Когда два сердца бьются как одно

— Но... Я почувствовал, что скучаю по ней. — Не бойся, она всегда будет с тобой. Наверное, не такого единения я хотел ещё вчера. — Ведь сложнее всего примириться не с заклятым врагом, а с самим собой. И тебе это удалось. Если ты хочешь любить её, тебе придётся научиться любить себя. Впрочем, хватит с тебя. Мне пора уходить. — Подожди! А что будет со мной? — Ты вернёшься назад. — Один? Нет. Я не хочу. Нет смысла куда-то возвращаться одному. — Верни мне Юлю! Слышишь? Я не смогу без неё! — Это невозможно. Голос прозвучал равнодушно, но я уловил небольшое замешательство. Совсем-совсем крохотное. Но ведь это значит, что шанс всё же есть? — Забери у меня всё, что хочешь. Я готов на всё. Но только дай мне возможность быть рядом с ней, слышишь?! Молчание. — Эй! Ты где? Я висел в пустоте, окружённый чёрным безмолвием. — Вернись! Ответь хоть что-нибудь! Он что, оставил меня тут навсегда? Внезапно я ощутил странную тяжесть. Тело, служившее до этого лишь абстрактной границей для моего сознания, было теперь вполне осязаемо и тянуло меня вниз. В ушах нарастал гул. — ... Голос что-то невнятно пробормотал. Я был уже слишком далеко, чтобы разобрать его слова. Резкий рывок остановил падение, словно чья-то рука схватила меня сверху. Тело дёрнулось, будто через него прошёл электрический разряд, и всё пространство залил яркий тёплый свет. *** Золотистые лучи летнего солнца пронизывали пыльный воздух квартиры, упрямо пробиваясь сквозь грязное стекло. Свежий ветерок, с трудом протискиваясь в приоткрытую оконную створку, доносил до меня прохладный аромат свежескошенной травы. Под окном сыто урчала газонокосилка, изредка прерываемая усталыми голосами дворников. Сквозь красную пелену закрытых век я наблюдал, как край раскалённого добела диска заглядывает в окно. Мышцы противно ныли, требуя от меня немедленно пошевелиться. Я приоткрыл глаза и, приподнявшись на локте, принялся растирать одеревеневшую шею. Поток уличного воздуха принёс в себе бензиновый выхлоп, который тут же принялся орудовать у меня в носу, игриво щекочась своим едким ароматом. Мгновение — и серебристые пылинки испуганно шарахнулись в стороны, настигаемые переливчатым облачком распылённой слюны. Сон. Такой яркий, реалистичный, осязаемый — но всё-таки сон. И не было никогда этого волшебного лагеря. Девочек. Юли. Я прожил самую яркую неделю своей жизни, полную впечатлений и переживаний, скрючившись в неудобной позе на своём замусоленном диване. Солнце вспыхнуло как-то особенно ярко и вдруг раздвоилось, размылось, отдалилось, хрустальным блеском переливаясь в моих глазах. Я откинулся на продавленную спинку, пытаясь выловить из сознания все подробности моего пребывания в лагере до мельчайших крупиц. Пытаясь навсегда запечатлеть в памяти моменты, которых никогда не происходило. Пытаясь заглушить боль от потери тех людей, которых никогда не существовало в реальности. Боль от потери человека, который был частью меня. От того, что Юли никогда не будет рядом. — Зачем? Зачем ты так?! — я уже не сдерживал слёз. — Почему ты не оставил меня там? Сука, почему?! Отвечай!! Теряя контроль над своим разумом, я скатился с засаленного сиденья на холодный пол. Тянущая судорога принялась карабкаться вверх по моему телу, сжимая, раздавливая воспалённый клубок сознания, и, не выдержав боли, я начал царапать шершавый линолеум, раздирая горло протяжным воем. — Верни мне ейоооо! Слыыышишь?! Вернииии!! Что-то мягко, неуверенно потянуло меня вверх. Тормоша, успокаивая, пробиваясь сквозь чёрный туман отчаяния, до меня доносился тихий взволнованный голос. — Ну, ну же, вставай! Вставай, пожалуйста! Обломки мыслей, режущие моё больное сознание, постепенно замедляли