греховные, дерзновенные слова. И все же… все же на сердце его разлилось тепло. Впервые его принимали; впервые считали его нахождение здесь не грубым попиранием законов святой земли, а чем-то обыденным, словно само собой разумеющимся. Тихий, обольстительный смех внезапно нарушил опустившуюся тишину. Акума поднял глаза. Солэм смотрел ему прямо в лицо.
      ...о Небо, как искушающе, как необыкновенно он красив!..
- Скажи это, - шепнул он, придвигаясь ближе. – Скажи мне то, что хотел… что я и сам греховен, как демон Нижнего мира. И что же?.. Каждый из нас носит в себе и ад и небо. И что есть грех, как не подавленные желания плоти? Плоти, созданной Творцом, а значит – священной. Ты – тоже творение Бога, мой прекрасный демон…
      Пальцы Солэма скользнули по затянутым в перчатки рукам Акумы; обхватив запястья демона, он мягко увлек его за собой, заставляя подняться. Они вышли за ворота храма. Нащупав на затылке демона завязки, священник потянул за кончики шнурка; маска скользнула вниз, и щеки Акумы непривычно овеял прохладный ночной воздух.
- Приятно, - невольно прошептал он. Солэм не сводил с него глаз, рассматривая темную кожу, заостренные черты худощавого лица, черные с красными зрачками глаза, - и на нежных, алеющих в полумраке губах юноши блуждала неясная, загадочная улыбка.
- Как ты красив!
- Это лицо демона, - угрюмо возразил Акума.
- …и оно прекрасно.
      Рука Солэма скользнула на затылок Акумы, коснувшись шелковистых черных волос, переходящих в жесткую шерсть на загривке, затем погладила щеку, легчайшим прикосновением тронула губы, за которыми виднелись белые клыки. Демон замер, околдованный юным священником, чувствуя, как бешено бьется в груди его темное сердце. Солэм потянул перчатку, освобождая руку Акумы; белые нежные пальцы коснулись смуглого крепкого запястья, погладили шершавую ладонь, ласкающим движением притронулись к острым, тускло блеснувшим в сумраке когтям.
- Как бы я хотел… о, как бы я хотел увидеть тебя целиком, - раздался тихий, сладостный вздох. Демон содрогнулся. Так они и стояли, демон и священник, не расплетавшие рук, и вокруг них дышала летняя ночь.

      Шли дни. Учение Солэма вползало в душу Акумы, как отравляющий дурман. То, что говорил юноша, было безответственно, противоречило благоразумию, но все же Акума был невольно очарован этим своеобразным гимном безумствам… и еще больше он был очарован самим говорившим. Демон вздрагивал всякий раз, когда священник словно невзначай касался его; виновато отводя взор от скрытых пурпурной ризой изгибов хрупкого тела, он тут же вновь жадно, как завороженный, любовался прелестным юношей.
- Мне думается, Создатель дал нам жизнь, чтобы каждое существо могло в полной мере наслаждаться дарованными нам радостями, ощутить полноту бытия, - говорил Солэм Акуме, когда они оставались наедине. – Ты думаешь, мой друг, что были правы мои закосневшие предшественники, а я считаю, что они просто боялись самих себя. Самоотречение – это пережиток прошлого. Истязать себя, умерщвляя всякое желание – не есть путь к очищению, ибо после этого наши души и дальше отравляет влечение к запретному. Давать волю каждому своему чувству - что это, как не наш священный долг перед Творцом? Большинство людей умирает рабами своего благоразумия… и слишком поздно спохватываются, что упустили самое ценное, и единственное, что их сдерживало, были лишь собственные страхи и заблуждения…
      Демон слушал эту странную философию юности и наслаждений, и сердце его трепетало. Юный священник, вдохновленный вниманием плененного слушателя, давал волю своей фантазии, насмехаясь над трезвостью и целомудрием. На каждое возражение демона у него находился ответ; он выворачивал наизнанку понятие о благочестии, так что всякий раз Акума потрясенно умолкал.
- Вот представим, мой милый Акума, - вкрадчиво говорил он, положив тонкую кисть на крепкое плечо демона,- что у тебя есть некое желание, которое ты пытаешься подавить. Но желание это слишком сильно, и усилия твои безуспешны. Оно бродит в тебе, омрачая твою жизнь и отравляя душу… Это – расплата за отречение от того, что нелепый закон, людьми же и созданный, считает порочным и преступным. Но стоило бы тебе лишь раз поддаться искушению и уступить, ты бы избавился от влечения, и душа твоя вновь засияла бы, очищенная от мук томления.
- То, что вы говорите, противоречит Слову Божию, - хмурился Акума. – Ваши высказывания богопротивны. В древних манускриптах говорится…
- Ах, но ведь манускрипты писали люди.
- Люди эти слышали Глас Бога.
- Прекрасно. Положим, что это так. Возьмем пример. Противоборство, войны и взаимная вражда – богопротивны. Ты это подтверждаешь?
- Да, подтверждаю.
- Так почему же тогда тысячелетиями длится противоборство демонов и светлых духов, Князя Нижнего мира – и Великого творца?
      Акума, чуть не застонав, готов был рвать гриву у себя на холке.
- Я не могу этого знать, - тихо признал он. – Ответ на этот вопрос известен лишь Великому Творцу и Князю.
- Ну, задать вопрос одному из них мне затруднительно. А ты никогда не спрашивал своего господина?
- Я не служу Князю Нижнего мира, - возразил Акума. – Уже сотни лет.
- Почему же? – ласково взглянул на него священник.
            Черная кровь стекала по его рукам, впитываясь в снег… Боль прошивала тело насквозь.
Ему с рождения не было места... изгнанный из Нижнего мира, отвергнутый людьми… Темный, но не падший…
…И ласковая рука, стирающая бегущую по смуглой груди кровь.

