Жрец Тьмы (Жрец-2)

Предрассветные сумерки постепенно таяли. Внизу, в долине сгущался молочно-белый туман, обволакивая подножия холмов и скрадывая очертания изредка встречающихся кустов и деревьев. Влажный, напоенный ароматами цветов и свежескошенной травы воздух начинал прогреваться в ожидании первых лучей молодого солнца. Иль-Амир сидел у опушки леса и неотрывно смотрел вдаль, будто пытался взглядом пронзить пространство и достичь совсем иных, далеких земель. Смуглое лицо его было напряженным и изредка морщилось, словно что-то причиняло ему боль. - Я все понял, - глухо произнес он наконец, словно вел с кем-то диалог, и запрокинул голову, устремив взор в светлеющее небо. – Я сделаю, как ты скажешь, а потом дай мне уже умереть. Ты столько лет терзаешь меня, что мне давно стало безразлично, куда идти, где спать и кому перерезать глотку. Пусть мир летит в бездну, но я не желаю этого видеть. Беззвучный ответ заставил его прикусить губу и дернуть головой, словно от пощечины, а затем лицо Иль-Амира разгладилось, и он лег на спину прямо в мокрую после ночного ненастья траву, продолжая смотреть на тающие звезды. Он бездумно водил ладонью по зеленому ковру, а потом нащупал привязанный к внутренней стороне расшитой жилетки мешочек. Достав его, он развязал тесемки и вытряхнул на ладонь пульсирующий красный камень, размером и формой напоминающий яйцо. Покатал из стороны в сторону, приложил ко лбу, прикрыв глаза. Губы беззвучно зашевелились, словно он произносил какую-то молитву или же заклинание. А когда Иль-Амир умолк, продолжая лежать с закрытыми глазами, по лицу его пробежала тень болезненной улыбки. - Лучше бы ты умер, - зашептал он. – Умер в утробе, умер младенцем, умер юношей. Ты даже сейчас еще можешь спастись, уйдя на иные круги, где ничто не сможет тебя потревожить. Поторопись, скоро мы встретимся, и тогда будет поздно… Убрав камень обратно в мешочек и скрыв его под полою одежды, Иль-Амир хрипло расхохотался и потер лицо ладонями. День за днем он и сам не знал, за что держался, но когда становилось совсем невмоготу, отвлечь от подступающей тьмы могло только одно. Усевшись, он потянулся рукой к лежащему рядом чехлу из грубой ткани, развязал его и извлек на свет старинную лютню. Длинные пальцы привычно и бережно пробежались по струнам, проверяя ладно ли настроен инструмент, а затем принялись ловко перебирать их, извлекая чарующую музыку, что лилась в утренней тишине, сплетаясь с ароматом трав и шорохом ветра. Как волос серебро водопад на горе, Бубенцами звенят его струи в ночи. Лбом горячим прильну к дуба древней коре - Горе-сердце, уймись, не стони, не кричи. С милым краем разлука, как рана, горит, Минет год или век - не разгладится шрам. Ветер тронет плечо, шелестит-говорит: "Я отправлюсь с тобой по нездешним холмам". Травы ноги сплетают, хотят удержать, Конь храпит под седлом, будто чует беду. Дуб останется здесь одиноко стоять, Будет помнить, когда я навечно уйду…