Жив! Цел! Орел!

Котаро всегда хотел летать. В детстве он доставал родителей требованием повторно отдать его на тестирование. Мама любила говорить, что чуть ли не первыми его словами был самый сокровенный вопрос в жизни маленького Котаро: «А я могу превратиться в птичку?» Он не знал, почему хотел стать именно птицей и как вообще понял, что это возможно, ведь тогда перед глазами был пример только мамы-гепарда. Но стремление летать точно было с ним от рождения. К огромному сожалению Котаро, он не родился оборотнем. Лет до пяти на свои дни рождения он вместо подарков эгоистично требовал это исправить, но потом понял, что безнадежно. Птичкой ему было не стать: ты либо был оборотнем, либо нет. Только мечта Котаро о полетах от осознания этого никуда не делась. Он быстро понял, что жить не может без этих особенных ощущений: чтобы ветер в лицо, и за спиной как будто крылья, и впереди свобода-свобода, такая безграничная, что дух захватывает. Можно даже забыть, что ты так и не оторвался от земли. У него было много, очень много хобби, которые считались опасными для жизни. Котаро был уверен, что для его жизни куда опаснее сидеть дома и загнивать в тоске. Прыжки с парашютом ему разрешили только на семнадцатый день рождения, и напрыгать Котаро успел всего жалкий десяток раз. Прыжки заканчивались слишком быстро, но они дарили то самое ощущение полета, о котором он всегда мечтал. Котаро жадно выискивал возможность прыгнуть — приходилось мотаться едва ли не по всей стране, по паре соседних префектур так точно, и его уже запомнили на ближайших аэродромах. В этот раз прыгали рядом с Токио: Котаро пришлось вытряхнуть все карманные деньги и два дня нарезать круги вокруг Лео, чтобы занять еще немного. К счастью, маршрут перебежек с одной электрички на другую — на синкансен в обе стороны денег не хватало, а автобус ехал слишком долго — у Котаро был составлен и опробован уже давно. Поездка выходила однодневная: ранним утром приехать в Токио, добраться до аэродрома, взлететь и прыгнуть, а потом домой. Отличные выходные. Можно даже успеть доделать домашку вовремя. Котаро на всякий случай захватил с собой тетради, правда, сомневался, что до них дойдут руки. Дорогу туда он дремал, потому что встать пришлось в половину пятого утра, и снилось бескрайнее небо, куда все-таки удалось забраться. Время от времени Котаро из этого неба выпадал, обнаруживал себя в электричке, зевал, пытаясь проснуться — и почти сразу же засыпал снова. Он даже пересадки не все помнил, только то, что было здорово успевать заскакивать в вагон перед самым закрытием дверей. Котаро едва не опоздал на место сбора, продремал еще всю дорогу до аэродрома и проснулся только от гула самолетных моторов — в резонанс с ним застучало сердце, слишком быстро, чтобы можно было спать дальше. Аэродром оказался небольшим, три не самых новых самолета, но как можно было упустить возможность? Ранняя весна, прозрачное небо, даже ветер был несильным, идеальные условия для прыжка. Последние пять прыжков Котаро был первым. Вот и сейчас, едва самолет набрал нужную высоту, он пробрался к люку и выжидающе уставился на инструктора. Котаро иногда говорили, что от таких его взглядов людям становится немного не по себе. Может, и так, но инструктор был знакомым, так что даже бровью не повел. Только кивнул и показал на часы. Последние три минуты Котаро считал про себя. На сто двадцать поднялся на ноги. На сто шестьдесят пять он уже стоял у люка, слизывая пот с верхней губы. Самолет знакомо гудел и дрожал, и Котаро чувствовал, как его охватывает знакомое предвкушение. На сто семьдесят пять он встал спиной к люку, помахал оставшимся, и оттолкнулся ровно на ста восьмидесяти. Воздух принял его сильным ударом. Котаро сгруппировался, вытягивая руки и ноги вперед. Вокруг свистело, а самолет стремительно