свою разрушительную пляску. Отчаянный крик, рвавшийся из глубины души, постепенно сменялся тихими всхлипами искалеченного, опустошённого разума. Я прерывисто вздохнул и закашлялся от резкой боли — сухой воздух полоснул по воспалённому, опухшему от напряжения горлу. — Всё хорошо. Не плачь. Я с тобой. Я моргнул несколько раз, стряхивая с ресниц остатки тяжёлых капель, и повернул голову. Каштановые волосы, спутанные, небрежно разбросанные по плечам. Белая маечка; порванная лямка, осыпавшиеся края которой были стянуты крепким узлом на худеньком плече. Высокие острые скулы. Узкие губы, сжатые, побелевшие от напряжения. И пронзительно-жёлтые, широко раскрытые, тревожно изучающие меня глаза. Солнце коснулось её головы; заблестело, отражаясь от блестящих, гладких волос. Я прищурился, ослеплённый. Радостно засмеялся, увидев облегчение в её золотых глазах. Легко поднялся, подхватил её, закружил в безумном танце. Она всё так же молча смотрела на меня, смущённо, в недоумении, улыбаясь. — Юль... Юля. Не обманул. Вернул. Прижал её к себе, вдохнул сладковатый аромат её волос. — Слушай, что с тобой? — она аккуратно попыталась отстраниться. — Что случилось? — Ничего. Уже ничего, — шептал я, не разжимая объятий. — Всё хорошо. Мы всегда будем вместе. Я никуда больше не уйду. Никуда тебя не отпущу. Не брошу. Всё будет хорошо. Юля перестала сопротивляться и обняла меня в ответ. — Знаю, — тихо произнесла она, глядя мне в глаза. — Я всегда могу на тебя положиться. Ты самый-самый лучший, братик. Самый лучший кто? Свистящим, непослушным голосом я повторил свою мысль. Онемевшие руки разжались, отпуская Юлю из моих объятий. Она привстала на цыпочки и быстро чмокнула меня в щёку. — Самый лучший брат, — повторила она. Пространство вокруг куда-то исчезло, оставив меня в узком чёрном коридоре, по краям которого беспорядочно плавали мутные куски моей квартиры. В конце коридора ярко светилось загорелое, беспечно улыбающееся лицо моей сестры. Холодный пол зашевелился, колыхаясь в такт гнущимся ногам. Зернистая белая дымка постепенно начала вытеснять реальность, обволакивая разум и стирая все мысли. Серый потолок вынырнул из-за шумной ряби оглушённого сознания и начал стремительно опускаться, придавливая меня. Тёплая ладонь скользнула по щеке, оставляя горячий след, пробуждая меня от наваждения. Пустота в голове постепенно заполнялась несвязными обрывками мыслей. Пространство вновь обрело форму, а время восстановило ход. Я лежал на диване, скрюченный, сгорбленный. Юля, стоя рядом на коленях, судорожно тормошила меня. В её испуганных глазах стояли слёзы. — Ну же, очнись! Да что с тобой?! Я изо всех сил постарался улыбнуться, чтобы успокоить её. Дёрнулся было, пытаясь встать, но повалился обратно — голова кружилась. — Всё в порядке. Я просто... Голова что-то кружится. Наверное, встал слишком резко. — Лежи-лежи. Не вставай, хорошо? Я сейчас принесу тебе попить. Она вскочила, дёрнулась было в сторону кухни. Я едва успел схватить её за руку. — Стой! Нет, не надо! Скажи лучше... скажи, зачем он это сделал? Обернулась. Тревога на секунду уступила место недоумению в её взгляде. — Кто? Что сделал? Я всё ещё сжимал холодными пальцами руку своей сестры. — Он. Главный Семён. Ты же слышала, что он говорил? Подошла ближе. Аккуратно освободилась от моей руки и легонько провела по моим волосам. Маленькая ладонь на секунду задержалась у меня на лбу. — Тебе что-то приснилось? Кошмар? Она вообще не помнит, что произошло? - Подожди. Давай по порядку. Ты помнишь, когда мы впервые встретились? Помнишь, где это было? Неуверенно улыбнулась, по-прежнему глядя на меня с беспокойством. - Это, скорее, ты должен помнить. Ты же старше меня, тебе целых восемь лет