Катализатор 129

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Katekyo Hitman Reborn!

Пэйринг и персонажи:
Кёя Хибари/Хаято Гокудера, TYL! 1859
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Повседневность
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Мини, 12 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Потрясающе!» от волновой удар
«Замечательный фанфик!» от Lazy-Fox
«Отличная работа!» от Andarielle
Описание:
Облако не может свободно и независимо плавать, пока Ураган доводит себя до ручки.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
18 февраля 2015, 13:51
Гокудера не мог не привлекать к себе внимание, независимо от того — хорошее у него было настроение или плохое, разбит и устал он или слишком спокоен и сыт. Стоило ему появиться на пороге в кабинет, общую гостиную или приемную, как все вокруг тут же переводили на него взгляды. Гокудеру нельзя было не заметить, даже когда он сам хотел хоть на один вечер стать невидимкой. И как не заметить его? Идеальную правую руку босса Вонгола, всегда стильно одетого в холеные дорогие костюмы популярного бренда, сидящие на нем, как на первоклассной модели, подчеркивающие все достоинства его в меру стройного, сильного тела. А что уж говорить о том, что творилось на переговорах. Сколько раз оппонентам приходилось отдергивать себя, чтобы не залипать на его красивых руках, длинных пальцах, украшенных кольцами, перебирающих бумаги сделок. Не смотреть на выглядывающие из-под рукавов пиджака манжеты с золотыми запонками, украшенными бриллиантами, каждый раз новыми и уникальными. И что уж сказать о его ухоженных и идеальных ногтях. И не только это: от Гокудеры всегда приятно пахло одним и тем же одеколоном, не раздражающе и резко, а мягко и ненавязчиво, отчего каждый раз не можешь надышаться. И это не все, ведь и лицом он не дурен, красив с растрепанными волосами, выдающими в нем пламя Урагана и дремлющий внутри вулкан, готовый взорваться только тронь. И лишь немногие замечали выглядывающие из-под волос серьги в ушах. Гокудера воплощал идеал правой руки босса, всеми силами стараясь не упасть в грязь и не опозорить имя дорогого ему человека. Он позволял себе вольность расстегнуть верхние пуговицы рубашки, чтобы дышалось свободнее, ненавязчиво добавляя своему образу сексуальности. Гокудера не догадывался, как его вечно сияющая морда рядом с боссом у одних вызывала ревность, а у других злость и даже зависть. Одно с давних пор осталось неизменным: он улыбался Саваде, а Савада ему. И это не могло не породить слухи и сплетни, что десятый босс Вонгола втихую потрахивает свою правую руку, что далеко не было правдой, но не мешало Занзасу каждый раз подтрунивать над Гокудерой, который заливался краской и желал ему сдохнуть.

И если другие делали ставки или строили хитроумные догадки, с кем спит Гокудера, то он сам этим вопросом меньше всего интересовался. Как-то так получилось, что работа и исследования захватили все свободное время. Утром — он правая рука десятого Вонгола, собранный, ответственный, дерзкий. Ездит по семейным делам либо же помогает Саваде разобрать документы. Вечером же — ученый, пропадает в своей лаборатории, занимающей все правое крыло второго этажа. Разбирается с новым оружием или пытается улучшить свое, читает научные труды, выпивая пятую чашку кофе, часто морщится. У Гокудеры никогда нет времени спать, когда мир не стоит на месте и многое зависит от него. Он не может сдаться, расслабиться и отдохнуть, когда на кону жизни его друзей, жизнь босса. Гокудера так занят, что не замечает сексуального напряжения, не замечает еще и потому, что измученное тело не может ни на что реагировать, даже если бы и захотело.

Гокудера страдает от бессонницы, часто смотрит в унылый серый потолок, считает овец, после чего встает и возвращается в лабораторию, встречающую его с распростертыми объятиями в свои недра вечного изучения, завлекая банками-склянками, таящими в себе вечную загадку. Невозможно уснуть, когда столько всего не сделано, и не важно, что завтра над бумагами он проспит три часа и, проснувшись, поедет, падая на заднее сидение черного Мазерати, дальше по делам.

Гокудера заработался, он и сам это знает, но не может нажать на педаль тормоза, зажав вечный газ. И он не знает, на сколько его хватит. Но пока он правая рука босса, он сделает все, что в его силах, чтобы небо Вонголы всегда было чистым и светлым. Нет никого, кто так бы мотивировал Гокудеру одним своим присутствием, как Десятый. Он особенный для него со всеми своими недостатками, и Гокудера всегда его поддержит независимо от ситуации, даже если в глубине души будет против.

