Утро уходит в отпуск

Джереми старался не дышать и не дёргаться, хотя под одеялом становилось жарковато — ему казалось, что чем меньше он будет двигаться, тем скорее стадо бизонов прекратит плясать на его черепной коробке. Через пять минут глаза всё-таки пришлось открыть, а потом и приподняться, чтобы скинуть с себя это чёртово одеяло. Голова отозвалась жалобным хныканьем, отдававшимся противной пульсацией в левый висок. Парень, бормоча под нос проклятия (не исключено, что на иврите), потянулся к тумбочке, за мобильником, ощупал аккуратно сложенные на ней штаны и футболку и достал аппарат откуда-то из-под складок одежды. Провёл пальцем по сенсору, уменьшая яркость дисплея — впрочем, это мало помогло, потому что глаза всё равно начали слезиться. Шторы в комнате были задёрнуты, и она плавала в кремово-бежевом полумраке, а красное пятнышко на плотной ткани означало, что сейчас около двух часов дня. — Твою мать, — страдальчески провыл Джереми в такт своей голове. Двенадцать пропущенных от Элисон и одна гневная смс-ка типа: «Ну и шляйся там со своим дружком-учителем дальше, ублюдок». Буквы по-идиотски расплывались перед глазами, так что парень не смог нормально прочесть отпечатанный на экране текст. — Я поставил телефон на вибро-режим. Как доказательство того, что большую часть ночного времени его маленький электронный друг провёл на полу в конвульсиях, на дисплее красовалась длинная тонкая царапинка. Джереми лениво кинул мобильник на край постели, снова повернул голову к прикроватной тумбочке и внезапно для себя обнаружил стакан воды с таблеткой, стоящий неподалёку от его вещей. После аспирина стало немножко лучше — студент даже смог встать и надеть штаны, прежде чем его голову снова сжали в тисках. Митчелл повесил футболку на шею и приоткрыл дверь из комнаты, ведомый глухим треском и шипением, доносящимся с кухни. Он дошёл до светлого помещения, опираясь о косяки и стены и отчаянно подвывая своей болящей голове. Сощурил глаза, буквально ввалившись на кухню и оперевшись о холодильник. — Красивый передник, — Уильям выглядел как домохозяйка со стажем в этом синем фартуке с уточками. Кроме забавной накидки он надел ещё свободные пижамные штаны и серую футболку и теперь насвистывал, суетясь у плиты. — У тебя голос, как у наркомана после ломки, — отозвался мужчина, не удостоив Джереми даже взглядом. Студент поджал губы, заметив, что светлые блестящие волосы Хантера растрепались, да и вообще сам он выглядел достаточно помятым, как будто только что проснулся. Возможно, так оно и было. Или профессор просто не удосужился привести себя в порядок. — Будешь блинчики? — Я ухожу сейчас, — перебил его Джереми, и мужчина обернулся. На его лице вмиг мелькнуло выражение чистой растерянности, но спустя секунду Хантер снова натянул на себя сдержанную полуулыбку. — Так быстро? У тебя след на лице. От подушки. Митчелл коснулся кончиками пальцев тёплой щеки и фыркнул. — И что? Как будто у Вас никогда не было плохих пробуждений. — Не было, — кивнул Уильям, вновь отвернулся к сковороде и выключил газ, положив на тарелку очередной исходящий паром круг. Джереми тут же попытался убедить себя, что вовсе не хочет есть. — Я не упиваюсь до такой степени. — А я не совращаю студентов, — пожав плечами, ответил парень и легонько постучал костяшкой пальца по виску, почти не скривившись болезненно от того, что сидящий там бизон недовольно всхрапнул. — Но Вы не бойтесь: я не расскажу никому. Возможно, даже забуду. Скажем, зачёт автоматом здорово притупит мне память. — Не пытайся меня шантажировать, Джереми. — Даже не начинал. — Я завалю тебя на экзамене. — Прекрасно. — Прекрасно. — Вы — задница. — А ты — идиот. — Извращенец. — Маленький придурок. Митчелл сжал кулаки и раздражённо засопел. Мужчина стоял, облокотившись поясницей о плиту, и хмуро смотрел на него, будто выжидал момент, когда лучше всего залепить наглецу пощёчину. Звонкую тишину нарушал разве что треск воздуха, как при грозе. У Джереми волосы на затылке встали дыбом. — Послушайте, я понимаю, что ориентацию не выбирают и всё такое, — студент опустил голову и скрестил руки на груди. Речь была больше похожа на бормотание или оравдывание, но в данный момент было наплевать абсолютно — потому что бизонам тишина, бьющая тараном по вискам, не понравилась, и они опять начали топтаться. — Но лучше бы Вам найти другого добровольца для проверки бумажек. Он разглядывал пол и не заметил, как изменилось выражение лица Уильяма — того словно под дых ударили. Джереми почему-то махнул рукой с браслетом. — Не подумайте, я не настолько радикально отношусь к, эм, представителям «радужного» сообщества, просто у меня девушка и у нас всё прекрасно и дальше, надеюсь, будет ещё лучше, так что... сохраните наши отношения как отношения студента и учителя. Пожалуйста. Парень вздохнул. — И, будьте добры, не оставляйте больше мои кеды у кого попало. — Джереми... — Спасибо за то, что поняли меня, — Митчелл поднял глаза на побледневшего Хантера, воинственно сдвинув брови к переносице — разговор можно было считать оконченным. Он покинул квартиру спустя сорок пять секунд. *** Воскресенье решило побаловать Лондон солнечной погодкой — Джереми решил побаловать себя расстёгнутой толстовкой и прогулкой по шумным улицам. Он забрал свои кеды, не забыв, разумеется, перекинуться парой обидных фраз с хозяином квартиры (они не ладили с тех пор, как Джереми отбил у Майкла девушку) и с прежним энтузиазмом пошлёпал по октябрьским лужам. Домой, клацая ключами, вернулся в пять. — Я думал, тебя уже можно нести в морг, — смеясь, сказал Митчелл, когда Перси с детским восторгом похлопал его по плечу в знак приветствия. Тот поправил свои очки и смущённо взъерошил кудрявые каштановые волосы. — Ты ел? — Пиццу заказал, осталась ещё, будешь? — кеды Джереми улетели куда-то в угол, толстовка — в противоположный. ...