тогда было. Крупные капли горячего пота прочертили извилистые дорожки на моей шее. - Когда "тогда"? Может, я опять сплю? Может, и не просыпался вовсе? - Когда я родилась. Слушай, давай я папе позвоню, а? Ты как себя чувствуешь? Опять этот беспокойный взгляд. - Подожди. Нет-нет, не надо. Я сам позвоню, потом. Ответь только на один вопрос... Даже если это сон... Даже при таком издевательском повороте зловредной судьбы, именующей себя главным Семёном... Даже так — я не хочу просыпаться. Но, может, есть шанс? Может, она помнит? Жёлтые глаза смотрели на меня с наивной сестринской заботой, ожидая моего вопроса. - Слушай, я забыл, мы в детский лагерь когда-нибудь ездили? Её рука вновь скользнула по моей голове, успокаивающе разглаживая складки на напряжённом лбу. - Тебе лагерь приснился, да? Мне тоже что-то такое снилось, совсем недавно. Будто мы совсем маленькие, и папа с мамой нас отправили в «Артек». Или «Орлёнок», не помню. А мы приехали в какой-то заброшенный полупустой лагерь и... Чушь, в общем, какая-то. А тебе что приснилось? Она так и не ответила на вопрос. Или ответила? Может, здесь был какой-то намёк? — Да, мне... Мне тоже что-то такое приснилось. Я уже не помню, что именно. Наверное, какое-то неприятное воспоминание из того лагеря, куда я ездил. Она распрямилась. Тряхнула головой, откидывая спадающие ей на лицо волосы. Они беспокойно всколыхнулись, растекаясь по спине густой волной. — Да не ездил ты никуда. И я не ездила. Там же куча людей, всякие мероприятия, соревнования, — она вновь склонилась надо мной и, положив руки на плечи, легонько прижала меня к дивану. — Вот что, лежи здесь, а я пойду и приготовлю тебе что-нибудь, хорошо? Нужно как следует поесть, тогда почувствуешь себя лучше. Только не вставай, пожалуйста, лежи. Лежи! Я не хочу, чтобы ты опять упал. Растрёпанная лямка сползла с её загорелого плеча. Юля поспешно вернула её на место и, одёрнув майку, выбежала в коридор. Через минуту с кухни послышался тихий звон посуды. Я закрыл глаза. Полуденная духота медленно заполняла комнату, покрывая тело липкой испариной. Запах моего тела привлёк дремавшего на потолке комара, и теперь голодное насекомое терпеливо нарезало вокруг меня круги, усыпляя бдительность. Моя просьба не осталась незамеченной. Тот голос вернул мне Юлю. Вот только расплата была чудовищно несправедливой. Сестра. Как он это сделал? Я всегда был единственным ребёнком в семье. Неужели можно вот так, за мгновение, поменять ход событий и переписать всю историю? Встроить посторонний элемент в собранную мозаику человеческих отношений? Я с ужасом понял, что у меня в голове начинают всплывать какие-то воспоминания. Вот счастливая мама, бледная, с чёрными кругами вокруг глаз, держит на руках розовый свёрток. Торт с тремя тонкими свечами, вокруг которого бегает пухлощёкая малявка. А вот мы с папой орудуем вёслами, направляя к берегу старую лодку. Сидящая рядом со мной девчонка обмахивает нас большим листом свежего лопуха, а потом, уже на берегу, старательно растирает мою онемевшую спину, щуря жёлтые глаза под розовым теплом закатного солнца. Что это? Ложные воспоминания? Или частичная амнезия? Как я мог забыть о том, что у меня есть сестра? А может, я просто сошёл с ума? Перед глазами замелькали крупные чёрные точки, похожие на гладкие бусинки. Душный, спёртый воздух действовал на меня не лучшим образом. С кухни доносилось тихое шкворчание, сопровождаемое сочным мясным ароматом. Напрягшись — пресс прострелила острая боль, как будто я вчера весь день провёл в спортзале, — я поднялся с дивана и осторожно пошёл, слегка покачиваясь и хватаясь за стенку, привлекаемый аппетитным запахом. Юля стояла у плиты и сосредоточенно смотрела на тонкий