Гокудера легко находит общий язык с другими группировками, чему ему пришлось научиться, чтобы не срываться и не гнуть свою линию наперекор всему. Теперь он умел выслушать, научился говорить правильные вещи, умел склонять любую ситуацию на пользу Вонголы, но даже ему попадались запущенные случаи, когда слова бесполезны. Попадались, но очень редко, не догадываясь, что чаще всего благожелательность оппонентов, решивших до встречи одно, прогибалась под напором его зеленых глаз и привлекательного внешнего вида и правильных слов. Его бы можно было назвать обаятельным, если б не вечно замученный вид, а обаятельным Гокудера бывал редко, несколько раз за всю свою жизнь, и то потому, что тогда он был сыт и всем доволен, как наевшийся пламени его кот Ури. Обычно же он был раздражен или замучен.

Гокудера любил их семейные посиделки, когда все собирались в уютной гостиной. Бьянка играла на пианино, Десятый с Ямамото и Рехеем перекидывались в карты за небольшим столиком. Ламбо с бокалом вина вместе с И-пин занимали диван, обсуждая всякие глупости. Мукуро же недовольно восседал на другом диване рядом с Хром, одетой в красивое синее платье. Он не видел смысла каждый раз собираться вместе, и с ним был полностью согласен Хибари. Возмущался, но приходил, держась от всех подальше, чаще занимая балкон. Гокудера приходил последним, врывался в гостиную, как ураган, улыбался боссу, произнося:

— Десятый.

Савада кивал и улыбался в ответ. Гокудера обычно присоединялся и играл вместе с ними в карты, выкуривая сигарету за сигаретой, пока Савада искренне не стал волноваться о его здоровье и ему не пришлось уменьшить количество выкуриваемых сигарет. А иногда, как сейчас, он падал в кресло, словно предназначенное для него, сутулился и морщился, не в силах вырваться из мыслительного анализа и отвлечься от эксперимента. Ему нравилось находиться тут, слышать смех И-пин и Савады, возгласы Сасагавы, Гокудера словно снова окунался в давно забытые дни их молодости, давно прошедшие и теплом осевшие в душе. Нравилось, но перестало отвлекать от загруженности; Савада видел это, много раз говорил ему, что не надо все время отдавать работе, Гокудера кивал, соглашался, обещал, но делал по-своему. А Савада не мог сказать, что это приказ, и выгнать его в отпуск — не поймет и сильно обидится, будет винить себя и вообще загонится, поэтому молчал и иногда просил не забывать заботиться о себе. Поэтому Савада всегда улыбался ему, не оставляя побуждений образумить, ведь больше всего он хотел, чтобы Гокудера был счастлив.

На одной из новых формул, полученной от Верде, мозг Гокудеры клацнул и помахал рукой. Запах вина и еды резко ударил в нос, и Гокудера, встав с кресла, поспешно вышел на одинокий балкон, оперся руками о перила и затянулся, выдыхая тягучий дым в темноту ночи, расслабляясь. Он смотрел вдаль, где горели редкие огни города, не заглушенные освещением особняка. Холодный ветер бодрил и приводил в чувство. Если так и продолжится, то скоро он заработает себе язву, а чтобы этого избежать — надо наладить свое расписание, не забывать поесть вовремя и ночью спать, тогда и от запахов тошнить не будет. Где же тот тормоз, нажав на который, он сумеет перекроить все свое расписание?

На балкон вышел Хибари, недовольно фыркнув, оперся спиной о перила и бросил приказным тоном:

— Свали.

Гокудера хмыкнул, окинул его усталым взглядом и не сдвинулся с места. А ведь раньше он бы сбежал, не раздумывая, от страха ли или просто в заботе о своей сохранности. Но сейчас все чувства притупились, не хотелось ни спорить, ни уходить, да и балкон Хибари не принадлежал, хоть он и вечно на нем торчал, как, собственно, и кресло, где любил сидеть Гокудера.

— А то что? — спросил он, рассчитывая услышать коронное выражение Облака Вонголы, после чего свалить назад в теплые объятия гостиной.

— Паршиво выглядишь, — вместо этого отметил Хибари, не спуская взгляда с пальцев Гокудеры, в которых он поигрывал с бокалом вина, прихваченным с собой, чуть ли не роняя его вниз.

Гокудера покрутил его еще и поставил на боковую плоскую каменную площадку, так и не отпив ни разу. Вынул сигарету изо рта, потушил огарок о дно пепельницы и там же оставил.

— Да просто не спал ночью, — признался он и сам не понял зачем. Вряд ли Хибари интересно то, что происходит в жизни других хранителей, кроме своих дел. А дел у него было немало. Если Гокудера корпел внутри семьи, то Хибари охватывал все, что было вокруг. И говорили они мало, чаще Сасагава приходил к Хибари за информацией и передавал ее Гокудере, а уже Гокудера — Саваде. Как-то не сложились у них дружеские отношения, да и знакомство нельзя назвать приятным. Как масло не растворяется в воде, так и Гокудера не понимал Хибари, чаще даже осуждал, когда тот негативно высказывался в сторону Савады и не прогибался.

