Единое целое

Я опускаю голову на мягкие подушки кресла, пока телеведущий все бубнит и бубнит монотонно, рассказывая о последних новостях спорта. В действительности мне нет ни малейшего дела до событий в спорте, как-то так получилось, что единственный из нас, кто серьезно уделяет им внимание, это Рафаэль, и то по большей части лишь затем, чтобы он мог разбираться в болтовне Кейси, и чтобы они могли вместе оскорблять команды, за которые не болеют. Серьезно, единственная причина, по которой хоть кто-то из нас стал бы смотреть какое-нибудь спортивное состязание, это проведение Олимпийских игр, или когда больше смотреть совсем нечего, ну или когда к нам в гости приходит Кейси и захватывает телевизор в свое пользование. К счастью, это случается нечасто, и обычно у нас выходит силой отобрать у него пульт, если становится совсем уж худо, но сейчас новости помогают создать фоновый шум в полной тишине убежища. Монотонная речь ведущего и спортивного комментатора позволяет мне сосредоточиться и поразмышлять, пока их голоса не превращаются в белый шум, смешивающийся со звуками, издаваемыми моей спящей семьей и лишь добавляющий обстановке умиротворения… Ну… если не учитывать храп Рафа. Он умиротворению не будет способствовать никогда. Я просто не могу перестать думать о Донателло и выражении его лица во время нашего с ним сражения. Он был так напуган, и в то же время так решительно настроен. С того самого момента, как Кейси нам позвонил и сказал, что Дон только что был у них в квартире, наш братишка постоянно в страхе бежал от нас за исключением пары коротких пауз, когда он был рядом со мной и Рафом. Потом он вел себя недоверчиво, осторожно, так же, как когда очнулся уже здесь, в убежище. Но сейчас, когда я вспоминаю и обдумываю случившееся за последние несколько часов, я понимаю, что под слоем страха и настороженности иногда можно было разглядеть нашего Дона. То, как он вступился за Кейси, даже не зная его. Сосредоточенное выражение его лица, когда он пытался понять, что именно Майки пытается объяснить ему знаками. Его реакция на Эйприл была практически такой же, как в самый первый раз, когда она впервые уделила свое внимание лишь ему, вскоре после того, как мы спасли ее. А то, как он использовал перец, чтобы отвлечь меня и успеть сбежать? Это типичный поступок Дона, пытающегося перехитрить более сильного противника. Нам всего лишь необходимо будет найти способ напомнить ему, кто он такой. Эйприл упомянула, что у большинства наркотических средств есть период распада, так что чем бы его ни накачали, постепенно действие препарата ослабнет. Я надеюсь. Нам просто придется проявить терпение, продемонстривать ему, что мы не представляем собой угрозы, и возможно, только возможно, если мы напомним ему о достаточно многом, он сам разберется, кто он на самом деле, и кем мы ему приходимся. А потом мы сможем вернуться к вопросу, кто вообще сотворил с ним такое. Звук очень тихий, но в покое ночного дома щелчок отпираемой двери в ванную похож на выстрел, и мне приходится приложить все усилия, чтобы не вскочить тут же со своего кресла. Плохая идея. Я же не хочу его напугать. Я не хочу, чтобы он снова в страхе спрятался в укрытие. Надо просто подождать. Надо быть терпеливым. Петли скрипят, когда круглая ручка поворачивается, и Дон приоткрывает дверь, оставляя крохотную щелочку, а затем замирает и ждет. Мне так сильно хочется кинуться к нему и вытащить его оттуда, но в словах мастера Сплинтера был смысл. Будет лучше, если Дон сам выйдет к нам, чем если мы попытаемся силой заставить его. Ожидание того, чтобы дверь раскрылась шире, становится пыткой, так что я концентрируюсь на дыхании и остаюсь неподвижным. Вдох