- …Я лежал на снегу, - Акума и не заметил, как начал говорить вслух. – И думал о том, куда попадают демоны, если умирают… Я пришел из Нижнего мира, но здесь были люди… люди с острыми копьями. Я не собирался причинять им вреда… но они не верили. Я их вполне понимаю… облик мой страшен. Но мне некуда было идти… А потом пришел Алан. Первый настоятель этой церкви. Он спас меня… позволил остаться здесь, и так я впервые обрел дом. Ради меня… ради меня он попрал законы святой земли. Я – оскорбление для святилища… и все же ни один из последующих настоятелей не прогнал меня, храня древний завет…
- Акума…
      Акума вздрогнул и очнулся. Голубые глаза смотрели на него с участием.
- Мой дорогой друг Акума, отчего же ты думаешь, что оскорбляешь своим присутствием святую землю?
      Демон немного помолчал.
- Я просто знаю, - неохотно проговорил он затем. - Ни один из настоятелей никогда не говорил мне этого прямо… но их глаза… я видел все по их глазам. Что бы я ни сделал, мне не искупить скверны, что я по рождению несу в себе.
- Они были неправы, - с неожиданной силой в голосе возразил Солэм. – Твое сердце невинно и чисто, а дух – кроток и добр. В тебе нет греха… поверь мне, Акума, я знаю, что говорю.
- О да, - с горечью отозвался демон. – Вы, я вижу, знаете о грехе немало.
- Ты прав, - спокойно согласился тот. – И именно поэтому ты можешь верить мне.
      Акума лишь молчал, терзаемый противоречивыми чувствами.
      …Но какое же сладостное, коварное очарование было в этом юном, с виду столь невинном существе! Помоги мне небо, - думал демон, не в силах подавить трепет искушения, жарким огнем охватывавший тело. – Моя душа гибнет…


Заранее у Бога я прощения
просить остерегаюсь потому,
что многие в морали упущения
грехами не покажутся Ему.



      Но настал день, когда Акума наконец осознал, что происходит за закрытыми дверями, когда юноши и девушки приходят к настоятелю храма. Боль от этого осознания была острой, как от удара ножом. Всякий раз, думая об этом, он невольно стискивал кулаки, и в глазах его темнело, - конечно, исключительно от немыслимого, бесстыдного святотатства, творившегося под сенью храма. Охваченный горечью и праведным гневом, демон отказывался признать, что причина бушевавших в его груди чувств в том, что тайные, сокровенные наслаждения, о которых он запрещал себе даже мечтать, столь легко оказывались доступны другим.
      Обуреваемый безумной, ослепляющей страстью, он лишь молчаливо и угрюмо следил глазами за очаровательным юношей, вбирая ненасытным взором изгибы юного тела, нежную белизну шеи, кроткий, и в то же время, - словно вызывающий взгляд небесно-голубых глаз. Рассудок его словно помрачился.
      Однажды вечером Солэм велел ему снять маску и никогда больше не носить ее. Акума наотрез отказался, и тогда священник приблизился, и мягко глядя ему в глаза, сам снял маску и перчатки. Когда юноша хотел бросить их в очаг, демон перехватил его нежную руку. Солэм вскинул на него глаза, и с приоткрытых губ его раздался тихий вздох.
- Ты злишься на меня, мой прекрасный демон? – нежно спросил он, прикоснувшись ладонью к щеке Акумы, и тот ощутил, как негромкий вибрирующий рык вырвался из груди.
- Да… И я могу разорвать вас одной рукой… вы это сознаете?
      Солэм лишь улыбался ему, не отводя потемневших глаз. Маска и перчатки упали на пол; тонкие пальцы священника ласкали лицо, шею и плечи Акумы. В голове демона помутилось.
- Почему же ты злишься на меня? – шептал юноша.
- Я зол, потому что вы принесли с собой безнравственность и святотатство… Я зол, потому что ваше распутство оскорбляет вашу святость… Я зол, потому что ваша плоть – словно товар у рыночной торговки… каждый, кто ни захочет, может получить желаемое…
- Сегодня она может быть твоей, - выдохнул Солэм, прижимаясь всем телом к широкой груди. И демон, зарычав, подхватил юного священнослужителя на руки…
Пусть так. Он демон и по своей природе порочен… Он осквернит сень храма, ставшего ему домом… Ну и пусть. Сейчас, когда желание горело в потемневших до цвета аметиста глазах, Акуме было все равно.