пласт мяса, шипящий на сковородке. Услышав мои неуверенные шаги, она обернулась и, бросив замасленную лопатку, подбежала ко мне. — Ну ты чего? Я же говорила, чтобы не вставал. Садись быстрее. Несмотря на моё слабое сопротивление, она подхватила меня под руку и, доведя до стола, покрытого чистой клеёнкой, выдвинула из-под него стул. Стул коротко скрипнул, принимая на себя мой вес. Юля вновь прикоснулась к моему лбу. — Ну как, уже получше? Голова кружится? Давай всё-таки к врачу сегодня сходим, а то вдруг... ой! Мясо, злорадно зашипев, испустило тонкую струйку вонючего дыма. Юля кинулась обратно к плите. — Подгорело! Какая я безрукая! Прости, пожалуйста! — огорчённо взглянув на меня, она принялась отдирать прилипший к сковороде кусок. Освободившись, мясо принялось ползать по жирному дну, убегая от блестящей лопатки. Юля гоняла кусок по сковородке, раз за разом прижимая его к стенке, но каждый раз мясу удавалось ускользнуть. Наконец, разозлившись на непокорную котлету, она схватила сковородку и наклонила её над тарелкой, на которой уже ждал своей участи жёлтый омлет. Недовольно шурша, горелый кусок вывалился прямо на своего собрата по несчастью. — Вот так, — обозначая свою победу, она кинула на поверженное мясо веточку тимьяна и, щедро смазав его вязким золотистым соусом, поставила тарелку передо мной. — Сейчас ещё вафли вчерашние разогрею. Я вяло поковырял котлету. Слегка подгоревшая корочка, блестя и источая медовый аромат, сочно захрустела под напором вилки. Лежащий рядом душистый омлет весело сверкал крохотными жёлтыми капельками масла, украшавшими его шероховатую поверхность. Но, несмотря на свой идеальный внешний вид, еда не вызвала у меня никаких эмоций. Юля засунула тарелку с вафлями в микроволновку и теперь, стоя около мерно гудящего ящика, с беспокойством наблюдала за моей реакцией. Не желая ещё больше расстраивать её, я отодрал от мяса большой кусок и, запихнув его в рот, принялся энергично жевать. — А ты себе что-нибудь приготовила? Она махнула рукой и, положив на стол тарелку с вафлями, устроилась на стуле напротив меня. — Потом перехвачу пару бутербродов. Или вот вафлю съем, — она обмакнула поджаристый ломтик в варенье и отправила в рот. Омлет с мясом постепенно, кусочек за кусочком, уменьшались в размерах. Юля звонко болтала о чём-то, изредка отщипывая от вафель маленькие клочки. Я слушал её вполуха. Из головы никак не лез этот странный сон. Сон? Я поймал себя на мысли, что и сам начинаю считать всё произошедшее просто необычным сном. Сном, после которого ещё долго чувствуешь себя не в своей тарелке, ежеминутно проверяя реальность происходящего. Но почему тогда мне отшибло память? Почему когда я думаю о Юле как о сестре, в голове всплывают только мутные, нечёткие образы? Юля толкнула меня под столом босой ногой. — Ну ты чего? Не слушаешь совсем... — А? Да, нет, прости, — я очнулся от размышлений. — Задумался как-то. — Опять свой сон вспоминаешь? — она будто читала мои мысли. — Ну расскажи! Ведь наверняка уже вспомнил. — Мы были в каком-то лагере, — осторожно начал я. — Пионерском. А потом что-то произошло, и я тебя потерял. То есть совсем потерял. Понимаешь? Навсегда. — Я что, умерла? — она улыбнулась и, встав из-за стола и вскинув руки, изогнулась, с наслаждением потягиваясь. — Ну ладно тебе. Это всего лишь сон. — Реалистичный сон, понимаешь? Это всё как будто наяву произошло. Я до сих пор не понимаю, проснулся или нет. Неслышно ступая по холодному кафелю, Юля обошла стул, на котором я сидел, и, наклонившись, обняла меня. — Ну вот же я. Чувствуешь? Живая, вроде. Реальная. И никуда я от тебя не уйду. Её волосы щекотали мою шею. — Помнишь, как я заблудилась в пещере? — она шумно вздохнула. — Я