Единое целое

Все меняется. Все в мире постепенно старится и в конечном итоге приходит к завершению. Такова сама суть жизни. Жизнь подобна цветку. Она расцветает, сияет, восхищая мир своей красотой, прежде чем постепенно увянуть, но не ранее, чем даст семена, которые превратятся со временем в еще более красивые цветы. Я тот цветок, который постепенно увядает, но я успел послать в мир четыре семечка, которые выросли в свою очередь, в прекрасные цветы. Мои сыновья практически достигли расцвета своих сил, их жизнь сияет, как прекраснейший из цветов, пусть мир готов видеть в них лишь монстров, или пришельцев или же ошибку природы. Их сердца полны добра, души чисты, и даже когда я покину этот мир, они будут держаться вместе, как семья. Однако, пока этот день не настал, я буду для них и учителем и отцом. Я никогда не хотел вернуть свою юность. За свою жизнь у меня было много других желаний. Я хотел бы, чтобы мой наставник и отец был сейчас со мной. Я хотел бы, чтобы была жива Танг Шен. В первую очередь, я хотел бы, чтобы никогда не было нападения Шреддера на моего мастера Йоши. Но больше всего я бы хотел, чтобы на жизни моих сыновей никогда не оказывали влияние страх, насилие и кровопролитие, перед которыми они беззащитны. Им всего восемнадцать, в этом возрасте люди не должны беспокоиться из-за наступающего конца света так часто, как приходится им. Однако сейчас, сидя в своей комнате и медитируя, прислушиваясь, не откроется ли входная дверь, я понимаю, что я хотел бы быть молодым. Я хочу, чтобы снова вернулась моя молодость. Я хотел бы быть сейчас наверху, в городе, странное желание, которое, как я думал, никогда меня не посетит. Я хотел бы быть сейчас с моими сыновьями, разыскивая двух пропавших из них. Возможно, они не заметили, но я давно уже перестал вмешиваться в их ссоры, если дело не доходило до драки. Хорошо, что последние сейчас случаются очень редко. С их возросшим мастерством воинов, сомневаюсь, что я смог бы прекратить драку между ними. И, к тому же, я не всегда буду рядом, чтобы разнимать их. Они должны научиться сами прекращать ссоры. Им надо научиться прощать друг друга после этих ссор. Однажды они должны понять, что я не всегда буду с ними, чтобы мирить их, что то, что они такие разные, на самом деле делает их общение друг с другом легче и семейные узы крепче. Пять дней назад между моими сыновьями разгорелась ссора, по силе и размаху превосходившая все предыдущие. Это случилось сразу после обеда. Я был в состоянии глубокой медитации, когда услышал громкие голоса. Я решил, что это их обычные пререкания из-за пульта от телевизора, и проигнорировал происходящее за стенами моей комнаты. Иногда они боролись из-за пульта, и я не наказывал их за эти дружеские потасовки вне пределов додзё, по крайней мере, до тех пор, пока они ничего не ломали. Я сидел спокойно, пока из-за стены не раздался громкий голос Донателло, моего самого спокойного и уравновешенного сына, в котором слышались гнев и боль. Только тогда я осознал, что происходит что-то очень неправильное. Так быстро, как только позволяло мне мое старое тело, я поспешил на шум, и в это время по всему убежищу раздался грохот захлопнувшейся двери. Я увидел в гостиной то, что и ожидал. Трое моих сыновей стояли неподвижно в шоке от только что произошедшего. Микеланджело крепко прижимал обе ладони ко рту, и, судя по его перепуганным и полным слез глазам, именно он сказал то, что заставило Донателло повысить голос и затем вылететь из комнаты. Рафаэль потрясенно молчал, уставившись на самого младшего из братьев, что только подтвердило мою догадку о том, кто расстроил Донателло. Леонардо не сводил глаз с закрытой двери в лабораторию Донателло, которую он закрывал только в двух случаях: когда хотел, чтобы его оставили в покое, или когда он работал с чем-нибудь опасным и боялся, что ему помешают. Я уже понял, что сейчас это была первая из причин. Мне остается только винить себя в том, что я не пошел поговорить с Донателло в тот момент. Леонардо тоже хотел поговорить с ним, и ему я тоже строго-настрого это запретил. Я вообще запретил сыновьям разговаривать друг с другом в течение нескольких часов, так, чтобы