уменьшался вверху. В ушах стучала кровь, и Котаро отсчитывал время ударами сердца — на то, чтобы считать секундами, его уже не хватило. Перевернулся, потянув за кольцо, и раскинул руки в стороны. Парашют с тихим шелестом раскрылся, его дернуло назад, в небо, на несколько блаженных секунд Котаро зажмурился. Солнце пробивалось сквозь очки и закрытые веки, голову кружило от разряженного воздуха, и вокруг было только небо. Оно успокаивало, и Котаро снова начинал считать — ведь у него было всего десять секунд блаженного падения. Потом Котаро открывал глаза, хватался за стропы и рулил в сторону поля для приземления. Он видел красные флажки из иллюминатора, не так далеко и вроде бы немного на север… На седьмой секунде что-то пошло не так. На шестой Котаро ощутил странное движение рядом, но не успел среагировать, только глаза открыл — и тут же в грудь врезалось что-то твердо-колючее, теплое и шевелящееся. И еще оно издавало необычные звуки, Котаро никогда таких не слышал. Птица? В него врезалась птица?! Котаро запоздало схватился за стропы, птица у его груди громко затрещала-застрекотала, царапая комбинезон — когти ощутимо царапали даже сквозь плотную ткань — и попыталась взлететь. Оттолкнуться от Котаро ей удалось — он замешкался с одной из строп, потому что пялился на темно-коричневую взъерошенную птицу во все глаза. Налетел порыв ветра, держать стропы стало труднее. Пришлось вцепиться обеими руками, и еще птица вилась где-то близко над головой, тревожно стрекотала, а Котаро все никак не мог выровнять свое падение, парашют не слушался. Может быть, птица запуталась в нем? А земля была совсем рядом. Совсем-совсем. Но раньше, чем долетел до нее, Котаро врезался в дерево. Он падал, ломая ветки, но было совсем не больно, только дух перехватывало от ударов — парашют цеплялся, стропы рвались из рук, угрожая обвиться и вокруг шеи. Адреналин бушевал в крови тем сильнее, чем больше крепло понимание, что вот сейчас, вот-вот, будет удар о землю! К счастью, парашют немного затормозил падение. Котаро наконец приземлился — его всего перетряхнуло от удара, и сразу заныли ушибленные ребра и спина, и тут же на голову упал парашют и запутавшаяся в нем птица. Котаро едва успел подставить руки и поймать этот дергающийся сверток. Птица молчала — должно быть, здорово перепугалась. — Сейчас, сейчас я тебя распутаю! — пообещал Котаро, хотя не особо верил, что его слышат. Однако его добыча — интересно, если Котаро заблудился, сможет ли он прожить немного, съев ее? — перестала сопротивляться и теперь сидела тихо и покорно позволила выпутать свои крылья из строп, но отскочила прочь, стоило Котаро закончить. Попыталась взлететь — во все стороны посыпались перья. Знакомство с парашютом не прошло для бедняги бесследно. Котаро присмотрелся, пытаясь оценить ущерб, и заметил, что на голове птицы, и еще немного на груди, оставался пух с вкраплениями маленьких перышек. Отлично, он сбил птенца. Или, вернее, птенец сбил его. Котаро хихикнул, но потом виновато улыбнулся и протянул правую руку к птице, надеясь, что та его не клюнет — большой серый клюв выглядел опасным. От локтя и выше неприятно кольнуло — то ли ушиб, то ли выбил руку, но от выброса адреналина боль казалась несущественной. Тем более его куда больше занимала птица, чем собственное состояние. Подумаешь, упал. Но когда еще у Котаро появится шанс завести себе… а интересно, кого? Как подзывают птиц, он был не в курсе, поэтому просто пару раз громко цокнул языком. Птица уставилась на него огромными испуганными серыми глазами, удивительно разумными. Когда Котаро подался вперед, птица отскочила, а потом вдруг воздух вокруг нее мелко задрожал — и птица поменялась. Поменялся. Глаза, правда, как раз не изменились, так и остались по-птичьему светлые, с расширенными зрачками. Знакомый взъерошенный