и выдох, вдох и выдох. Мое терпение вознаграждено, и я не могу удержать расползающиеся в слабой улыбке губы, когда Донателло выглядывает из-за дверного косяка. Его взгляд автоматически притягивается к телевизору, как к единственному источнику света и движения в комнате, и он моментально застывает, заметив меня. Я продолжаю отсчитывать вдохи и выдохи и не шевелюсь, пока он рассматривает меня с той же самой настороженной неуверенностью, как во время нашей первой встречи на крыше. Спустя долгую секунду он отводит взгляд, быстро осматриваясь по сторонам от двери, а затем поднимая глаза наверх, на балкон над головой. Вероятно, он к этому моменту уже свыкся с мыслью, что на него постоянно кто-то напрыгивает сверху. И все же после еще одного быстрого сканирования местности, он наконец-то делает шаг вперед из ванной, и глупая улыбка на моем лице расцветает в полную силу. Вот теперь мы к чему-то придем. Дон слегка хмурится, наблюдая за мной. У меня такое ощущение, что сам по себе он так и не выпустит из пальцев ручку двери, и уже тем более не подойдет ко мне близко, так что я медленно выбираюсь из кресла. Я не спускаю с него глаз, если у него на лице появится хотя бы намек на испуг, я тут же остановлюсь, но сейчас мне на самом деле очень хочется просто обнять своего младшего братишку. Я… я скучал по нему. Он все еще выглядит настороженно и неуверенно, но не двигается с места, пока я неторопливо приближаюсь к нему. Когда я останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки от него, он напрягается и произносит: - Фда? Он имел в виду «что?» Я негромко смеюсь; учитывая ситуацию, меня бы не удивило, если бы он сказал именно это. Я беру его за руку и притягиваю к себе, обнимая бережно и готовясь отпустить в любой момент, если он только попытается высвободиться. Но он не пытается, лишь на мгновение замирает в моих руках, напряженный, как натянутая струна, а затем я чувствую, как его руки медленно обхватывают мой панцирь. Напряжение по большей части уходит из его тела, и он слегка прислоняется ко мне. Я чуть сильнее сжимаю руки и позволяю себе слегка прижаться виском к его голове, наслаждаясь этим кратким мигом. Кажется, Дону тоже это нравится, он опускает голову мне на плечо и поворачивается ко мне, утыкаясь лицом мне в шею. Совсем как он делает всегда, когда кто-то из нас его обнимает. Еще одно крохотное доказательство того, что он действительно помнит, кем был раньше… - Кзокега, Кереы, - внезапно бормочет он куда-то мне в ключицу. – Лри уда тиыкджедимра гйма рэвра. Его голос вызывает у меня очередную дурацкую улыбку, и я слегка касаюсь его виска своим. - Все будет хорошо, Дон. Все наладится. Я еще раз легонько сжимаю его в объятиях, прежде чем отпустить, хотя не могу удержаться, чтобы не провести одной рукой вниз до его кисти и сжать ее тоже, и лишь потом делаю шаг назад, предоставляя ему свободу передвижения. Нет смысла стоять так близко теперь, когда он чувствует себя почти спокойно в моем присутствии. Вечером, когда я уходил из комнаты Майки, который все еще пытался соскрести себя с пола, младшенький напомнил мне, что Дон так ничего и не поел, и велел мне дать ему что-нибудь, если будет такая возможность. Конечно, сейчас мы, кажется, можем общаться с Доном только знаками. Кому еще, кроме Майки, могла бы прийти в голову подобная идея. Так что я «спрашиваю» Дона, не голодный ли он, изображая, как будто достаю из руки орех и кладу его в рот. Хотя я чувствую себя крайне глупо, проделывая это, Дон меня понимает и согласно кивает. Как будто в подтверждение, у него бурчит в животе, и я едва успеваю остановить смех, стремящийся вырваться наружу, ограничиваясь лишь улыбкой, и