они могли обдумать свое поведение. Я сказал, что через пять часов я соберу их всех вместе с Донателло, и тогда они все мне расскажут, чему научились. Казалось, они были поражены моей суровостью, но, тем не менее, повиновались, и разошлись поодиночке по своим комнатам, медитировать, читать комиксы и уничтожать очередную боксерскую грушу. Вот тогда мне и надо было войти к Донателло и поговорить с ним, но как раз в тот момент, когда я уже хотел постучаться к нему, я расслышал сквозь дверь тихий, почти неразличимый плач. Тогда я сделал свой выбор, неправильный, как позже выяснилось, молча развернувшись и уйдя прочь от своего сына. Донателло всегда был не из тех, кто любит плакаться о своих бедах, предпочитая вместо этого запирать эмоции внутри себя до момента, когда он окажется один. Я много раз убеждал его в том, что так терзать себя вредно для здоровья, но он настаивает на том, что предпочитает справляться со своими несчастьями именно так. Он однажды пообещал мне, что если боль когда-нибудь станет невыносимой, он сам придет ко мне или к одному из своих братьев за участием. Я никогда не думал, что Донателло настолько хорошо постиг искусство ниндзя быть незаметным, вплоть до той ночи пять дней назад. Я так и не слышал, как он покидал убежище. Только когда я собрал своих сыновей вместе, Леонардо и Рафаэль сказали мне, что видели, как Донателло шел к входной двери со своей сумкой через плечо. Однако, никто из них не мог вспомнить, видели ли они, как он вернулся. С невероятной даже для него скоростью Микеланджело метнулся в лабораторию старшего брата, во все горло выкрикивая его имя. Рафаэль вспрыгнул на второй этаж и быстро осмотрел его комнату. Осознание того, что его нигде нет, обрушилось на них, как лавина, и прежде чем я успел их остановить, трое моих оставшихся сыновей рванулись к выходу из убежища, направляясь туда, куда Донателло обычно уходил, если был расстроен, или если ему было нужно что-то для работы. После часа ожидания, мои опасения начали все больше возрастать. Я уже знал, что с моими сыновьями случилось что-то плохое, и мог только надеяться, что того, чему я их обучил, хватит, чтобы они вернулись ко мне живыми и здоровыми. Я прождал несколько часов, нервно реагируя на малейший звук, как загнанный в ловушку зверь. Той ночью у меня никак не получалось найти привычного успокоения в медитации, и чтобы помочь себе расслабиться, я решил заварить чаю. Вода закипела, я достал с полки свою любимую чашку, и в ту же секунду она с печальным тоненьким звуком треснула в моих ладонях и рассыпалась на части. Плохой знак. Я повернулся посмотреть на часы, и в этот же момент услышал, как открывается дверь в убежище. До меня донеслись звуки приглушенных голосов, затем шагов, расходящихся в разные стороны. Один из вошедших направился ко мне, двое других к своим комнатам. Я потянулся за веником и совком, когда услышал у себя за спиной шаги Леонардо. Даже если бы он был ранен, он не шел бы так медленно и неуверенно, словно самой поступью выдавая свое поражение. Я знал, что не хочу слышать то, что он мне скажет, но я смел в одну кучку осколки чашки, выпрямился, расправил плечи и обернулся. – Что произошло, Леонардо? – мой голос прозвучал более спокойно, чем я сам ожидал. Он минуту молчал, пытаясь найти нужные слова, чтобы рассказать мне, что Донателло похитили. Похитили… одного из моих младших сыновей, самого тихого из всех, отняли у нас… даже сейчас эти слова не укладываются у меня в голове. Все, что его братья нашли, это его разбитый телефон и сумку, разрезанную в нескольких местах каким-то острым оружием. Его сумка, уже зашитая и приведенная в порядок, с тех пор лежит в моей комнате и терпеливо ждет возвращения хозяина. Она лежит там уже пять дней, и за это время мы так и не продвинулись в поисках. Мы не знаем, где он и что с ним. Я чувствую горечь и боль, испытываемые моими сыновьями при мысли о нем. Леонардо винит во всем себя, я это вижу, когда он каждый вечер приходит ко мне сообщить о результатах их поисков, но пока вопросов все еще намного больше, чем ответов. Несколько раз я заставал его за тем, что он пытается вычислить, где может быть его