парень смотрел на Котаро немного испуганно. Удивительно, но его одежда оказалась в полном порядке, будто он и не падал вместе с Котаро только что. Оборотни это умели, будто снимали одежду, когда перекидывались, и куда-то прятали ее, пока находились в зверином обличье. Котаро нахмурился, вытаскивая из памяти чужое имя. Оно было связано не с самым приятным воспоминанием Котаро. Зато с одним из самых интересных, горько-сладким, как шоколад, который любил Лео — чтобы темный, но внутри какой-нибудь сироп. Внутри горьких воспоминаний о проигрыше пряталось вкусное — про соперничество. Котаро мысленно прокатил имя на языке, примеряясь — вроде не ошибся. — Ты еще и летаешь! — объявил Котаро, придвинулся ближе и все-таки ухватился за чужое запястье. — Изуки, да? Я так и думал, что ты не обычный человек! Изуки заторможенно моргнул, будто не до конца понял, что ему говорили, но руку не отдернул. В пальцы Котаро ударил его пульс, слишком частый, какой-то испуганный. — Летаю... кувыркаю, скорее, — пробормотал Изуки, и Котаро настороженно замер от незнакомого, ломаного слова, повторил его про себя. Слово пощекотало его язык и небо смешком. — Прости, я еще не до конца пришел в себя. Котаро понимающе кивнул — он и сам чувствовал себя как-то странно. Не верилось, что все это только что случилось — столкновение в воздухе и падение, хотя и болезненное, но неожиданно свободное. Котаро не отказался бы повторить. Он придвинулся ближе и открыл рот, собираясь предложить — правда, еще не сложил окончательно в слова, что именно, и только сейчас вдруг заметил. Руки Изуки до самых плеч были покрыты синяками и следами от веревок — красные, узловатые царапины. — Блин, прости, что я тебя сбил! — Котаро отпустил его руку, испугавшись, что сделал еще больнее, отстегнул внутренний карман-аптечку, нашел баллончик анестетика. — Давай обработаем? — Скорее, я тебя сбил. Подбил, — Изуки задумчиво улыбнулся, повел плечами и немного расслабился. — Получается, мы потерпели птицекрушение, а такое точно не могло пройти без последствий! Он посмотрел на свои руки и вздохнул. Котаро не сдержался и хохотнул на «птицекрушении», встряхивая баллончик, снова схватил Изуки за руку, фиксируя поудобнее. В этот раз пульс уже не частил, и знать об этом оказалось приятно. Котаро начал обрабатывать ссаженную кожу и кровоподтеки. Его постепенно отпускал нездоровый адреналин от падения, и начали болеть собственные ушибы, но пока еще можно было не обращать на это внимания. Изуки наблюдал за его действиями с интересом, а потом, когда Котаро закончил, ловко перехватил баллончик из его рук: — Тебя ведь тоже надо обработать? Котаро сначала придирчиво осмотрел его, но больше ран не обнаружил, поэтому кивнул и потер ребра, потом глянул на свои руки. На левой стропа прорезала перчатку и оставила след на ладони. Котаро протянул эту руку первой и продолжил рассматривать Изуки — блестящую от лекарства широкую царапину на щеке. Интересно, как оно получалось? Вряд ли у птицы могли быть исцарапаны крылья — или щека… и что случилось с перьями? Они стали кожей? Может, царапины появились как раз поэтому? Не смотря на свой интерес к оборотням-птицам, Котаро никогда не видел так близко кого-либо из них. Птицы, кажется, не любили чужого внимания и старались избегать контактов с другими оборотнями или людьми, держались особняком и сбивались в замкнутые стаи… Но теперь прямо тут, рядом с Котаро, сидела настоящая птица, а он никак не мог решить, что именно делать. Оставалось только наблюдать. — Снимай комбинезон, все равно не поможет он... и у тебя вся спина в синяках, я же видел, как ты падал, — Изуки осмотрел его руки и отстранился, повертел баллончик в ладонях. Котаро с сожалением кивнул — придется ведь отворачиваться — расстегивая комбинезон, потом стянул футболку и повернулся спиной