больше всего парень ценил спокойные вечера, когда он валялся на их жёстком старом диванчике (который, как бы, был не их — квартира-то съёмная), а Перси щёлкал каналы на шипящем телевизоре и что-то жевал — он вообще любил жевать, только крошки за собой подметать ненавидел. Брюнет облокотился на спинку кушетки, набирая для Эли отчаянно-искупительное сообщение, когда Перси его окликнул: — С тобой всё нормально? — В смысле? — Митчелл нажал на «отправить» и краем глаза на него глянул — тот сидел на полу, скрестив ноги, и на его щеках опять красовались хлебные крошки. — Ты выкуриваешь вторую. Дышать нечем, — пояснил Перси, утирая их тыльной стороной ладони. Джереми удивлённо посмотрел на другую свою руку, обнаружив тлеющий окурок, зажатый в пальцах, и выругался. На языке горчило. — Нервничаешь или что-то вспоминаешь, — констатировал его четырёхглазый собеседник. — Вовсе нет. Машинально получилось. — О’кей, штаны тебе тоже сделались тесными машинально, — и Перси безразлично отвернулся к цветному экрану. Митчелл посмотрел вниз и выругался ещё сильнее. Он встал, бросил на пол пачку (теперь вспоминалось, как парень схватил её с подоконника), настрочив Элисон ещё один короткий ответ, и вышел из комнаты. — Салфетки закончились на днях, — крикнул парню вслед Перси, не отрываясь от телевизора. — Заткнись! *** Джереми определённо знал, кого винить в его нервозности и рассеянности. Он отсел на последнюю парту, прячась за чужими спинами, он затыкал себе уши вакуумными бусинками и лежал на гладком столе, надеясь остудить свой лоб, крепко зажмуривал глаза — но и бархатистый голос, и светлый образ мистера Хантера никак не выходил из головы. Вообще никак. Особенно его грустное лицо, когда парень наорал на него. Джереми кусал губы, мучаясь чувством вины, и осторожно запускал руку в штаны, вынув один наушник и слушая, как Уильям диктует. Он сжимал головку члена и надеялся, что сидящие впереди однокурсники не услышат его сбивчивых вдохов-выдохов. «Я постоянно о тебе думаю». — Будьте прокляты, сэр, — горячо шептал Джереми и сильно сжимал зубы, изливаясь себе в ладонь. Он не мог ничего поделать со своими мыслями — они бунтовали и подсовывали ему образ Уильяма постоянно, даже во снах, в чёртовых коротких снах, и, просыпаясь, Митчелл чувствовал себя окончательно разбитым. *** Элисон выслушала его запутанную тираду о «дело не в тебе, а во мне», расстегнула свой браслет и сунула ему в карман, сжав в объятьях. С минуту они стояли молча, прижатые со всех сторон людьми, которые спешили кто куда по проспекту. — Прости, — Джереми опустил голову на её плечо, приобняв за талию, а она, дура, рассмеялась. — Скажи мне хотя бы, кто она, — голос звучал слишком весело и несколько истерично, как будто Эли готова была тут же и расплакаться. Хотя почему «будто»? — Она? — парень криво усмехнулся. *** Сплетни расходились быстро, но Джереми всё равно узнавал их последним. И от этого он готов был рвать на себе волосы. Станция Мургейт встретила студента утробным урчанием поездов и нарастающим гулом. Джереми пробился сквозь стену из кусков мяса, обёрнутых в пальто и куртки, и оглянулся, крутанувшись на все триста шестьдесят. Мучила одышка. Когда Марта сказала ему, что профессор Уильям уезжает, он сначала не поверил. А потом, когда увидел, что пару по истории отменили, схватил в гардеробе толстовку и сбежал, не объяснившись. Догадаться, на какой станции тот сядет, было нетрудно — Мургейт находилась рядом с домом учителя. Мужчина стоял к нему спиной и смотрел на часы, придерживая другой рукой большую чёрную сумку, видимо, с вещами; он обернулся, словно почувствовав, и удивлённо приподнял брови. Их отделял метр, а казалось — толстенная стена. — Вы не можете уехать, — Джереми думал, что его голос будет угрожающим, но вышел он сиплым. И с нотками истеричного отчаяния. — Могу, — ответил Хантер, поправив тёмное пальто. — У меня такая работа. — Пожалуйста, — парень сделал пару шагов вперёд и остановился, потоптавшись на месте. Он чувствовал, что сейчас точно расплачется, и это бесило до ужаса. Уильям долго смотрел на него, потом протянул руку, остановив её в сантиметре от лица Джереми и чуть нахмурив брови. Раздался протяжный скрип рельс. «А, — пронеслось у парня в голове вместе со скрипом. — Он на голову выше меня. А». — Всего доброго, Джереми, — профессор улыбнулся и отошёл, увлекаемый потоком из рук, ног и походных сумок. Джереми в ответ всхлипнул и яростно зажал рот рукой. Он ведь так и не сделал то, зачем сюда пришёл — не извинился. И не сказал тех слов, которые горечью и сигаретным пеплом першили на языке всю эту неделю.