качаю головой, направляясь на кухню. Дон идет прямо к шкафчикам в ту же минуту, как мы входим на кухню. Он что, действительно думает, что я собираюсь позволить ему готовить самому? Предложение было мое. Я беру его за локоть и усаживаю за стол. О, Дон на самом деле для нас не потерян. Я везде могу узнать этот сердитый взгляд. - Диги ри кдаед тмю лирю бадажед. Ю лабэ кзножедкю кол, - он пытается встать, и я подталкиваю его обратно, не давая подняться со стула, и поднимаю вверх руку с раскрытой ладонью, когда он снова смотрит на меня тем же раздраженным взглядом. Спустя еще секунду состязания в гляделки Дон сдается, слегка кивает и устраивается поудобнее на своем месте. Маленькая победа. Я рад, что Дон не обладает упрямством Рафа. В противном случае мы бы провели в подобном «споре» всю ночь. Я начинаю знакомый ритуал приготовления супа из консервов. Хорошо, что любимый суп Дона как раз тот, которого у нас всегда очень много в запасе на случай непредвиденных ситуаций. Куриная лапша «Кемпбеллс». Когда Донни был совсем маленьким, в половине случаев этот суп был единственным, что мастер Сплинтер мог заставить его съесть. Сомневаюсь, что Дон что-то пил в последние несколько часов, так что, поставив суп на плиту, я иду к холодильнику и достаю оттуда бутылку воды, отдавая ее брату. Он произносит что-то, что я не успеваю расслышать, откручивая крышку и начиная в сумасшедшем темпе заглатывать воду. Так не годится. Он себе навредит, если будет так торопливо глотать. Я обвиваю пальцы вокруг его руки и мягко оттягиваю бутылку прочь от него, несмотря на то, что он сопротивляется, пока я не отбираю бутылку окончательно. Мы сверлим друг друга рассерженными взглядами, причем в его глазах больше досады, но она, впрочем, быстро тает и заменяется интересом, с которым он изучает мое лицо. Я не уверен, что он понимает, чего я от него хочу, поэтому я показываю на часы (он смотрит на них, словно не веря своим глазам) и провожу пальцем по кругу сначала быстро, а затем гораздо медленнее. Я притворяюсь, будто «глотаю» воду из своей свободной руки, потом корчу гримасу, которую Майки, без сомнения, обозвал бы "тошноличиком", и показываю себе на горло и вниз. Это вроде того что единственный пришедший мне в голову способ, как показать знаками, что я имел в виду, и я отдаю бутылку обратно Дону, который выглядит еще более сконфуженным, чем прежде, и может, слегка обеспокоенным. Точно так же Дон не раз смотрел на нас в прошлом, если мы вели себя странно. Это просто еще одно доказательство, что наш Дон по-прежнему здесь. На этот раз он цедит воду медленно и осторожно, и я невольно улыбаюсь ему. По крайней мере, мои жесты не показались ему бессмысленными. Я отворачиваюсь к плите, чувствуя на себе взгляд, отслеживающий каждое мое передвижение по кухне, и начерпываю супа в тарелку. Затем ставлю тарелку перед ним, кладу ложку, и тут он, не вставая со стула, делает мне неглубокий поклон. М-да, вот этого я как-то не ожидал. Дон выглядит слегка растерянным, будто он сам толком не знает, что он сделал, или почему он это сделал. Я отшагиваю назад и кланяюсь ему в ответ в соответствии с традицией. Я снова улыбаюсь, видя, что теперь он принял задумчивый вид, на лбу появилась маленькая морщинка, которая обычно означает, что он пытается в чем-то разобраться. Должно быть, нелегко справиться со всем, что на него обрушилось, и о чем он практически не помнит, так что я поворачиваюсь к нему панцирем и притворяюсь, что занят хлопотами по кухне, давая ему время немного прийти в себя, и заодно заваривая себе чашку чая. Потратив на это как можно больше времени, я поворачиваюсь обратно к столу и сажусь рядом с Доном, ставя перед собой