брат, вместо того, чтобы отдыхать. Микеланджело замкнулся в себе с момента ссоры. Он словно утратил свое остроумие и чувство юмора. Я знаю, что он также винит себя в исчезновении Донателло, и что бы мы ему ни говорили, он, похоже, убежден, что это целиком и полностью его вина, что Донателло ушел из дома той ночью. На Рафаэля же, казалось, исчезновение его брата никак не повлияло. Он выглядел спокойным, немного более отстраненным, чем обычно, и он стал больше времени проводить в додзё. До сегодняшнего вечера мы не осознавали, насколько его потрясло похищение Донателло. И теперь, вместо того, чтобы разыскивать одного брата, Леонардо и Микеланджело ищут двоих. Никто из нас не мог вспомнить, видели ли мы Рафаэля большую часть дня, и, по словам мисс О’Нил и мистера Джонса, они тоже его сегодня не видели. Я бесчисленное множество раз пытался справиться с чудовищем, именуемым ярость Рафаэля, но каждый раз, когда я хочу ему помочь, он не подпускает меня к себе. Я понимаю, что то, что помогает одному, может не сработать с другим, но каждый раз, когда он отказывается от моей помощи, я все равно ощущаю горечь, как впервые. Однако раны моего сердца каждый раз после его отказа исцеляются, когда я вижу, как он идет к Донателло после разговора со мной. Даже если он чувствует, что не может говорить о том, что его беспокоит, одно присутствие Донателло рядом с ним, кажется, приносит ему успокоение, как в старом высказывании «Музыка смиряет дикого зверя». А теперь музыканта нет, и зверь вырвался на волю. Я опасаюсь, что Рафаэль взялся не за свое дело. Вскоре после того, как мы заметили его отсутствие, и я, и Леонардо пришли к одним и тем же выводам. Рафаэль ушел, потому что не хотел, чтобы пострадал кто-то из оставшихся у него братьев. Он встал на путь возмездия. Обычно меня не волнуют безопасность и благополучие того сброда, что наводняет улицы наверху, но сегодня вечером я от всего сердца им сочувствовал. Я желал им, чтобы они остались этой ночью дома, а не бродили по улицам, нарушая закон. Я знаю, что Рафаэль не остановится, пока не порвет в клочья всех и каждого, кто, по его мнению, мог захватить Донателло. Для него не имеют значения численный перевес на стороне противников, или препятствия, которые ему встретятся. Рафаэль сотворит все возможное, чтобы найти брата. Что изумляет меня в моем втором сыне, так это его непревзойденное упрямство. Он может быть в десять раз упрямее осла, когда речь идет о том, что кто-нибудь говорит ему, что можно делать, а чего нельзя. Хм? Мои глаза сами собой распахиваются, когда я выныриваю в мир живых быстрее, чем следовало бы. Я снова прикрываю глаза, пережидая волну головокружения, прежде чем медленно развернуть тело из позы лотоса, в которой я медитировал. Я старею. Мои суставы теперь хрустят и щелкают от малейшего движения. Скоро мне придется использовать эту проклятую трость все время, а не только в сырую погоду. Я успеваю добраться только до середины комнаты, когда открывается дверь, и в проеме я вижу двоих старших сыновей. Леонардо стоит чуть позади Рафаэля, с хмурым выражением лица держа руку на его плече. Я могу понять его состояние. Леонардо разрывается между тем, чтобы отругать Рафаэля за нарушение дисциплины и побег, и за то, что заставил их потратить впустую целую ночь, разыскивая его, когда они могли заниматься поисками Донателло, и тем, чтобы поддержать своего расстроенного младшего брата. Мне хватает одного мимолетного взгляда на опустошенное выражение лица Рафаэля и на его скованные движения, чтобы понять, что ему не удалось выяснить ничего нового о Донателло. Я чувствую в воздухе неприятный запах, такой я ощущал всего несколько раз за прошедшие годы и только тогда, когда Эйприл сбивала моих сыновей в кучу и гнала их проводить «весеннюю уборку». Я все еще пытаюсь ознакомиться со всеми обычаями и традициями людей, и это единственная из них, с которой я безоговорочно согласен. Если бы только я обладал такой же силой убеждения, как Эйприл, и смог подвигнуть моих сыновей убирать наше жилище чаще, чем раз в год… И все же, непонятно, откуда сейчас взялся этот запах, ведь сейчас не весна, дело близится к осени. Интересно