Возрождение

      Габриель, поморщившись от яркого луча солнца, выглянувшего из-за тучи и отразившегося в стёклах небоскрёбов, очнулся. Он вяло потёр глаза и почувствовал жуткую головную боль. «Какой же странный сон…» Посидев несколько минут и оклемавшись, он опёрся о разогревшееся от солнца стекло, встал и медленными шажками, шипя от ожогов, пошёл вдоль улицы.       Тучи постепенно исчезали, и воздух был чист. Габриель глубоко вздохнул. «Почему именно я должен о них заботиться? Разве город не может этим заниматься?» Некому было ответить на этот вопрос, и юноша дошёл до небольшой лесенки, ведущей в подвал одного из зданий. Он хотел было постучаться, но остановился. «Точно! У меня же с собой ничего нет».       Габриель порылся в оттопыренных карманах засаленных джинсов и нашёл несколько купюр. «Этого должно хватить». Он поправил промокшую рубашку, на размер большую его самого, и направился на рыночную площадь.       Она оказалась битком забитой, все хотели успеть купить что-нибудь по низкой цене к празднику, который отмечался как раз в этот день, — Троице. Мало кто из присутствовавших глубоко верил, но низкие цены привлекают сами по себе. Вся толпа гудела, толкалась; невозможно было пробраться к торговым лавкам и ларькам, а других альтернатив по близости не было. Габриель тяжело вздохнул и понял, что был уже окружён только что пришедшими после него людьми. Волнение поднималось, все стали больше ворчать, браниться и толкаться, налегая вперёд. Откуда-то спереди послышался невнятный крик, возможно, сообщающий, что бесплатных подарков осталось мало. Все ринулись к лавкам, задние ряды двинулись вслед инстинктивно, не понимая, что происходит. Ничего не оставалось кроме как слиться с гулкой толпой.       Габриель задумался и двигался вместе с потоком, сам того не осознавая. Придти в себя его заставила рука, на которую он наступил ненароком. Поняв, что произошло, герой вскрикнул и попятился назад, слушая нелестные слова в свой адрес. Поток был настолько сильным, что некоторые падали, а по ним продолжали идти. Около прилавков и по всей площади были дыры от отколупленных камней брусчатки и просто не залатанные ямы, прикрытые досками; неизвестно, кто и с к какой целью их украл, но туда, спотыкаясь, начали падать люди. Истерия мгновенно распространилась в столпотворении. Габриелю стало впервые за долгое время страшно, ведь этот каток сравняет его с землёй за считанные мгновения.       С краёв послышались холостые выстрелы полиции: толпу разгоняли. Габриеля буквально вынесла людская волна, он еле держался на ногах и пару раз чуть не застлал собой дорогу толпе. Он спрятался в одном из ближайших подъездов и, когда голоса стихли, вышел на улицу. Вокруг площади уже были выстроены баррикады, всё было оцеплено стражами правопорядка. Выносили погибших. Габриель, долго не раздумывая, бросился к погибшим, перепрыгнув через невысокую ограду и слыша раздражённые крики полиции, которая, когда опомнилась, бросилась за ним.       Габби подбежал к самому маленькому телу, лежавшему прямо в центре площади в луже крови. Тот был весь затоптан, лицо изуродовано, всё в следах от ботинок и туфлей. На холодном теле мёртвенно-бледного цвета одежда была мешковатой. Габриель узнал по чертам лица своего друга из приюта, с которым он любил играть. Покойнику было шесть лет отроду. Габриель хотел было взять тело в руки, но тут же к нему подбежали трое омоновец, двое из которых завернули ему руки и повели в автозак. Третий подобрал мальчика и понёс в катафалк, куда клали всех погибших. Дежурный принял мальчика, состроил соболезнующую гримасу, проговорив, что тот не успел толком пожить, и закинул его в самый конец кузова машины.       Габриель взбесился, но его не отпускали и уже заталкивали в машину, как омоновцев остановил молодой дежурный, на которого с кулаками полез юноша: — Да как вы можете с ним так обходиться?! Вам его не жалко?       — Жалко. А что поделаешь? Мёртвым не больно, они ничего не чувствуют, да и бояться, малыш, надо живых: они гораздо страшнее и омерзительнее, — полицейский положил руку на голову Габриеля и взъерошил ему волосы и жестом отпустил коллег.       — Вы!.. Обходитесь с людьми, как с мусором, подстилкой! — его лицо искривилось в порыве злости и стало похоже на лицо Ренаты на портрете. Глаза его горели, кулаки сжались со всей силы, а слёзы текли по горячим щекам.       — В нашей стране все люди — биомусор, и к ним всегда относились с беспощадной чёрствостью. Особенно на службе в органах безопасности и в армии. Просто нужна масса, — мужчина в форме закрыл глаза и присел. — Я слишком много говорю того, чего не следует. Когда-нибудь я за это поплачусь, он ещё раз взъерошил волосы Габриеля, открыв глаза. — Прости. Если хочешь, можешь меня ударить за то, что причинил тебе боль.       Последовало мотание головой.       — Твоя правда. Не будем знакомиться, всё равно никогда не встретимся, — он положил в руку Габриеля противоударные карманные часы. — Это за твою верность другу даже после его смерти, не позволяешь оскорблять его честь. Так держать, — он развернул юношу лицом к стоявшей в стороне от площади лавке, — а теперь иди в ту сторону и не мешайся.       Габриель не стал проверять чужое терпение и направился туда, куда его отправили. «Я хотел купить еды, но не судьба: в такой одежде меня в магазин не пустят. Сегодня будет исключение из правил».       В его голове звучал голос погибшего Иннокентия, любившего повторять за своим старшим товарищем Михаилом его слова.       «Мы не бедные, поэтому нечего нас подкармливать. Мы всего лишь сироты», — сказал как-то Миша Габби в разговоре unter vier Augen. Наивный маленький Иннокентий услышал это и стал не только повторять эту фразу, но и стал рупором мыслей своего идеала. Миша читал достаточно и бредил всеобщим равенством и справедливостью, чтобы не было униженных, как они. После смерти Мишы от туберкулёза Иннокентий замкнулся в себе и разговаривал только с Габби.       Уйдя в глубоко в свои мысли, Габриель сильно ударился о торговую лавку, не заметив её. Его внимание сразу привлёк продаваемый товар: это были раритетные вещи с большой историей, как-то: древние монеты (как дореволюционные, так и допотопные), настольные часы из красного дерева и с изумрудным циферблатом, китайская брошь в виде дракона, гобелены, редкие книги, обрамлённые широкими кожаными обложками, резные деревянные фигурки, иконы московских и новгородских школ, ювелирные украшения, выполненные в технике зернь и прочие мелочи быта бывших аристократов. Особое внимание Габриеля привлекли карты Средневековья и начала Нового времени, резной компас, не показывающий на север и стремящийся всё время показать на восток, и янтарное яблоко, на котором были выведены слова молитвы. «Как раз под праздник. Давно не покупал себе ничего. Пора бы раз послушаться Иннокентия и Мишу и позаботиться о себе, благо, что цены тут довольно низкие». Юноша протянул все имевшиеся у него деньги, предназначавшиеся первоначально на еду сиротам. Через пару секунд он уже держал в руках яблоко.       Габриель хотел было отправиться обратно на Зеркальную улицу, но, оглядевшись, заметил по ту сторону баррикад, улицы и оцепления сидевшую на деревянном помосте и рисовавшую картину рыжеволосую девушку. Он, не долго думая, направился к ней. Юная дева не видела ничего кроме объекта своего творчества. Казалось, она рисует всё по памяти и не видела, что происходило раннее и как выносят последние трупы. Габриеля забрался на помост и увидел совершено праздничную сцену на холсте: украшенная площадь, белые голуби, летающие над торговыми лавками, аттракционы для детей. Среди изображённых людей были Иннокентий, батюшка Андрей из того странного сна вместе с Ангелиной и сам Габриель, держащий за руку автора картины.       