небольшую чашку с зеленым чаем. Дон все еще размешивает суп и дует на него, но я замечаю, как он поглядывает на мой чай. Наверное, мне стоит предложить чая и ему, но мой взгляд притягивает его перевязанное запястье. Похоже, он разорвал на полоски одно из наших старых полотенец, использовав их как временные эластичные бинты. Не может быть, чтобы ему было удобно с такой повязкой. Я осторожно прикасаюсь к его руке, двигаясь медленно и изо всех сил стараясь не показаться опасным. Он перестает есть суп и переводит взгляд на меня. Я не знаю точно, как показать это знаками, так что просто делаю беспомощный жест в сторону его руки и надеюсь, что он меня поймет. Он несмело кивает, прежде чем вернуться обратно к супу. Я как можно бережнее разворачиваю повязку, неторопливо распутывая все узлы, которыми он связал ткань, чтобы удержать ее на месте и обеспечить запястью хоть какую-то поддержку. Я не спешу, стараясь не потревожить его и не навредить еще больше. У меня еле получается сдержать сочувственную гримасу, когда его рука, наконец, появляется на свет. Кисть распухла, и я не слишком смыслю в медицине, но мне кажется, он раздробил себе костяшки пальцев и, возможно, у него трещина в запястье. Утром надо будет поговорить об этом с Рафом, будем надеяться, Дон позволит ему осмотреть его. Я укладываю его руку на полоски ткани и отправляюсь к холодильнику. Пакет льда, завернутый в салфетку, поможет снять отек, и как только тот хоть чуть-чуть спадет, у меня должно получиться наложить ему шину. Он издает негромкий вздох облегчения, когда я осторожно прикладываю лед к его кисти и запястью. А теперь снова ждать. Я неторопливо прихлебываю чай, Дон не спеша ест суп, на заднем плане тихонько тикают часы, и я позволяю себе слегка расслабиться. В последнее время у меня почти не получалось помедитировать, и сейчас это очень чувствуется. Внутри меня пружиной свернуто напряжение, вместо того, чтобы рассеяться наружу и уйти прочь. Будем надеяться, что теперь, когда мы вернули Дона, мне удастся до какой-то степени сосредоточиться и отпустить избыточный стресс, который пытается поглотить и обездвижить меня. Дон внезапно поднимает голову к потолку кухни, выдергивая меня из моих мыслей, и я выпрямляюсь на стуле. Я легонько притрагиваюсь к его руке. - Дон? – спрашиваю я, когда его внимание вновь оказывается привлечено ко мне. – Все хорошо? Он с секунду моргает, глядя на меня, а потом улыбается и показывает… большой палец? Этого я не ожидал. Дон отворачивается к тарелке с супом, словно ничего не произошло, а я приканчиваю остатки чая. Пусть неожиданно, но, по крайней мере, он, кажется «сказал» правду. Он выглядит в порядке. Я просто на всякий случай присмотрю за ним. Прошло уже достаточно много времени, так что опухоль на запястье уже должна была уйти. Я поднимаю пакет со льдом и снова осматриваю его руку. Кожа на костяшках пальцев надорвана, и они выглядят так, будто с них сняли несколько верхних слоев кожи. Их надо будет промыть, чтобы избежать возможной инфекции. Рафу определенно следует осмотреть рану позже, чтобы решить, действительно ли там перелом, но сейчас надо наложить шину. Она поможет, неважно, перелом там, или простое растяжение. Я встаю и направляюсь к дальней стороне гостиной, к двери, ведущей в лабораторию Дона. На полу справа от двери стоит старый потрепанный серый ящик из-под инструментов, думаю, это был один из самых первых наборов инструментов у брата. Теперь он служит хранилищем для маленькой повседневной аптечки, где собрано все необходимое для лечения средних размеров ссадин и несложных растяжений. На этом было сосредоточено несколько базовых курсов первой помощи, и Дон настаивал, чтобы мы