Жить в твоей голове

Всем нужны деньги, а что такое деньги? Уже который день я болею от обиды на людей, А на улице прекрасная весна!

      Здесь очень красиво. Довольно простое и банальное слово, но я правда не могу сказать ничего кроме этого дурацкого красиво. Ещё пару недель назад крыша многоэтажки была лишь серым забытым пустырём, и вот, теперь она кажется центром Вселенной. Где-то там внизу, наверное, продают ландыши. Повсюду преследует запах приближающегося лета. И главное, эта мелодия. Немного однообразная, но вместе с тем, невероятно родная, она словно застыла в тёплом майском воздухе. Мелодия, от которой моя старенькая скрипка, которая лежит сейчас рядом со мной, будто бы поёт сама по себе. Мелодия, прервать которую могут лишь чуть слышные шаги.       – Решка – обернусь. Орёл...       Я не договариваю и подбрасываю монетку. Как же глупо! Как будто от этого зависит моя жизнь. Хотя, кто знает? Вдруг тот, кто поднялся на крышу, хочет столкнуть меня, а я тут сижу на самом краю и мокрый асфальт созерцаю. Плевать. Ах, как же мне не хочется сейчас оборачиваться...       Монетка, звякнув напоследок об какую-то железяку, полетела навстречу визжащим автомобилям. Ерунда. Когда-нибудь я дам волю чувствам, и вслед за ней отправятся все красные и зелёные бумажки, которые я найду у себя в кармане. Те самые, которые всем так нужны. Чтобы не было их. Чтобы все знали, как я их ненавижу.       Мне. Нужно. Обернуться.       В такие моменты я часто думаю о судьбе. Старею, наверное. В юности мы обожаем всё отрицать, а с годами ударяемся в другую крайность и говорим, что ничто не происходит случайно. Например, я не случайно сегодня плюнула на все дела, не случайно забралась на эту крышу. И уж точно не случайно смотрю теперь на эти девичьи плечи, дрожащие на ветру.       – Ну и чего ты на крыше забыла?       Надо сделать вид, что мне плевать. Сейчас она оглянется, посмотрит мне в глаза и прочитает в них: «Я знаю, что ты не прыгнешь, не стоит ломать комедию!». Дети нынче слишком распущены. Чуть что, начинают играть на публику, лезут на крышу или в петлю. А ведь наверняка всё из-за какой-то очередной «любви всей жизни»… Да, я всё делаю правильно. Сейчас я должна думать как бабулька, для которой все вокруг наркоманы и проститутки. Только так у меня на лице появится презрительное, развязное и немного усталое выражение.       – А вы?       Мне просто захотелось побыть одной, неужели я слишком много прошу? Кого-то откуда-то вытаскивать, быть для всех матерью Терезой, осознавать, что нужна только ради покровительства... Что ж, порой мне это нравится. Вопрос только в том, кому мне нынче приходится помогать. Тем, для кого я последняя надежда, кто действительно несчастен? Или тем, кому знакома лишь жажда наживы, кто ищет только моего влияния и, что уж скрывать, денег? Их так много, я не успеваю запоминать их лица и часто не могу понять, кто передо мной. Чутьё подсказывает, что вторые. Так, постойте, девчонка.       – Воздухом дышу. А вот ты... Не похоже, что ты пришла за этим.       Я, наверное, надолго запомню это худое личико. Заострённый носик придаёт этой девчушке сходство с воробьём. Слишком бледная кожа, слишком светлые волосы, слишком большие глаза, в которых слишком много... равнодушия? В этом возрасте в детских глазах можно увидеть практически всё: первое горе и первую ненависть, удивление и счастье, оттого что «вот она, жизнь!». Нет, в них не должно быть равнодушия!       Видимо, в моих глазах мелькнула жалость. Зря. Теперь девчонка смотрит сквозь меня, будто бы говоря: «Жалеть вы все мастера, вот только помощи от вас вряд ли дождёшься».       – Прошу вас, отвернитесь и сделайте вид, что не заметили. Уговорить меня вы всё равно не сможете, а отнимать чужое время я не хочу.       