Габриель был потрясён: они не знакомы, но изображены вместе. Он положил ей руку на плечо — она вздрогнула и обернулась к нему.       — Ты?.. — её глаза расширились, а рот был немного приоткрыт.       — Мы не встречались прежде, но ты удивительным образом предугадала нашу встречу, — Габриель хотел было прикоснуться к холсту, но девушка крепко схватила его руку и через мгновение неспешно отпустила её.       — Не стоит этого делать, — она улыбнулась. — Мы с отцом верим, что таким образом можно потревожить души изображённых. А вообще, — она засмеялась, — мы просто не любим, когда к любым картинам прикасаются. Разрешается брать её чужим только в рамке, но ни в коем случае не притрагиваться к самому полотну. Такой вот у нас предрассудок.       — Меня зовут Диана, кстати, — она наклонила голову вправо, улыбнувшись, и протянула ему левую руку. Габриель пожал ей руку.       Девушка не разжимала руку парня и развернулась к своей картине. Свободной правой рукой она размешала краску белого цвета, ей на плечо сели два белых голубя. Закрыв глаза, Диана принялась рисовать.       Габриель подметил, что кисти странной знакомой и движение клювов голубей идентичны и синхронны: будто она видела их глазами. Краски так чудесно отображали праздничную сцену, что можно было спутать картину с окном, из которого видны народные гуляния. В небе над героями и на холсте появились новые голуби. Луч солнца осветил Габриеля и Диану, запечатлевшись и на её произведении.       — Не думаю, что это моя лучшая работа. Хочу вкладывать свою душу в каждую работу, но не хочу написать свою лучшую картину. Мой отец нарисовал портрет мёртвой женщины, и это свело его с ума. Он ушёл ночью куда-то и пропал без вести. Потом нашли его тело в парке с костями с висевшей табличкой на шее, на которой ногтями было начертано: «Алану за последнее детище».       Габриель притих, осознав свою семейную вину за случившееся, и поник головой. Диана встала, отчего голуби взлетели, и подошла к новому знакомому вплотную.       — Что-то не так? Может, я сказала что-то не то или нарисовала? Я не всегда думаю о том, что говорю, особенно во время творчества.       — Дело не в тебе. Просто роковой портрет твоего отца я вижу каждый день, он мне даже в кошмарах снится. Рената — старшая сестра мамы, они не очень ладили друг с другом.       — Так это здорово! — воскликнула Диана.       — Почему? — в шоке ответил Габриель. — Этот портрет выпил все соки из твоего отца, а ты эти восхищаешься!       — Ты разве ничего не понял? — девушка наконец отпустила руку Габриеля и подошла к краю помоста. — Он погиб не зря. Так было предсказано. Портрет связал нас, без него мы бы не встретились! Вот это здорово, а не то, что ты себе возомнил.       Юноша стоял с широко раскрытыми глазами и приоткрытым ртом. Ему нечего было ей ответить: своими словами она его обескуражила и поставила в тупик. Она странная, но Габби это понравилось.       На его лице появилась усмешка. — Ладно, твоя взяла. — Он порылся в кармане, сжал купленное антикварное яблоко и, колеблясь, протянул его Диане.       — За что мне? Я ведь не заслужила.       — Это плата за картину, я её беру, а ты пойдёшь со мной, если хочешь увидеть толпу своих новых поклонников.       —Мы едва знакомы, и ты уже настолько уверен, что я пойду с тобой? — увидев кивок и улыбку, девушка пожала плечами. — Ладно, твоя взяла.       Диана спустилась за рамой, оформила своё творение, собрала мольберт, чистые полотна, и отдав картину Габриелю, они вдвоём направились обратно на Зеркальную.       Только сейчас он мог нормально разглядеть свою спутницу, не отвлекаясь ни на её картину, ни на её причудливые манеры: короткие светлые волосы, голубые глаза, миловидное личико.       