каждые пару месяцев повторяли их в качестве меры предосторожности. Теперь я так рад, что он потратил время на то, чтобы чему-то нас обучить и заставить попрактиковаться. Когда я ставлю аптечку рядом с Доном и открываю ее, я впадаю в знакомый ритм, вспоминая, чему он нас учил. Сперва промыть и перевязать порезы и ссадины на костяшках. Дон выпрямляется и изучает содержимое аптечки, пока я роюсь в ней, выбирая шину нужного размера для его запястья, а затем использую эластичный бинт, закрепляя ее. Я протягиваю ему две таблетки ибупрофена и тянусь к его бутылке с водой, чтобы заново наполни… оп. Я застываю на месте, когда он протягивает ко мне руку. Я что, сделал что-то не… Дон показывает сначала на мою пустую чашку, а затем на себя. Чай? Он хочет чая? Я улыбаюсь и киваю ему. Чай? Дон почти никогда не пьет чай, и уж точно не ночью, но когда такое все же случается, он всегда выбирает зеленый с ромашкой, который так ему нравится. Вода вновь закипает буквально через пару секунд, пока я достаю еще одну чашку из шкафчика. Я и сам бы не отказался от второй чашечки, так что я отмеряю порцию заварки на двоих, прежде чем отнести готовый чай обратно к столу и снова сесть рядом с братом. Какое-то время мы просто сидим в уютном молчании, и мне почти кажется, что все вернулось на круги своя. Дон время от времени присоединялся ко мне за поздней чашечкой чая раньше, до того, как все это случилось, и тогда мы вели себя точно так же, как сейчас. Мы просто сидели рядом, наслаждаясь чаем в тишине и покое убежища. Черт, как бы мне хотелось, чтобы это было правдой, но я знаю, что все только начинается. Возможно, мы и вернули Дона домой, и, может, он сейчас и ведет себя чуть поспокойнее, но нам все равно потребуется время, чтобы завоевать его доверие, а затем нам надо будет найти способ помочь ему. Если он существует. Дон рядом со мной вздыхает, когда я, нахмурившись, смотрю в свою чашку. Мне нельзя так думать, пока мы не перепробовали все возможное, нет причин думать, что у нас не получится… - Кереы? – это первое сказанное им слово за все время, пока мы сидим за столом. Он тоже хмурится, глядя на свою чашку, и продолжает на своем странном не-языке. Наверное, лучшим описанием для его речи могло бы послужить слово «тарабарщина». – Ю… знащэ знаширею. По жки, фда ю роджанем. Дй е жки акдомрйи гйме дос тагнй СА лри, жй лри залабме, жпюме лирю с кигю, о жки, фда ю ктимом – уда знеферем жол сэфэ ризнеюдракдиы. Ю тови ро дигю розом. Ри тэлоя, фда лрабеи еп диц, саба жй кяго знебмощоме, жиме кигю дос ви. Я сосредоточенно вслушиваюсь в то, что он говорит, пытаясь вычленить хоть что-то, что может показаться знакомым. Конструкция предложений, спряжение глаголов, использование падежей, что угодно, что могло бы подсказать мне, о чем он говорит. Но у меня даже не получается уловить закономерность речи, она похожа на простой набор звуков без ритма и смысла. Он вздыхает с досадой. Вот это звучит очень знакомо. - Ю проя, фда дй ри зарелоищ ре кмажо еп даба, фда ю ксопом, раю тамвир гйм ксопод диги, фда лри афир вом, е тамврйл агнопал загмобатонед дигю. Он внезапно отталкивает назад стул и встает из-за стола. Куда он со… о. О. Я смотрю, как он встает на колени и делает низкий поклон. Совсем так же, как мы кланяемся мастеру Сплинтеру, когда просим за что-то прощения. Я не ожидал такого. - Кереы, знеле лая гмобатонракд по жки, фда жй тмю лирю ктимоме. Я встаю, двигаясь неловко и медленно, и опускаюсь на колени, чтобы принять его извинения. Не могу поверить, что он помнит это. Этому сенсей учил нас почти в самом начале, когда мы были совсем детьми. Если Дон помнит нечто, происходившее настолько давно, это должно быть хорошим