тогда тоже решила, что никогда больше не увижу ни папу, ни маму, ни тебя. А потом ты меня спас. Вот и я никогда-никогда тебя не брошу и всегда приду на помощь. В пещере? Вопрос едва не сорвался у меня с языка, но я вовремя закрыл рот. Нет, не стоит спрашивать вот так, напрямую — она опять забеспокоится. — Как тебя вообще угораздило тогда заблудиться? Юля снова села на стул, поджав под себя левую ногу, и захватила губами прядь своих длинных волос. Её взгляд слегка затуманился. — Я уже и не помню. Скучно стало, наверное. Маленькая же тогда была, глупая. Да, точно, вы с папой стали ставить палатку, мама тоже чем-то занялась, а мне делать было нечего, вот я и пошла приключений искать. — А что за пещера была? — Да может и не пещера. Может, бункер какой, — она фыркнула, отплёвываясь от застрявших во рту волос, перевела взгляд на меня и усмехнулась. — Это ты мне лучше расскажи. Ты-то должен помнить. Попался. Надо выкручиваться. — Да я... Я тоже как-то уже не помню. Может пещера, а может шахта. Да, вроде бы шахта заброшенная. — Шахта? — Юля закусила губу и прищурилась. — Возможно. Что-то такое припоминаю. — Что же ты тогда чувствовала? — я осторожно прощупывал почву в поисках зацепок, связывающих сон с реальностью. — Кажется, ты никогда мне об этом не говорила. — Говорила, конечно, — и она тут же принялась сбивчиво рассказывать вновь: — Уж не знаю, как папа с мамой меня проморгали. Я ведь довольно далеко от нашей полянки ушла. Смотрю - холм небольшой, а в нём дырка. Ну как я могла пройти мимо? Сперва даже не поняла, куда попала. А потом, когда в кромешной тьме очутилась, вот тогда мне страшно и стало. И тихо так, только вода где-то капает. Юля поёжилась. — Навсегда запомнила этот звук. И не помню уже, с какой стороны пришла и куда идти, чтобы выбраться. Потыкалась по сторонам - везде стены, склизкие такие. Сейчас вот думаю - хорошо ещё, что в яму какую не свалилась. Потом наткнулась на камень большой, забралась на него и стала ждать. Даже не плакала, просто спокойно ждала, хотя понимала, что мне конец. Она внимательно посмотрела на меня. — Знаешь, так странно — сидеть и ждать своей смерти, когда тебе только-только исполнилось восемь. Время так меееедленно тянется, и темнота со всех сторон обступает. Закрываешь глаза - и ничего не меняется, вообще. А потом белые пятна перед глазами начинают плавать. Поэтому я сначала даже внимания не обратила, когда в просвете твой фонарик замелькал. Ну а дальше ты и сам всё знаешь. Юля только что пересказала, с некоторыми дополнениями, историю нашей первой встречи в моём сне. Это запутывало ещё сильнее. Сон? Не сон? Она улыбнулась и завершила рассказ: — Вот с тех пор я точно знаю, что ты меня никогда не бросишь и всегда придёшь на помощь. И плевать я хотела на всякие дурацкие сны. Последний кусочек вафли отправился мне в рот. Юля спрыгнула со стула и потянулась к грязным тарелкам. — Ну вот, теперь тебе должно быть получше, правда? Мясо не совсем подошвой получилось? Ой, подожди, у тебя тут... Она схватила со стола салфетку и приблизилась вплотную к моему лицу. Её смешливые жёлтые глаза на мгновение встретились с моим растерянным взглядом. — Варенье... Тёплый ветерок её дыхания обдул моё лицо. Тонкие пальцы осторожно коснулись моей щеки. Юля аккуратно провела салфеткой по уголку моего рта. — Вот так. Она собрала грязную посуду со стола и, плеснув на тарелки водой, принялась быстро орудовать губкой. Я молча смотрел на её ловкие движения, всё ещё переваривая ту историю, что услышал пару минут назад. *** Вернувшись в комнату, я остановился в дверном проёме и обвёл помещение взглядом, стараясь подметить странные или необычные изменения в обстановке. Телефон, обычно пылившийся на