      Хрупкое, цвета слоновой кости тело лежало под ним, трепеща от наслаждения. Акума сжал его в объятиях, упиваясь тихими стонами, срывавшимися с распухших от страстных поцелуев губ. Тела обоих, двигавшиеся в безумном ритме, влажно блестели в сгустившихся сумерках. «Нет… - внезапно понял демон, чувствуя, как каждая жилка в его теле дрожит от восторга и упоения. – То, что между нами… Это не тьма… это свет».
- Я люблю вас, - горячечно, в лихорадке, прошептал он. – Люблю…
      Голубые глаза широко распахнулись. Солэм глядел на него потрясенно, и Акума зарылся лицом в золото волос, чувствуя жаркое дыхание на своем плече и стараясь не думать ни о чем, а лишь навсегда запомнить эту яростную, полную необузданной страсти ночь.
      Полный сладкой муки крик Солэма и тихий чувственный рык Акумы прозвучали одновременно; обессиленные экстазом, они выскользнули из объятий друг друга. Некоторое время они лежали в молчании, тяжело дыша и избегая встречаться взглядами. В наступившей тишине послышался эхо далекого раската грома. С тихим шелестом падали первые капли дождя. Акума взглянул на Солэма, чарующе красивого в угасающем пасмурном свете. Кровь рубиновыми бисеринками выступила там, где Акума, не сдержав страсть, впился когтями в бархатную кожу.
- Простите меня, - покаянно произнес Акума, бережно коснувшись отметин подушечкой пальца.
      Солэм лишь отмахнулся. Некоторое время он помолчал, а затем повернулся на подушке, обратив к демону лицо:
- То, что ты сказал… то, что ты чувствуешь ко мне… Каково это?
      Некоторое время Акума не отвечал. Печаль серым саваном опустилась на его сердце.
- Я чувствую нежность, - негромко промолвил он спустя несколько мгновений. Рука его легко коснулась растрепанных кудрей, любовно обласкала персиковую щеку, погладила чуть сдвинутые брови. – И тоску, и боль… вы стали главным в моей жизни. И ничто уже не будет прежним…
      Солэм, притихший и задумчивый, ничего не ответил.


      С той ночи они почти не разговаривали. Несколько раз юный священник пытался заговорить с демоном, но тот вежливо уходил от беседы. Невидимая стена, словно выросшая между ними, с каждым днем все сильнее отдаляла их друг от друга. Солэм совсем забросил свои обязанности, и теперь все чаще сидел в одиночестве в саду, в задумчивости подперев голову руками.
      Что же до Акумы… Для него каждый день превратился в пытку; тоска ледяной рукой сжимала сердце. Видеть Солэма, но не говорить с ним, не касаться его, было мучительно. Нередко, выполняя обычную работу по храму, он надолго замирал, погруженный в размышления, а затем, бросив инструмент, и вовсе уходил куда-то. Шли дни, и демон понимал, что больше терпеть эту муку не в силах…
      Акума, тихо вздохнув, вошел в свою комнату. Кругом, и в помещениях храма, и во дворе, царил идеальный порядок. Немногочисленные вещи его были собраны; можно отправляться в путь. Помедлив, он закинул мешок на плечо и шагнул за порог. К его изумлению, за дверью стоял Солэм.
- Что это? – спросил священник, увидев мешок с вещами.
- Простите меня, - виновато проговорил демон. – Я бы зашел попрощаться.
- Ты уходишь?
- Да.
- И куда же?
      Демон промолчал. Идти ему было некуда. Даже если бы перед ним открыли врата Нижнего мира, он не пошел бы туда. Но и оставаться в храме было выше его сил. Мягко отодвинув с пути Солэма, он зашагал к воротам. В последний раз, прощаясь, демон обвел глазами храмовый двор; перед ним лежала дорога.
- Стой! - Солэм, бледнея, подбежал к Акуме. Схватил за руку. - Не уходи!.. Ты сказал, что любишь меня. Если любишь, не уходи!.. Пусть я не знаю, что такое любовь… Я рос, видя лишь строгость и запреты. Когда отец ушел, я стал свободен… впервые я мог делать что хотел… и эти чувства, о которых ты говорил… мне они неведомы. Но ты нужен мне!.. Если ты уйдешь сейчас… моя жизнь уже никогда не будет прежней. Я хочу быть с тобой рядом, одна мысль, что ты уйдешь, мне невыносима… Останься, Акума… я умоляю тебя, останься…
      Акума смотрел в побледневшее лицо, чувствуя, как лед, казалось, навеки сковавший его сердце, тает, озаренный летним солнцем. Мягко, с бесконечной нежностью он привлек юношу к себе и заключил в объятия. Солэм, задрожав, разрыдался.
- Ты не уйдешь? – всхлипывал он, прижимаясь к крепкому плечу демона. – Обещай, что не уйдешь!..
- Обещаю, - прошептал Акума, покрывая поцелуями прелестное, мокрое от слез лицо.
      …В ивах у дороги тихо запел поздний соловей.

Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.