к Изуки. От движения ребра и позвоночник заныли, Котаро не сдержался, шикнул от боли — и застонал, когда на спину легла приятная прохладная пена. Потом Котаро ощутил совсем легкие, осторожные прикосновения, которыми Изуки распределял анестетик по его синякам. Боль постепенно проходила. — А что ты тут делал? — спросил Котаро, лишенный возможности видеть, но все еще желающий исследовать. — Где, в воздухе? Летал, — Изуки со смешком отстранился— Подожди немного, не шевелись. Нужно дать мази впитаться. Долго сидеть в одной позе было неудобно. Котаро вздохнул, поерзав немного, и все-таки обернулся. Изуки открыто смотрел на него. — Я тренируюсь, — продолжил он, и Котаро не сразу понял, что это про полеты. — Город очень нелетательный, поэтому приходится отлететь подальше. И врезался в тебя, — Изуки на мгновение задумался, потом добавил: — Потому что забыл смотреть. Котаро решил, что хватит с него неподвижности, и развернулся к Изуки лицом, внимательно слушая. — Забыл смотреть? — уточнил он, ощупал свою спину — кожа уже достаточно высохла и можно было одеться. Изуки задумчиво молчал, пока Котаро поднимался на ноги и натягивал футболку, но смотрел все еще пристально — а потом вдруг вздрогнул и заинтересовался своими ладонями. — Закрыл глаза, поэтому не видел, — пояснил Изуки после паузы. — Так лучше чувствуешь и правильней летишь. — Ага, — согласился Котаро, вспоминая собственные ощущения и испытывая настоящую зависть.— Расскажи еще немного? Про то, как летаешь. — Тогда мы застрянем тут надолго — и я даже не знаю, где мы вообще, — возразил Изуки. Котаро скис — но ведь падали они недолго, вряд ли отнесло далеко, и выбраться будет проще простого! Уйма времени, чтобы послушать про полеты! Но не мог же он заставить Изуки рассказывать силой? Котаро оценивающе глянул на него — Изуки поднялся на ноги и разминал руки. Синяки и царапины уже выцвели, но все еще были заметны. Котаро посмотрел на свою ладонь — его царапина тоже почти затянулась. Регенерация у Котаро была не намного медленней, чем у оборотней. — У меня есть карта и навигатор! — вспомнил он, обхлопывая свои карманы. Карта пережила полет спокойно, а вот навигатор не включался. То ли ударился обо что-то, то ли Котаро на него упал. Обидно, ведь вместе с навигатором вышел из строя и передатчик. Пожалуй, действительно надо выбираться, наверняка с самолета и с поля видели, как он упал, и теперь пойдут искать. Котаро досадливо потряс бесполезным устройством и решительно развернул карту, надеясь, что сможет сориентироваться. Ориентированием на местности Котаро занимался еще до средней школы, пока не увлекся баскетболом, и в памяти уже мало что осталось. Изуки тронул его за плечо, отвлекая. — Думаю, я могу взлететь и посмотреть, где мы и куда идти. Кры… руки уже не так болят. Тебя ведь где-то ждут? — Если увидишь поле с красными флажками, то мне туда, — кивнул Котаро. Карта без знания, где они находятся, оказалась бесполезна, и он свернул ее обратно. Изуки сейчас был куда более интересным. Он отступил на шаг — Котаро наблюдал, сосредоточенно закусив губу, и все равно едва не пропустил момент, когда вместо Изуки-человека появилась птица. Это была мгновенная замена, без всяких спецэффектов. Он же, наверное, орел? Котаро раньше таких не видел — коричневое оперение, темное на груди и спине и светлеющее к крыльям. Пух был чуть-чуть светлее перьев, так и хотелось дотронуться. Котаро сглотнул, заворожено протянул руку — и Изуки вспорхнул на ребро ладони, переступил чуткими когтистыми лапами, внимательно глядя на Котаро. Когти впивались в кожу, но можно было потерпеть. Птица оказалась совсем легкой для своего размера. Изуки расправил крылья, оказавшиеся на удивление широкими, и сорвался вверх. Порывом ветра от его взлета сильно ударило в лицо. Котаро наблюдал за птицей — все