полу, теперь стоял на полке в окружении потрёпанных, выцветших книжных корешков, а монитор перебрался в другой угол стола, но в целом комната выглядела такой же, какой я её всегда помнил. Хотя нет, стоп. Взгляд зацепился за странные маленькие фигурки, стоявшие на столе. Подойдя ближе, я взял одну из фигурок в руки и только тогда понял, что это миниатюрный домик, склеенный из обычных спичек. Маленькие окошки с идеально ровными краями были затянуты кусочками прозрачного пластика и обрамлены необычным узором, напоминающим резные наличники, а к дверному проёму вело крошечное крыльцо. Полюбовавшись, я осторожно поставил домик на место и посмотрел на другие модельки. Здесь была и небольшая двуглавая церквушка, и широкая ветряная мельница, и двухэтажная усадьба с узорчатыми балконами. На кухне стих шум воды — Юля закончила мыть посуду. Сообразив, что сейчас она выйдет в коридор и увидит меня, застывшего столбом, я плюхнулся на стул и привычным, отработанным движением включил компьютер. Надо посмотреть, как изменился мир за то время, пока я спал. Если Интернет работает и существует, конечно. Системный блок загудел, выдув из себя облачко серой пыли. Я взял карандаш, лежащий рядом с клавиатурой, и принялся рассеянно вычерчивать на клочке бумаги замысловатые каракули, ожидая загрузки. Монитор мигнул, отрисовывая картинку рабочего стола, и в этот же момент сзади раздался звенящий голос: — Ну неужели ты хочешь пропустить такой день? Юля неслышно подошла сзади и теперь стояла позади меня, глядя на залитое светом окно. — Смотри, какая погода хорошая! Пойдём лучше погуляем, чего дома киснуть? Она потянула меня за руку, вытаскивая из кресла. — Давай-давай. Тебе надо размяться, проветриться. Мы когда вообще последний раз из дома выходили? Идти сейчас на улицу мне хотелось меньше всего. Я до сих пор не понимал, где нахожусь, и что со мной происходит. Мне нужно было сесть и всё обдумать, во всём разобраться. Но Юля, похоже, была настроена решительно, а ссориться с ней мне хотелось меньше всего. Увидев, что я поднимаюсь, Юля разжала пальцы, освобождая моё запястье. — Я сейчас, оденусь только, — она убежала в соседнюю комнату и прикрыла за собой дверь. Я быстро опустился обратно в кресло. У меня есть примерно пять минут, чтобы проверить, сошёл ли я с ума. Яндекс. Гугл. Википедия. Ычан. СССР развалился в начале девяностых. 11 сентября. Норд-ост. Медведев — президент. Быстрая пробежка по Интернету показала, что все люди, все вещи и события, о которых я знал, действительно происходили и существовали в этой реальности. Мои воспоминания не были плодом моего воображения. Но почему тогда моя память никак не реагирует на слово «сестра»? Почему единственное моё яркое воспоминание о Юле — этот злосчастный сон? Что-то маленькое и твёрдое врезалось в плечо. Я вздрогнул от неожиданности. — Ну чего ты уселся опять? Даже не переоделся ещё. Юля возмущённо смотрела на меня, всё ещё держа сжатый кулак на весу. Её белую маечку сменила светло-зелёная футболка, а бёдра прикрывали шорты-бермуды из светлой джинсы. — Давай-давай, пошли, — она крутанула кресло и принялась вытряхивать меня из него. *** Летнее солнце, казавшееся из окна квартиры злым и безжалостным, осторожно касалось участков моей бледной кожи, которые не были прикрыты футболкой. Тёплый ветер запускал свои невесомые пальцы в мои спутанные волосы, игриво щекоча ими шею. Рядом, разбрызгивая вокруг себя облачка воды, плескался фонтан, а чуть вдалеке, заглушая шум движущихся каруселей, звенели восторженные детские голоса. Мы сидели на лавочке, наблюдая за разношёрстной толпой. Даже здесь, в парке, все куда-то спешили, не обращая никакого внимания ни на нас, ни друг на друга. Мимо, таща за