Выйдя на нужную улицу, Габриель спустился по лестнице и постучал, прислушиваясь к звукам по ту сторону двери, которая через несколько мгновений распахнулась.       — Здравствуйте, Наталья, — Габриель поклонился женщине пятидесяти лет, стоявшей перед ним.       — Здравствуй. Давно тебя не было. А что это за девушка там стоит? Она с тобой?       — Я Диана, — ответила она, опередив Габриеля, и, спустившись, протянула руку Наталье. Что у вас тут? Политическое подполье? — она приподняла правую бровь.       — Бог с тобой, — Наталья отмахивалась, — у нас тут детский частный приют. От государства денег нет, а на свои средства еле выживаем. Частных спонсоров мало. Мы подбираем брошенных детей на улицах, Габриель раз-два в неделю продукты принесёт, — и тут она заметила, что у него только картина с собой, и совсем забыла о протянутой руке Дианы. Они пожали друг другу руки. — Проходите. За гостями закрылась дверь.       Подвальное помещение, в котором они находились, еле отапливалось, лампочки тускло горели. По всем комнатам были раскиданы игрушки, с которыми осторожно обращались: не было ни одной разорванной или сломанной. Все дети носили сто одежёк, чтобы не замёрзнуть. Диана от увиденного села на стул в углу комнаты, закрыла лицо руками и заплакала. Габриель чувствовал себя дома: как никак он тут часто бывает. Он поставил картину в сторону.       Юношу тут же окружили дети от семи до четырнадцати лет, те, кто был постарше, стояли в стороне и недовольно шептались. К Диане же подошла только одна маленькая девочка и дала ей своего заштопанного мишку, сказав: «Не плачь. Они нам не помогают, хотя мы всё равно плачем каждый день. Могу дать тебе своего мишку, смотри, какой он красивый». — «А почему он матёрый? Побывал в горячих точках ваших споров с ребятами?» — «Он, как папа, воевал, но лишь он, — она с грустью смотрела на игрушку, — сумел вернулся и защищает меня по ночам. Хочу стать доктором, чтобы избавить его от всех боевых ранений, чтобы он не страдал». Диане от этих стало ещё грустнее, и, видя это, девочка обняла её. В это время любвеобильная, гудящая толпа приутихла, узнав, что у Габриеля ничего нет, мальчик пятнадцати лет подошёл к тому сквозь расступившихся детей и со всей силы ударил кулаком в лицо.       Он скривился и закрыл ладонью фингал. — Аркадий, чего ты творишь?!       — Посмотри на детей и ту плачущую девушку, пришедшую с тобой. Ты одним своим присутствием доводишь всех до слёз.       — Но…       Аркадий перебил Габриеля на полуслове. — Обычно они скрывают свои грустные эмоции, когда ты приносишь что-нибудь, играешь с ними или рассказываешь истории. А как только уходишь, у них снова внутри образуется пустота. Наталья, заботясь о них, не может залатать эти раны. Тебе не понять этой боли.       Тут вошла Наталья и побежала за льдом, увидев скрывающего фингал Габриеля. Диана встала и подошла к Аркадию сзади, немного сжав его шею. А отпустив, она всунула ему в руку тыквенные семечки.       Аркадий не понимал этой перемены в девушке. Через минуту рядом стояла Наталья, прикладывая лёд к правому глазу Габриеля и ругала Аркадия. Он, шикнув, быстро ушёл из комнаты.       — Я ничего не купил, потому что не знал, что подарить в сегодняшний праздник…       — Ничего, — Наталья погладила Габриеля по голове. — Сейчас, думаю, тебе лучше будет уйти.       Габриель молча кивнул. Диана в это время развлекала детей. Судя по всему, она им понравилась.       — Диана, мы уходим, — тихо сказал Габриель, стоя спиной к детям и был погружен в свои мысли. Он не хотел причинять им боль, но каждый раз он нарушал обещание.       Диана тяжело вздохнула, встала с колен, забрав мольберт с полотнами, и пошла на улицу, не дожидаясь нового знакомого. Габриель поспешил за ней, забыв купленную им картину, и не знал, когда он придёт в это место снова. К счастью или нет, но это был последний раз.