уменьшающейся точкой в голубом небе, и думал, что завидует, как никогда в жизни. Потом он подумал, что обязательно выспросит все о полете, в мельчайших подробностях. Изуки был клевый. Котаро ему так и сказал, когда Изуки вернулся. Тот забавно смутился — покраснел кончик носа и немного щека, и Котаро с трудом удержался от еще одного комментария. Почему-то с Изуки ему было совсем-совсем легко, будто какая-то часть Котаро еще летела. — Я видел твое поле, — Изуки махнул рукой, и на секунду Котаро показалось, что его рука все еще осталась крылом — шикарным большим крылом с длинными маховыми перьями, как было удержаться и не дотронуться? Только когда Котаро сжал предплечье Изуки, стало понятно, что крыло ему привиделось. Рука была как рука — гладкая кожа, по которой тут же разошлись мурашки, прохладная по сравнению с ладонями Котаро. Котаро попытался согнать их, разглаживая. В глазах Изуки застыло непонятое выражение, и под его взглядом Котаро смутился. Выпустил чужую руку, спрятал свои в карманы, поводя плечами. — Далеко идти? — в горле неожиданно пересохло. Изуки мотнул головой. — Мне сложно оценить расстояние, но вроде нет. Тебе ведь нужно снять парашют? Он там все еще висит. Котаро хлопнул себя по лбу, возвращаясь к дереву, на которое они десантировались, подпрыгнул, схватился за одну из нижних веток и полез наверх, выпутывать стропы. Изуки догнал через несколько секунд — птицей — пролетел совсем рядом, так что Котаро ощутил, как его крыло мазнуло по шее, невесомым прикосновением, от которого бросило в жар. Котаро с трудом смог сосредоточиться на парашюте. В голове крутилось множество незаданных вопросов, и он никак не мог выбрать подходящий, потому что все хотелось спросить, как это, когда летаешь сам, на своих крыльях, но одновременно Котаро боялся. Он же никогда так не сможет. Изуки уселся на ветку чуть повыше, и снова перекинулся в человека. — Я недавно первый раз поменялся. Как раз перед нашим матчем, сразу после полуфинала, — вдруг сказал Изуки. Они столкнулись ладонями над почти освобожденным парашютом, ударили друг друга током и дружно отдернули руки. — А сегодня первый раз так далеко улетел… — Прости, что помешал, — пробубнил Котаро, которому вдруг стало нестерпимо обидно,. С силой дернул за последнюю стропу, выпутывая ее. Он спрыгнул с дерева вслед за парашютом, аккуратно сложил его, потратив на это слишком много времени — руки будто забыли проделанную множество раз операцию и неуклюже путались. Изуки спустился тоже, но не смотрел на Котаро — вглядывался куда-то сквозь деревья. От ощущения неловкости воздух плавился и плыл, мешая двигаться, и дышать этим неловким воздухом не хотелось — он мешал еще и думать. Котаро закинул парашют за плечи, внимательно посмотрел на Изуки — тот стоял спиной и поворачиваться, похоже, не собирался. И поэтому не заметил, как Котаро подкрался ближе, а потом схватил его поперек груди и приподнял без особого труда. — Ты совсем легкий, — поделился он в ответ на ошарашенную тишину. — Но не такой легкий, как птичка. Как так? — Это же другое тело, птичье, — Изуки весь замер в его руках, напрягся, но отпускать его пока не хотелось. — Поставь меня, пожалуйста, на место. Котаро вздохнул и смирился, разжимая объятие. — Это же общеизвестная информация, — Изуки повернулся к нему. Щеки у него раскраснелись, будто после бега, и дышал он немного взволнованно — учащенно. — Ну, что у нас два тела и мы их меняем, чередуем. Котаро задумчиво кивнул — кажется, он что-то слышал об этом. И от мамы, и по телевизору в какой-то познавательной передаче… точно, и Акаши еще рассказывал. Но хотелось получить еще одно объяснение. — И у них разный возраст, получается? — Котаро вспомнил пух на Изуки-орле, пожалел, что не успел узнать, какой он на ощупь. — На тебе-птице еще пух остался. Можно потрогать? Изуки