знаком. Может быть, его разум не столько затерялся, сколько запутался в клубок, который просто нужно распутать. Он кланяется немного дольше, чем необходимо, прежде чем вновь подняться и усесться на пятках. На меня он не смотрит, решив вместо этого сосредоточиться на чем-то в пространстве где-то над моим плечом. Возможно, он как раз сейчас вспоминает что-то, заново переживает прошедшие события? Трудно сказать. Хотел бы я, чтобы его можно было спросить об этом, но не похоже, что все будет так просто. Я встаю и предлагаю ему руку. Кажется, он удивлен, но все же принимает ее, и я помогаю ему подняться на ноги. Интересно, а вот это он вспомнит? Я провожу по его голове, как будто ерошу волосы, как я делал с ним и Майки, когда мы были совсем маленькими. В те времена такое прикосновение для нас было все равно, что сейчас легкий удар по плечу. Он позволял выразить дух товарищества и братскую привязанность всего одним коротким движением. Часть меня желает не дать ему уснуть, чтобы увидеть, какие еще знакомые жесты появятся в его действиях, даже если сам он не будет знать, что они означают, но мне видно, насколько он устал. Он стоит на ногах, но его слегка клонит в одну сторону. Ему нужен сон. Я рукой показываю ему, чтобы он шел за мной, и направляюсь к дивану в гостиной. Возможно, ему было бы удобнее в его собственной комнате, но я даже знать не хочу, в какие неприятности он может влипнуть, если вдруг начнет копаться в своих вещах. Я перестал задумываться о том, что навалено у Дона в комнате, когда однажды застал его спящим головой на рабочем столе рядом с наполовину собранной бомбой. Черт его знает, почему он решил, будто собирать бомбу в полусонном состоянии такая уж хорошая идея, но так и было, и я помню, что в тот день он из комнаты не выходил… Совсем как когда мы были детьми, и я пытался заставить сонного Донни просто лечь в кровать и заснуть, я подталкиваю его так, чтобы он плюхнулся на диван, и укутываю его сложенным одеялом, которое мы заранее оставили тут как раз на такой случай. Я не могу удержаться и присаживаюсь на кофейный столик, глядя, как он возится, устраиваясь поудобнее, а затем удовлетворенно вздыхает и задремывает. Я смотрю, как он проваливается в сон глубже и глубже, и поневоле ощущаю прилив ярости и еще беспомощности. Мы виноваты в том, что он сбежал тогда из убежища, но это? Кому-то придется заплатить за то, что он сотворил с Доном, но как мне выяснить, что именно с случилось с моим братом, если он даже не может говорить? Мне необходимо сделать хоть что-то... Слова сами собой начинают срываться у меня с губ тихим полушепотом, так, чтобы не разбудить его. - Дон, тебе не за что передо мной извиняться. Если кто и должен приносить извинения, то это я. Это мы все. Мы виноваты в том, что ты тогда ушел из убежища, мы вынудили тебя пойти на свалку одному. Так что это мы подвели тебя, Донни, и за это я прошу прощения. В мой голос закрадываются гневные нотки, и я чувствую, как у меня невольно сужаются глаза. - И когда я удостоверюсь, что с тобой все в порядке, я найду того, кто сделал это с тобой, и он за все заплатит, - я легонько провожу рукой вниз по краю его щеки. - Я клянусь, он горько пожалеет о том, что вообще решил похитить тебя к тому времени, как я закончу с ним разбираться. Я обещаю. Я снова мягко обвожу его лицо, прежде чем вернуться в кресло и откинуться на мягкие подушки. Я устраиваюсь на ночь, готовясь присматривать за братом до рассвета. После всего, что произошло, самое меньшее, что я могу сделать, это присматривать за ним, и когда я пойму, что он в порядке, что он вернулся в норму, я отправлюсь искать ответы на свои вопросы. И начну я с беседы с Караи.