Хибари сощурился, даже он видел, каким жалким стал Гокудера и как пламя его, которое должно гореть ярко, все бледнее и бледнее. Он словно тень себя прошлого. Но Гокудера сам виноват, сам залез в круглое игрушечное колесо и не хочет сойти. Он не хомяк, потому что даже хомяк умнее и давно бы избавился от колеса и отдыхал, но не он. Хибари не умеет жалеть, даже если бы и хотел научиться; он не заслуживает жалости, а получив ее, все равно безумно разозлился бы. Гокудера просто глупое земноводное со сбившимися внутренними часами и ничего более.

— Убитые не дают тебе спать? — спокойно спрашивает он, с любопытством сверля взглядом, безумно удивляя Гокудеру и заставляя вздрогнуть. Еще больше уверяясь, что с ним не все в порядке: он не шипит, не плюется, не ерепенится. Гокудера настолько удивился, что закашлялся и, схватив спасительный бокал вина, глотнул его, не чувствуя вкуса, с шоком осознавая, что у них диалог. У него с Хибари.

— Скорее, живые, — спустя минуту отвечает он, переставляя ноги, выпрямляется, вдыхая полной грудью свежий воздух. Пахнет озоном, значит, скоро пойдет дождь и, скорее всего, все хранители останутся в особняке Вонгола на ночь в комнатах, выделенных им с первого дня.

Хибари молчал и выжидающе ждал, никуда не уходил, словно ему не все равно, что скажет Гокудера. И он сказал. Почему бы и не поделиться, раз такой случай.

— Сложно уснуть, когда каждое промедление может понести за собой жертвы. Если не разобраться, не узнать, все может закончиться плохо, — сказал и не глянул на Хибари, а если бы глянул, то еще больше удивился бы, поняв, как того разозлил. Но Хибари сдержался — не дойдет же, хоть забей и отправь на койку, как только поправится, снова возьмется за старое. И как тут не возненавидеть его? Этого наивного, глупого дурака с умными мозгами, который даже Саваду не слушает.

— Пойдем, — бросил он, отталкиваясь от ограждения, ступая в сторону распахнутых стеклянных балконных дверей.

Гокудера запнулся, переваривая услышанное, развернулся и посмотрел в широкую, сильную спину. Может, послышалось?

— Что? — переспросил он.

— Идем, — повторил Хибари и вошел в залитую электрическим светом комнату, где Савада снова проиграл и жаловался, что кто-то явно мухлюет и этот кто-то точно Мукуро, хищно оскаливающийся со своего места на диване. Мукуро нравится развлекаться, путая карты Савады, но дальше жалоб дело никогда не идет. Хибари идет к двери, открывает ее и выходит в темный, еле освещенный коридор не оборачиваясь. Гокудера идет следом, попрощавшись со всеми в гостиной и гневно окинув взглядом довольного Мукуро. Ему любопытно, куда его ведет Хибари, сложно устоять и не заинтересоваться, и еще сложнее вовремя остановиться, и не влететь в спину резко остановившегося Хибари.

— Прости, — бросил Гокудера, возвращаясь из навалившихся мыслей в реальность.

— Где твоя комната? — спрашивает он обыденным тоном, сдерживая все свое негодование.

— Чуть дальше по коридору.

— Веди.

Гокудера идет впереди, и в голове пусто. Зачем вдруг Хибари понадобилась его комната? Уже возле нее вспоминает, что убирался в ней в последний раз на прошлой неделе, и становится как-то неудобно.

— Эм, у меня немного не прибрано, так что извиняй.

Внутри темно и просторно. Зажегшийся тусклый свет осветил широкую кровать с разбросанными на ней вещами и скомканным одеялом. Одежда уютно чувствовала себя и на полу, и на огромном удобном кресле, и даже на подоконнике. Гокудера бросился собрать ее в кучу, заметив, как Хибари хмурится, но молчит, держит себя в руках даже тогда, когда Гокудера запихивает собранный комок внутрь гардероба и закрывает.

— Так что ты хотел? — неловко спрашивает он, стоя в метре от него.

Хибари молчит, подтягивает кресло к кровати и усаживается в него, вызывая недоумение на лице Гокудеры.

— Ложись спать, если будет что-то срочное, я тебя разбужу.

— Ха? Ты думаешь, я смогу уснуть, пока ты тут?

— Не попробуешь — не узнаешь.