Вот как. А ведь здравая мысль, если задуматься. Время – деньги, деньги – пиво, пиво – кайф, как говорил мой братишка. Вот только я уже не отвернусь.       – А если нет?       Ярость. Хоть что-то живое на этом личике, спасибо и на том.       – Тогда скажите, по какой причине я не должна сейчас прыгать? Вы видите меня в первый раз в жизни, так скажите! Почему не какая-то абстрактная девочка, а именно я должна жить?!       Хоть бы не ляпнуть «мир прекрасен», «жить да жить» и «всё будет хорошо». Она явно услышит в моём голосе сомнение, если я стану нести эту ересь. Надо что-то точное и предельно честное... А правда, почему жить должна именно она?       – Да потому что жизнь – дерьмо, а у тебя глаза красивые!       Мимо. Слова явно оказались неподходящими для этой ситуации. Зато теперь выражение равнодушия на воробьином лице сменилось полным недоумением.       – Чегоо..?       И когда я в последний раз с детьми разговаривала? Жизнь – дерьмо... Нашла, что сказать. Да ей ведь лет двенадцать!       – Мм... Ну, я имела ввиду, что сейчас редко можно встретить красоту там, добро... Вот прыгнешь ты, и вообще грустно станет в этом жестоком мире. Тем более, у тебя глаза и правда...       – Я поняла, спасибо за комплимент. Вы можете изъясняться так, как вам удобно. Не смотрите на то, что я маленькая – в детдоме и не такое услышишь.       Минутная слабость прошла и последние следы раздражения ушли с этого лица. Вот теперь мне действительно стало жутко. С какой неподдельной детской серьезностью это было сказано! Нет, девчушка явно не из тех, у кого уже в десять лет начинают плясать гормоны. И на крыше она, увы, не из-за неразделённой любви к Микки Маусу.       – Говори со мной. Я правда очень хочу... мне очень нужно тебя слушать.       – Повторюсь, я не собираюсь отнимать ваше время.       Медленно снимаю со своей руки часы и бросаю вниз. Мои глаза говорят ей: «Всё моё время в твоём распоряжении». Сказать это вслух я сочла пафосным.       – Они золотые, я видела! Моя мама, – голос дрогнул. – Моя мама была бы жива, если бы однажды нам на голову свалились такие часы.       Чувствую в горле противный комок. Только теперь я заметила, что одет мой воробей до невозможности бедно. Нелепые старые штаны практически болтаются: очевидно, бедняга сильно отощала. Свитер, наоборот, чересчур мал. Видно, что с чужого плеча. И сколько же укора в этих словах... Хоть бы мне не пришлось уговаривать её рассказать мне обо всём, ведь я сейчас не могу произнести ни слова. Молчит. Кидать часы было явно глупой затеей. Нужно искреннее, проще, честнее...       Становлюсь рядом и молча смотрю на неё. Так же близко к краю. Мой взгляд просто кричит: «Ну же, поверь мне! Просто говори!».       И она говорит. Говорит о бросившем семью отце-алкоголике и о больной безработной матери, редко встающей с постели. О том, как смеялись над ней в школе и о том, как дома не ели по три дня, откладывая на лекарства. Ещё эта птичка говорит, что очень много читала, пока мама не продала все её книги. Разве что «Маленького принца» Экзюпери удалось спрятать под подушкой. А потом один из сочувствующих учителей решил помочь и сообщил «куда надо», после чего её забрали.       Рассказывает про детдом, где ребята понимали её гораздо больше, чем «другие», но всё-таки были порой грубы с ней и жестоки. Но главное, что больше всего тревожило эту маленькую, но сильную девочку вдали от дома – это бесконечные мысли о матери, над которой она проводила бессонные ночи, которую больше всех любила и жалела. О матери, которая ни разу к ней не пришла.       