удивленно покосился на него, улыбнулся и продолжил: — Да, можно, только не сейчас, я же не договорил еще. До первой смены тел звероформа совсем детеныш, она как будто заморожена. Но возраст звероформы не зависит от реального течения времени, оно просто берет и растет само по себе, обычно довольно быстро. Пока Котаро формулировал следующий вопрос и думал, что оборотни все-таки еще более потрясающие, чем ему казалось раньше, Изуки потянул его в сторону небольшой просеки. Очевидно, там было поле — и оно оказалось возмутительно близко. Котаро успел только порасспрашивать про смену тел, попросил продемонстрировать ее еще несколько раз, удивляясь, как просто и быстро это происходит. Пух он тоже потрогал — пальцы щекотно кололи мелкие перышки. Во всяких фантастических фильмах оборотней выламывало превращением, наверняка для того, чтобы произвести впечатление на зрителей. Это шло еще из давней традиции изображать оборотней только отрицательными персонажами. Потом положительными они тоже были, но мучительная транформация так и осталась кочевать из фильма в фильм. На самом деле, как сказал Изуки, превратиться было так же просто и естественно, как моргнуть. Потом он замер на несколько секунд, явно пытаясь совместить или срифмовать превращение и моргание, и Котаро невежливо уставился прямо на его сосредоточенное лицо, и смотрел, запоминая. Он сам не смог бы сказать, зачем. Наконец Изуки отмер, достал из кармана блокнот и карандаш, и записал, бормоча себе под нос — и «превморгание как превозмогание», и какой-то еще совсем потрясающий гибрид, который Котаро толком не расслышал. Он едва дождался, пока Изуки уберет блокнот обратно, прежде чем схватить его за руки. Грудь распирало знакомым чувством свободы, как при полете — и Котаро был уверен, что все делает правильно. — Поехали со мной? Ну, в Киото, — он взмахнул руками, гадая, как бы повыгоднее расписать место, и снова схватился за Изуки. — Там океан! Ты когда-нибудь летал над океаном? Изуки помотал головой и тихо рассмеялся. — Спасибо за приглашение, — он осторожно высвободился, церемонно сложил ладони у груди и немного поклонился — Котаро замер в восхищении. — Но не думаю, что могу принять его сейчас, у меня же учеба. И… у тебя ведь тоже? Котаро задумчиво кивнул, признавая весомость его аргумента. — А вот я, наверное, еще приеду, — он смотрел на поле — там наверняка уже разбили палатку и готовили обед, пустой желудок заворчал, требуя выйти наконец из-под прикрытия деревьев. Котаро усилием воли встряхнулся. — Не хочешь еще раз полетать вместе? Он улыбнулся, представив, как это могло бы быть — чтобы падать, как обычно, свободно и легко-легко, и при этом чувствовать чужое присутствие совсем рядом, видеть чужие крылья… а вдруг получится ощутить их, как свои? — Можно попробовать, — кивнул Изуки. — Только без птицекрушений… и без парашютокрушений тоже, договорились… хм, Хаяма-кун? — Хаяма, — поправил его Котаро и протянул ладонь для рукопожатия. Что-то подсказывало, что от предложения пообедать в компании парашютистов Изуки откажется. — Ты доберешься до дома? — Да, конечно, — Изуки сжал его ладонь в своей. — Тут недалеко, не волнуйся. Котаро задумался — выходит, он и в самом деле начал волноваться и даже не заметил? Что вообще с ним такое творится сегодня, слишком сильно ударился, пока падал? Он смущенно потер затылок. И не отнекиваться же теперь, странно будет… — Давай я дам тебе свой номер, — это показалось лучшей идеей — и так заодно можно будет узнать потом, нормально ли Изуки добрался до дома. — Свяжемся, когда приеду! Или если вдруг ты все-таки приедешь в Киото! Телефона на прыжки Котаро не брал. Как выяснилось, Изуки на полеты — тоже, поэтому к костру Котаро бежал, зажимая в кулаке листочек из блокнота, где был записан номер, и никак не мог перестать улыбаться.