Гокудера хмурится, ему совсем это не нравится. И даже жалеет, что решил поделиться. Но что делать? Хибари не выгонишь, а если попробуешь, то получишь от всей души тонфу, да и… И ладно, решает Гокудера, он слишком устал, чтобы думать, чтобы кого-то выгонять. Снимает пиджак и бросает его на стул, туда же летит рубашка, запонки с которой остаются на маленькой тумбочке вместе с кольцами. Он расстегивает ремень, молнию, стягивает штаны, совершенно не стесняясь, да и чего стесняться другого парня, даже если он и смотрит, не отводя взгляда и после того, как был пойман на этом. Носки летят под стул, и Гокудера, выключая свет, забирается под одеяло. Лежит минут пять, переваривая в голове произошедшее, отмечая про себя всю абсурдность данной ситуации. Ворочается. Хибари молчит. Может, уснул? Нет, не спит, света хватает, чтобы рассмотреть белки его глаз и смутиться еще сильнее, но уже не важно. Сон наваливается, заграбастывая его сознание в свои оковы, и Гокудера засыпает, согревая постель своим теплом, и спит беспробудно до утра.

А утром срочно решает заняться уборкой, забыв, как давно он испытывал стыд за свинство. Разбирает одежду, относя ее в стирку, и приглашает горничную все убрать, до этого переместив все ценные бумаги в свой кабинет. Обычно он запрещает убираться в его комнате из-за того, что могут случайно не то выкинуть, привыкнув разбирать свою одежду сам. Нет, Гокудера не рассчитывает, что Хибари придет снова — это было бы странно и совсем не в его духе. Он и не приходит. Гокудера вовремя ложиться спать, пока спустя два месяца снова не срывается и круглые ночи не зависает в лаборатории, провонявшей серой и еще чем-то неуловимо резким, оставшимся после прошлого эксперимента. Новые чертежи надо разобрать, понять, улучшить эффективность динамита, нет времени на то, чтобы спать, не сейчас.

Гокудера разворачивает новый чертеж, крутит его по всему столу, что-то мысленно высчитывает, пока случайно не смотрит в проем двери и не видит там прислонившегося к косяку мрачного, во всем черном, кроме рубашки, Хибари Кею, холодно смотрящего серо-голубыми глазами. Гокудера вздрогнул, моргнул, снова глянул — нет, не привиделось. Смотрит на большие круглые часы на стене — три ночи, вздыхает, убирает чертеж назад в папку и идет следом за Хибари. Гокудере неловко, но не признаешься же, не скажешь и не пошлешь. Бардак не набрал прошлых оборотов, и то хорошо. Хибари не хмурится, снова садится в кресло и наблюдает, как Гокудера раздевается до белья.

— Ты бы лучше питался, а то скоро кожа да кости останутся, — кольнул Хибари, отмечая, как Гокудера скривился и, быть может, даже зарделся, желая бросить, что это не его дело, и, вообще, пускай проваливает, но молчит. Он уже не спал три ночи, до этого пять ночей просыпался внезапно, не в силах уснуть. Напряжения и усталости так много, что сил нет затевать драку, еще и в своей комнате. Где ему потом спать? Кантоваться по гостевым, пока его комнату не починят? Нет, не хочется. Он залезает под одеяло, пытается уснуть и засыпает.

Гокудера придумывает отмазки, что это просто совпадение, что в присутствии Хибари, неконтролируемого и дикого Хибари, он засыпает и спит, как младенец, до утра. Он не хочет понимать, не хочет признавать, что верит ему, верит, что, в случае чего, он обязательно его разбудит, поэтому можно спать и ничего не бояться. Хибари надежный, как бы Гокудере ни хотелось верить в другое. Он всегда приходит в последний момент и спасает, даже если потом сваливает в закат, наградив нелицеприятными словами. Хибари один, кто может заставить его уснуть. Ямамото слишком взбалмошный и спокойный, что заставляет сильнее волноваться, Сасагава слишком глуп, он не поймет, когда поздно, Саваде он бы просто не позволил — здоровье Десятого важнее, чем его, с Мукуро снились бы одни кошмары, а Ламбо — ребенок, пусть уже и взрослый. И только Хибари надежный, он бы понял, когда надо, поэтому Гокудера может спать спокойно, пока он рядом.

Хибари — загадка, Хибари не разгадаешь, не просчитаешь, поэтому он вызывает волны негодования и раздражения. Хибари сам решает, когда помочь, а когда его помощь не нужна, и об этом никогда не предупреждает. Гокудера не понимает его, а в прошлом и не хотел, в отличие от настоящего. Он наблюдает за ним: как он ведет себя, одевается, куда ходит, пару раз даже посылал шпионов, которые отзванивались ему из больницы. Хибари не любит контроль, и Гокудера надеется, что он не догадается, кто их послал и зачем, пусть лучше думает, что это кто-то другой, боясь, что мог невольно подставить Десятого, поэтому больше так не делает.