Тогда она решила бежать. Не навсегда, конечно: ей просто нужно было успокоить себя и, быть может, в последний раз обнять маму. А потом обратно в детдом, жить дальше и верить в чудо. Это так глупо и по-детски, но именно побег казался этой малышке единственным возможным выходом. В его подробности она не углублялась: видимо, просто не считала это важным и решила забыть. Не важно, когда и как, но девочка вновь вошла в холодный дом и услышала от нетрезвого соседа страшное слово «померла».       На этом её рассказ обрывается. Похоже, этот маленький воин не считает нужным рассказывать, как же он решил вот так всё закончить. Дело в том, что она ничего не решала. Она просто не смогла бы иначе.       А теперь я должна, в конце концов, проглотить этот дурацкий комок и что-то сказать. Главное без жалости. Как же она устала от этой фальшивой жалости...       – Ты, скорее всего, не знаешь меня. Но я правда могу тебе помочь.       – Я видела вас в журнале, – мой воробей робко улыбается, – в жизни вы намного красивее. Знаю, что у вас есть... средства, – она непроизвольно морщится, наверное, вспомнив про часы, – и понимаю, как вы можете помочь мне. Но как же вы не поймёте, что я не позволю вам этого, потому что ненавижу деньги? Из-за них люди находятся в рабстве и даже не понимают этого! Из-за них детдомовские дети, жившие со мной, опускались до воровства! Из-за них умерла моя мама! На вашем месте я бы уже дала волю чувствам, и отправила с этой крыши все красные и зелёные бумажки, которые нашла бы у себя в кармане! Те самые, которые всем так нужны! Чтобы не было их! Чтобы все знали, как я их ненавижу!       Слова, в точности повторившие мои мысли, больно бьют меня по изнеженному французскими кремами лицу. И как же у меня хватило совести мерзкими и меркантильными намёками подкупать эту гордую птицу? Разумеется, я могу помочь ей, но не теми бумажками, остаться без которых для меня не проблема! Было ещё что-то важное, что-то простое и, как ни странно, материальное, но в то же время очень нужное сейчас...       Осознавая, что медлить уже нельзя, я за долю секунды добегаю до противоположного конца крыши. Туда, где я сидела со своей старенькой скрипкой, кажется, целую вечность назад. Отработанным движением беру смычок правой рукой и зажимаю струну левой...       – Да ведь это вы...       Надо же, девчонка видела меня не только на обложке журнала. Похоже, она знает и вторую мою историю. Историю, которую я начала писать, натянув однажды рваные джинсы и закрыв капюшоном лицо. В тот день, когда я в первый раз отправилась в подземный переход с любимой скрипкой. На вопрос «зачем?» я так и не смогла дать ответ. Наверное, как и эта девочка я «просто не смогла бы иначе».       – Это вы...       Наверное, мне никогда больше не удастся повторить мелодию, которую я сейчас играю. Немного однообразная, но вместе с тем, невероятно родная, она словно застыла в тёплом майском воздухе. Мелодия, которую моя старенькая скрипка будто бы поёт сама по себе. Мелодия, прервать которую не способно ничто на свете.       Воробушек, плача, аккуратно обнимает меня своими тонкими руками. Я играла с закрытыми глазами, поэтому не видела, в какой момент она ушла с края крыши. Скрипка затихла в самый неподходящий момент, навсегда соединившись с музыкой ветра, птиц и нервного дыхания. Разве музыка когда-нибудь заканчивается? Я и теперь слышу её.       Обнимаю некогда гордую птицу в ответ.       – А ведь это ты спасла меня, а не наоборот...       Полные слёз глаза с недоумением смотрят на меня, требуя пояснения.       – Я раньше себя спрашивала: зачем вообще нужны эти деньги? Для меня ведь переход намного роднее кожаного кресла...       Девочка всё так же прижимается ко мне, изредка смахивая струящиеся по личику капли.       – Раньше? А теперь..?       А в моей голове уже мелькают кадры ещё не снятого кинофильма: мой воробей смотрит премьеру спектакля, мой воробей читает Экзюпери, мой воробей играет на скрипке... Да, непременно на скрипке.       – Теперь я всё понимаю.