знать… О, нет… Я на секунду прикрываю глаза, а Леонардо и Рафаэль входят в комнату и последний падает передо мной на колени. Где самый младший из моих сыновей? – Леонардо, – кроме того, мне будет легче разговаривать с Рафаэлем с глазу на глаз. Это ноша, от которой я хочу избавить Леонардо, и чем дольше, тем лучше. Подобное противоречие заставит пошатнуться и самого стойкого, даже если они уже совершали такое, чего не делал даже я. Сыновья обычно прислушиваются к моим словам, но я знаю, что сегодня Рафаэль пересек границу дозволенного мной. Леонардо как обычно терпеливо ждет моих распоряжений. Когда-нибудь он станет прекрасным предводителем клана. – Где Микеланджело? Несмотря на его юный возраст, я вижу на его лице следы страха, напряжения и усталости, которые заставляют его выглядеть старше лет на тридцать. – Он… уже ушел в комнату и ложится спать. Я вздыхаю. Очевидно, что Леонардо знает, что младший занят совсем не этим. Тот был так потрясен, когда обнаружилась пропажа еще и Рафаэля, что я опасался, что он просто упадет в обморок. – Иди к нему, Леонардо. Простой, но вместе с тем глубокий поклон, и он уходит. Теперь, когда мы одни, я могу приложить все силы, чтобы усмирить тот вулкан эмоций, который полыхает в моем вернувшемся сыне. Я опускаюсь на колени по другую сторону стола, наблюдая, как он ерзает и нервно перебирает пальцами, все так же не поднимая глаз в знак уважения ко мне и признания своей вины. Я не знаю, сколько мы так просидели, каждый в ожидании, чтобы другой начал разговор. Я надеялся, что Рафаэль по доброй воле признается в содеянном, но я понимаю, что ему стыдно. Он осознает, что не только опозорил меня и мое учение, но в первую очередь все то, за что он сам сражался. – Сколько? – мой голос звучит слишком громко, и я вижу, как сразу же напрягаются его плечи. Он понимает, что я знаю, что он сделал, но все еще надеется избежать того, что ему придется во всем сознаться. Я едва удерживаюсь, чтобы не покачать головой в раздражении. Подростки… – Семьдесят два… – его голос так тих, как будто он надеется, что чем тише он это произнесет, тем меньше я рассержусь на него. Непривычно видеть Рафаэля таким робким и смирным. Обычно он прячет свои эмоции за маской гнева и ненависти, но его сердце полно любви и преданности. Семьдесят два… Он в самом деле делает успехи, если смог сегодня одолеть в одиночку семьдесят два противника. Как же мне не хочется продолжать этот разговор… Если бы только эта ситуация была результатом его обычного… «снятия напряжения», как он сам это называет… – Скольких из них ты покалечил? Он нервно облизывает губы. – Двенадцать… Теперь мне нужно задать самый сложный вопрос из всех, какие я тебе когда-либо задавал, сын мой. Пожалуйста, будь сильным. Я прикрываю глаза и спрашиваю: – Скольких из них ты убил? Я слышу, как он резко втягивает воздух. Я был прав. Я так надеялся, что мои подозрения окажутся неверными, но… о, Рафаэль. – Ч-четверых… Его голос вздрагивает, и я знаю, что это только начало. Я открываю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Рафаэль яростно трет лицо тыльной стороной ладони. Но он все равно не может скрыть от меня свою боль. Она раздирает его на части. Он не должен нести еще и это бремя вдобавок к тому, что навалилось на него с потерей брата. Я медленно встаю, слыша, как мои суставы скрипят и один из них щелкает, и медленно обхожу маленький столик между нами. Я сделал все, что должен был сделать наставник, теперь я должен действовать, как отец. Я опускаюсь рядом с ним на колени и обнимаю его обеими руками. Отнять у кого-то жизнь очень трудно, тем более, когда это случается в первый раз, и я могу только представить себе, как сейчас чувствует себя Рафаэль. Он не только потерял своего брата и друга, но еще и убил четверых человек во время бесплодных поисков. Я не замечаю, сколько прошло времени с тех пор, как я его обнял. Я отмечаю течение времени только по тому, как постепенно намокает мой халат, а потом и мех под ним. Бедный мой сын… Я ласково глажу его по затылку, пытаясь успокоить. Как бы я хотел, чтобы ты поделился со мной своими переживаниями, но я знаю, что ты не расскажешь о них никому. Даже