Гокудера держится, хорошо спит, хорошо питается, всегда весел и рад рядом с Десятым, и все вроде хорошо. Полгода все как надо, и здоровье лучше стало, и бессонница не беспокоит, жизнь налаживается, пока не случается взрыв, где ранят Ямамото и Сасагаву, где, к счастью, не было Десятого. Гокудера кусает ногти, сидя возле их палаты и постукивает каблуком по полу. Слишком расслабился, мало времени уделял делам, много спал. Не предсказал, что все может так быть, это все он виноват — глупо отрицать. Гокудера не слушает Саваду, не слушает Ямамото и Сасагаву, кивает, соглашается, но винит себя. Он, правая рука, ни о чем не догадывался, а Савада чувствовал, предостерегал их; если б Гокудера не отложил новую разработку, вовремя связался с разработчиками, поскорее сделал бы план, всего этого можно было бы избежать. Гокудера не понимает, что не может все контролировать.

Он запирается в лаборатории по ночам, чертит схемы, созванивается со всеми, кто может помочь, забывая есть и спать. И Савада срывается. Он не хотел кричать на него, не хотел всего того наговорить, жутко винит себя, каждый раз извиняется, но Гокудера не слышит его, а прокручивает снова и снова:

— Прекрати немедленно, Хаято! Хватит! Сколько можно! Я тебе десять раз, нет, тысячу повторял, ты не можешь все контролировать! От одного твоего вида рыдать хочется! — и уже спокойнее и где-то вдалеке слышит он: — Прости, Хаято. Я не…

Гокудере больно, он одним своим видом расстраивает Десятого, поэтому какое-то время старается избегать его, но не может. Он правая рука, поэтому Гокудера улыбается и как может делает вид, что все в порядке, скрывает свои чувства и эмоции. Так надо. И с еще большей силой напирает на работу, чуть ли не падая от усталости на одном из совещаний. Гокудера уже не может контролировать себя, а спасительный тормоз уехал по делам за границу. Все думают, что с Гокудерой все в порядке, все, кроме Савады, Савада хмурится, и Гокудера чувствует на себе его взгляд, от его глаз ничего не скроется. Гокудера дурак.

Он отпивает холодный крепкий кофе из чашки и замечает в дверях Хибари, злого Хибари, от взгляда которого Гокудера чуть не роняет ее на пол. Он никогда еще не видел, что Хибари может быть настолько зол, что от страха начинают подрагивать руки. Гокудера мигом идет за ним, боясь выронить хоть слово, быстро раздевается и ложится спать, моментально засыпая, и все налаживается. Гокудера улыбается Саваде, а Савада улыбается ему. Хибари морщится, и когда их глаза встречаются, Гокудера вспыхивает и резко отворачивается, не желая думать, что та улыбка предназначена ему. Гокудера сглатывает и быстро уходит из гостиной. Нет, ему показалось — с чего бы Хибари улыбался ему?

Сразу после вечерних посиделок он запирается в лаборатории, гоня прочь не совсем пристойные мысли и пытаясь унять жар разбушевавшегося тела, которое с какого-то перепугу решило среагировать на Хибари. Быть с ним — это словно переходить через обрыв по мосту без спасительных канатов с обеих сторон: опасно и возбуждающе. Гокудера не был самоубийцей и старался держаться подальше от таких личностей, насколько это было возможно. Хуже всего с ними было договариваться. А приходилось.

Гокудера рылся в шкафу, звеня бутылками, что-то усердно ища, мыслями находясь далеко-далеко, пока не услышал гул тихих шагов, расходившийся по опустевшему коридору, и не увидел ухмыляющегося Хибари в дверях, прожигающего его всего насквозь одним взглядом. Гокудера шумно втянул воздух и задержал дыхание, борясь с расшалившейся фантазией, чуть ли не начиная винить в этом Мукуро, чтобы хоть на кого-то переложить вину. Его взгляд завораживает, притягивает, отчего сложно оторваться и Гокудера смотрит на него, слегка закусив губу, а Хибари улыбается. Хибари — хищник, а Гокудера — его добыча. И уже поздно выдумывать отмазки, ходить по кругу; Гокудера уже давно не ребенок и все понимает. Идет впереди на еле держащих ногах, чуть ли не подгибающихся, боясь оглянуться. Чувствует расползающуюся по всем телу дрожь от предвкушения, отлично отдавая себе отчет в том, что этой ночью он не уснет. Гокудере стыдно от мыслей какую-то секунду, минуту, а потом уже не важно. Он не жмет на выключатель и не оборачивается. Если Хибари не сделает шаг, его сделает он, потому что невозможно терпеть.

Хибари подходит сзади и обнимает, прижимая к себе, вырывая из глотки Гокудеры тихий стон, вынуждая его откинуть голову назад. Хибари не церемонится, не нежничает, не подбирает комплименты, а просто делает то, что хочется. Выдергивает края рубашки, запуская под нее свои руки и проводя по его бокам вверх, прихватывая мочку уха губами, разжигая пламя урагана. Гокудера сам расстегивает рубашку, позволяя запустить под белье руку, тут же сжавшую его член и мошонку. Мурашки бегут по телу, и ноги предательски желают подогнуться. Это слишком, слишком жарко — словно играться с динамитом. Хибари кусает его за шею, помогая одним движением снять пиджак с рубашкой, а другим стянуть вниз брюки с бельем, оставляя Гокудеру в носках и туфлях, которые он снимает сам. Сквозь ткань он чувствует чужой стояк и понимает, что уже не отвертеться, но Хибари почему-то медлит, не раздевается, и Гокудера злится, разворачивается к нему лицом и со всей силы толкает на кровать, взбираясь следом наверх.

Он тянет за его черный галстук, освещенный через занавески светом луны из окна, не смущаясь того, как самовольно чужие руки скользят по его телу. Как Хибари жадно сжимает его ягодицы, как водит пальцами по груди, играя с сосками, как обхватывает его член и яйца, слыша приятное сбитое дыхание Гокудеры, который закусил губу, чтобы не стонать, не потерять раньше времени голову и не отвлечься от своего занятия. Хибари помогает снять с себя одежду, не позволяя прижаться к губам. Гокудера хмурится, но не спорит, не хочет — не надо, главное, его руки там, где и должны быть. И пока хорошо — не важно.

Хибари сам дрочит обоим, не приемля чужие прикосновения, и Гокудеру это заводит, так даже интереснее. Он ищет смазку в прикроватной тумбочке, помня, что где-то там одна упаковка обязана была заваляться, купленная на всякий случай, если у него вдруг появится девушка и будут какие-то трудности с сексом. Гокудера стонет, не в силах больше кусать губы, хочется кричать, наслаждаться щекочущим нервы адреналином, выгибать спину, что он и делает, забывая, как дышать. Рука настойчиво сжимает два члена, с силой сдавливая и надрачивая. Смазка выпадает из рук на простыни, и он хватается руками за них, чтобы удержаться и не упасть. Боясь, что это ему лишь снится. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Гокудера сам растягивает себя, сам выливает смазку на чужой член и сам садится на него, вызывая недоумение у Хибари. Оказывается, даже он может удивляться и не понимать, то ли впервые трахается с мужиком. Гокудера садится до конца и замирает от легкого дискомфорта, ждет, когда мышцы расслабятся и он сможет насладиться толчками. Ему нравится хмурое лицо и хочется разгладить складку между бровями. Внутри жарко и узко, и Хибари не понимает, приятно это или не очень, пока не ясно. Не ясно до тех пор, пока Гокудера не начинает двигаться и насаживаться на него и его не пробивает дрожь от удовольствия, теплом разливаясь по телу, и весь контроль дает сбой. Еще чего, чтобы его, облако Вонголы, трахал Ураган, правая рука никчемного босса, хоть он уже далеко и не никчемный.

Хибари подминает под себя Гокудеру, удерживает свое тело на весу, наблюдая весь спектр эмоций и нотки гнева. Ему безумно нравится, как он стонет, выгибается, упирается руками в спинку кровати, чтобы не биться об нее головой. От него приятно пахнет, и даже выступивший пот, разбавивший запах, нравится. Гокудера красивый, мокрый, хрупкий, позволяющий себя грубо трахать — и кому.

— М-м, так вот как это трахать правую руку босса Вонголы, — срывается с его уст до того, как доходит смысл сказанного. Хибари давно было интересно, откуда столько внимания к Гокудере, почему все смотрят на него голодными глазами, даже когда он далеко не в лучшей форме. Не понимает и поэтому наблюдает, не успевает вовремя себя отдернуть, попадая в ту же ловушку, что и другие, но до последнего отрицает это. А тут еще и Савада под руку попал, искренне волнующийся за свой ураган, намеками прося помочь, раз сам не может ничего изменить. Один, второй раз, третий — и балкон, злость на глупое земноводное и понимание, что без хорошего тыла облако не сможет плавать свободно. Не тогда, когда правая рука доводит себя до ручки. С Гокудерой сложно, его легче разозлить, подколоть, чем что-то доказать. Но именно это и нравится.

Гокудера злится, смотрит недовольно, выдумывая на ходу кару. Еще никто не позволял себе так низко опускать его, словно это и было планом Хибари: оттрахать его, а потом кинуть, как какую-то шлюшку на одну ночь. И Гокудера наказывает его. Обхватывает ладонями шею, притягивая к себе, и нежно целует, прикусывая губу, вовлекая в глубокий поцелуй и больно кусает за язык. Хибари шипит, переворачивает его на живот и продолжает трахать, больно сжимая ягодицы, расслабляя хватку, когда оргазм настигает их обоих. Он даже успевает отметить, как хорошо, что у Гокудеры такая просторная постель, падая сбоку и проваливаясь в сон.