Донателло, если он попросит. Он осторожно пытается высвободиться из объятий, и я неохотно его отпускаю. Маска, скрывающая его чувства, снова на месте, хотя несколько трещин в ней все еще видны. Я устало улыбаюсь ему, когда он впервые за этот вечер смотрит мне в глаза. Он все еще потрясен тем, что сотворил сегодня в гневе, но сейчас я мало что могу для него сделать. Он первым отводит глаза и смотрит в сторону. – М-мне очень жаль, отец, – он глубоко вздыхает, словно пытаясь изгнать из себя боль. – Я опозорил вас и ваше учение, – он сдвигается немного назад и делает глубокий поклон, касаясь лбом пола. – Простите меня. Я возвращаю поклон, прежде чем подняться на ноги и снова обойти маленький столик. Теперь настало время вновь быть его наставником и наложить на него наказание, соразмерное его проступку. Он больше не смотрит мне в глаза, он сидит, низко опустив голову в знак покорности. Честно говоря, я не знаю, какое наказание можно считать подходящим, поскольку глубоко в душе я хотел бы быть с ним рядом, когда он сражался этой ночью. – Рафаэль, – он вздрагивает от тона моего голоса. – Я не сержусь на тебя за то, что ты сделал, потому что я бы тоже хотел быть там, разыскивая твоего брата. Однако, речь сейчас не о чувствах, а о чести и надежде. Я знаю, что ты и твои братья найдете Донателло, но пока ты позволяешь своим боли и страху вести тебя, ты лишь чинишь нам препятствия в достижении цели. Он еще ниже склоняет голову передо мной. Я закрываю глаза и считаю до десяти по-японски. Мне больно видеть своего самого открытого сына таким сломленным. Хотя у меня не получилось найти Донателло во время медитации, я солгу своему сыну, чтобы вернуть ему его искру жизни. – Рафаэль, не теряй надежды. Я ощутил присутствие твоего брата во время своей медитации. – Он смотрит на меня с такой надеждой, что я чувствую острую боль в груди. Не могу поверить, что я только что солгал ему. – И хотя я не смог до него дотянуться, я знаю, что он все еще жив. Он нервно облизывает губы и кивает. Тот сын, которого я знал, медленно выходит на свет из темного угла его сознания, где он сам себя спрятал. Он нерешительно смотрит на меня, и я знаю, чего он ждет. – А мое… наказание? – я слышу по его голосу, что он готов сделать все, что я от него потребую. Я снова опускаю веки, затем открываю глаза и тяжело смотрю на него. В самом деле, надо решить с наказанием. Убийство четверых невиновных, пусть и запятнавших себя другими преступлениями, это не то, на что я могу закрыть глаза. – Мне следовало бы запретить тебе участвовать в розысках Донателло, чтобы быть уверенным, что ты ни у кого больше не отнимешь жизнь. – он открывает рот, чтобы возразить, и я поднимаю руку, призывая его к молчанию. Если бы я назначил ему такое наказание, я уверен, он бы открыто воспротивился мне и ушел из дома, продолжив поиски в одиночку, а именно этого я и стараюсь избежать любой ценой. Я не хочу, чтобы еще один мой сын исчез без следа, как Донателло. – Однако, я так же сильно, как и ты, хочу вернуть твоего брата домой, поэтому тебе позволено продолжать поиски вместе с братьями. Пока Донателло не найден, я запрещаю тебе сражаться, если только жизнь твоя или твоих братьев не будет в опасности. Ты меня понял? Я вижу по его глазам, как бурлят в нем эмоции, но мы оба знаем, что наказание должно было быть гораздо более жестким. То, что я запретил ему вступать в бой, означает, что на починку тренировочного оборудования в додзё придется тратить гораздо больше времени. Мне надо позаботиться о том, чтобы научить Рафаэля самому чинить то, что он уничтожил – Да, сенсей. Я киваю и смотрю, как он выходит из комнаты. Прежде чем шагнуть через порог, он поворачивается ко мне и говорит: – Мне… очень стыдно за то, что я сделал, сенсей. Я больше никогда вас не опозорю так, как сегодня вечером. Я верну честь вашему имени. Он низко кланяется мне и уходит. У меня такое чувство, что когда Рафаэль выяснит, кто похитил Донателло, ему будет очень трудно сдержать свое обещание и не убить его. Я медленно закрываю глаза и погружаюсь в размышления о том, что я только что сделал. Так солгать своему сыну непростительно, но зато я дал ему надежду.