А наутро чувствует, как кто-то обнимает его со спины, закинув на него свои ласты, лежа вплотную. Хибари жарко, и в голове шумит от выпитого вчера вина, он смотрит в незнакомое окно и не может понять, где находится и у кого отключился инстинкт самосохранения. Сдерживая рвущийся наружу гнев, он поворачивается и замечает спящего рядом Гокудеру, который и не думает убрать свои руки. Язык ноет, и он вспоминает все, что было прошлой ночью. И понимает, что попал, но прежде, чем смириться с этим, надо многое прояснить сейчас, и он щелкает его по носу. Гокудера хмурится, недовольно что-то бормочет и получает в бок, после чего открывает глаза и встречается взглядом с холодными, темно-синими, от ужаса падая с кровати на пол. Хибари смеется — наконец-то хоть какие-то признаки жизни и зачатки нормальной реакции. Гокудера ворчит и залезает назад, это все-таки его постель, но уже не подползает к Хибари, и он сам притягивает его к себе, несмотря на сопротивление и убийственный взгляд.

— Савада поручил мне повлиять на тебя, — говорит он, наблюдая, как глаза его распахиваются, выдавая удивление и обиду, Хибари не нравится это, но надо сказать, объяснить. Еще бы, вряд ли бы кто-то догадался, что он попросит помощи у него. — Но он не просил спать с тобой.

— Какого?! — рычит Гокудера, желая как можно быстрее вырваться из жесткой хватки и сбежать в теплые объятия лабораторий, чтобы не видеть ни Хибари, ни Десятого. Гокудера злится.

— Дай договорить, я все равно не позволю тебе уйти, пока ты меня внимательно не выслушаешь. — Гокудера еще ворчит, пихает локтями в бока, пока под спокойным пристальным взглядом не успокаивается и не выказывает своим видом, что во всем внимании. Хибари не проведешь, у него есть время поваляться в постели хоть до полудня, и Гокудера сдается, чувствуя легкое возбуждение. Ведь ни он, ни Хибари не надели на себя одежду. Гокудера чувствует, что он хищно улыбается, наслаждаясь тем, как он заливается краской и отводит глаза. Получая свободу, Гокудера отодвигается и садится на кровати, ища сигареты, чтобы закурить, терпеть нет сил. Хибари хмурится, но позволяет.

— Валяй, — кидает он, затягиваясь и выпуская с носа дым, а затем и изо рта.

— Ты не маленький мальчик и сам должен понимать, в чем неправ.

Гокудера сдается, кивает и говорит:

— Мне сложно остановиться, когда охватывает беспокойство.

— У тебя умные мозги, но ведешь ты себя, как последний придурок.

— На себя посмотри! Ты еще тот мудак.

— Я мудак, — соглашается Хибари, — а ты глупое земноводное. И ведь не пять лет. Не стыдно? — Стыдно, Гокудера снова заливается краской. Дожились — его отчитывает Облако Вонголы, тот, кто должен стоять в стороне и не лезть в их дела, и от этого еще гаже. Раз уж Десятый попросил его…

— Кончай накручивать себя, — вырывает его из мыслей Хибари, зло смотря, отчего пронизывает холодом и страхом. — Савада волнуется за тебя. Он, прежде всего, считает тебя другом, а потом правой рукой. И ему важно, чтобы ты был здоров и счастлив. И когда он говорит, что ты не можешь все контролировать, то это так и есть. Тебе и не нужно, у тебя есть те, кто идут с тобой по одному пути, стоило бы уже научиться доверять им. Ты не облако, так что засунь свою гордость в задницу и работай в команде. Саваде нужен здоровый, уверенный и искренне улыбающийся Гокудера, а не загнанный, готовый в любую минуту двинуть кони. Возьми себя наконец-то в руки, Хаято.

Хибари спускает ноги на пол, откидывает одеяло и ищет свои вещи. Он все сказал и так задержался на больше, чем стоило. Еще немного — и его бросится искать Кусакабе, а дел и без этого валом.

— Какого хрена! — кричит Гокудера, пока Хибари безэмоционально натягивает штаны, рубашку, между этим бросая взгляд на него, взъерошенного после сна, с торчащими во все стороны волосами, с красующимся на груди и шее засосами, выжидая уточнений и получая их. — Какого хрена ты вчера сказал то?

— Будто ты не знаешь, — спокойно бросает Хибари, затягивая галстук.

— Что?!

Хибари расплывается в хищной улыбке, в два счета оказываясь возле кровати. Опускает руку на затылок, зажимая волосы, и притягивает к себе, накрывая губы Гокудеры. Жадно целует, не углубляя поцелуя, и слегка кусает нижнюю губу, наслаждаясь коротким стоном и возбужденным взглядом зеленых глаз. Гокудера хочет зацепиться и притянуть его ближе, но Хибари отстраняется и отходит к двери, бросая на прощание:

— Внимательнее смотри по сторонам и бросай курить.

Хибари хлопает дверьми, возвращаясь на свою базу. Язык ноет, наверное, стоило зайти к Рехею, но не хочется. К вечеру, когда он не сможет им двигать, он сам припрется, чувствуя неладное, а до этого, как бы ни хотелось, из головы не выкинешь то, что произошло при таком явном напоминании.

Гокудера хмурится и злится. И быстро успокаивается, дела не ждут, а глянув на часы, он вылетает с постели и, чуть не падая от ноющей, тягучей боли, врывается в ванную. Правая рука не может опоздать. Гокудера догадывается, к чему клонил Хибари, да и сложно не догадаться, если уж натолкнули на эту мысль; проще игнорить чужые поползновения и делать вид, что ничего не замечаешь, чем избегать охочих добраться до его тела. До Гокудеры доходит, почему так поступил Десятый, но это не может не злить, кроме этого, еще и потому, что сколько бы он ни заливал: "Я внимательно вас слушаю", — делал бы по-своему. Он злится на всех трех, на себя включительно, и решает все изменить, не сам, а вместе со всеми.

***



В гостиной на первом этаже шумно работает кондиционер, не справляясь с удушливой жарой. Пот стекает по виску, но Гокудера терпит, не теребит пиджак и не снимает галстук. Вчитывается напряженно в принесенные документы, перелистывает страницу за страницей, игнорируя самодовольный взгляд босса Варии. Занзас наслаждается тем, как Гокудера из кожи вон лезет, чтобы выглядеть солидно и презентабельно, особенно перед ним, тем, кого на дух не переносит. Рядом с ним на диване сидит Сквало, сцепив руки и сгорбившись. Слишком важный контракт, чтобы позволить боссу творить все, что в голову придет, от которого многое зависит.

Рядом с Гокудерой сидит Савада, попивая терпкий вкусный кофе. Напряженная атмосфера гудит, разбиваемая звоном посуды и шуршанием бумаги, все молчат, а Гокудера хмурится. Занзас пьет виски, не обращает внимания на Саваду, словно его тут и нет, не смотрит на Сквало, не спускает взгляда с Гокудеры ухмыляясь. Так весело злить вонгольского котенка, что сложно отказать себе в приезде на очередное совещание или подписание договора.

— Я слышал, — бросает он, довольно отмечая, как вздрогнул Гокудера, услышав знакомые нотки. После этого он обычно говорит о новых сплетнях, чаще вмешивая в оргии и Саваду, но в этот раз что-то не так, и это нервирует, Гокудера хватает бокал с вином, но не отпивает, — что ты трахаешься с вонгольским облаком.

Внутри все обмирает, этого оказывается достаточно, чтобы переполнить бокал терпения через верх, и Гокудере уже все равно. Надоело терпеть, выслушивать его подколки и издевки. Он вспыхивает, как спичка, не замечая, как скрипят его зубы и разлетается на осколки бокал. В Занзаса летит динамит — новенькая модель, очень эффективная — разносящий в щепки кресло, на котором он сидит. За считаные минуты гостиная превращается в пылающий очаг, где не остается ничего уцелевшего. Савада кричит, хватает Гокудеру и вылетает с ним на улицу, следом за ним Занзас, выбросивший до этого из окна Сквало.

Все четверо стоят и смотрят, как догорает некогда дорогая и красивая гостиная, где принимали всех гостей независимо от статуса и положения. У Савады дергается глаз, благо, Сквало догадался призвать пламя дождя и все потушить.

— Хаято, — тянет Савада, не в силах отчитать его, видя, как он виновато выглядит, и отдавая себе отчет, что и сам давно хотел надавать Занзасу за распускание сплетен. Но гостиная…

— Прости, Десятый! — искренне выкрикивает Гокудера. Не замечая появления Хибари, пришедшего на шум, который смотрит на обуглившуюся гостиную, а затем на виновных в этом.

— Так это правда, — осеняет Занзаса, видевшего на одном приеме, как они болтали у окна и как рука облака вскользь коснулась талии урагана. Его разрывает от смеха, и он не сдерживается. Гокудера заливается краской.

— Хибари, — возмущенно бросает Савада. — Я просил присмотреть за ним, а не тащить в постель.

— Теперь моя очередь, — отсмеявшись, произносит Занзас.

— Занзас!

— Загрызу до смерти. — Хибари выхватывает тонфу и бросается к боссу Варии.

— Хи… Кея!

— А вы не охренели драться из-за меня, как будто я какая-то баба, — вспыхивает Гокудера, выхватывая непонятно откуда взявшуюся новую порцию динамита.

— Хаято… — произносит обреченно Савада, но никто его не слушает. Глубоко вдыхая, он кричит: — Хватит разносить родовое поместье! — И, не видя никакой реакции, пробуждает пламя неба.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.