руку толстого зарёванного ребёнка, прошла жирная тётка с белым лицом, по которому расползались красные островки псориаза. Парень отчаянно упирался и, тыча пальцем за спину своей мамаше, орал что-то про чёртово колесо. — А ну прекрати сейчас же! Слышал, что тебе дядя сказал? Не работает твоё колесо сегодня. Заткнись, я тебе сказала! Вот расскажу отцу сегодня, как ты себя вёл, ох он тебя выпорет, кретин. Ох выпорет! Она отвесила сыну тяжёлый подзатыльник своей пухлой рукой. Складки жира на руке мамаши и шее сыночка закачались в унисон друг другу. — Дядя, наверное, побоялся, что колесо рухнет от таких клиентов, — шепнула Юля мне на ухо и, выудив из маленького пакетика очередную ягодку, сунула мне её под нос. — Ну давай, съешь ещё одну. Ну пожалуйста! Я нехотя разжал губы, и сморщенная вишенка тут же оказалась у меня во рту. — Тебе надо подкрепиться. Как себя чувствуешь? Ты какой-то бледный, точно всё в порядке? Она опять запустила руку в пакетик с сухофруктами. — Знаешь, я так испугалась сегодня утром. У тебя были такие глаза... - Какие? Она помялась, подбирая слово. - Чужие. - И ты подумала, что я могу что-то с тобой сделать? — я осторожно взглянул на Юлю, боясь увидеть выражение страха или опасения на её лице. - Глупый! Она сердито уставилась на меня и легонько хлопнула ладошкой по моей груди. - Я за тебя испугалась. Вдруг с тобой что-то случилось. Да ещё вопросы эти дурацкие начал задавать... Протянув руку, Юля запихнула мне в рот сочную курагу и, отложив пакетик со сладостями, принялась теребить в руке прядь своих волос. — Это ведь не из-за того случая на озере? — не глядя на меня спросила она и тут же воскликнула с виноватой ноткой в голосе: — Прости! Я знаю, что это была глупая шутка. Но я не думала, что ты так испугаешься! Я понятия не имел, о чём она говорит, но всё равно замотал головой, желая её успокоить. Юля повеселела. — Всё равно, извини! Я не должна была так делать. Я же знаю, как ты меня любишь. И я тебя тоже очень-очень люблю. Она повернулась и, обняв меня, уткнулась в моё плечо. Пакетик соскользнул с её колена и полетел вниз, рассыпая по земле своё содержимое. Я осторожно обнял её в ответ. Моя ладонь ощутила тепло её гибкого тела, скрытого под тоненькой футболкой. — Как же хорошо, что у меня есть ты, — пробормотала Юля. — Ты для меня как второй папа. Но тебе можно показывать настоящий дневник. Она подняла на меня озорные глаза и, улыбнувшись, вскочила со скамейки. — Давай на карусели прокатимся, а? Зря что ли в парк пришли? Пошли! — она потянула меня за руку. Я последовал за ней, перебирая ногами на автомате. Слова Юли натолкнули меня на мысль, которая раньше почему-то в голову не приходила. Папа! Ну конечно! Родители — вот кто сможет прояснить для меня ситуацию. Если они подтвердят, что Юля и вправду моя сестра — придётся задуматься о своём психическом здоровье. Но если они сами удивятся, увидев её рядом со мной — значит, сон не был сном, и тот голос действительно исполнил мою просьбу. — Смотри, какая крутотень! Давай покатаемся! Её восхищённый голос вывел меня из раздумий. Юля стояла перед низеньким радужным заграждением и заворожённо смотрела на большое, бешено вращающееся колесо. Ось вращения постоянно изменяла угол наклона, создавая впечатление невидимой руки, как следует замахивающейся перед тем, как отправить сплюснутый диск в свободный полёт. Изнутри адской машины раздавались приглушённые крики. Наверное, на моём лице проступила богатая гамма чувств, потому что Юля хихикнула. — Что, струсил, да? — она прищурилась и скрестила руки на груди. Колесо замедлило ход. Я обречённо смотрел, как из него вываливаются люди с землистыми лицами, понимая, что скоро окажусь на их месте. — Знаешь, лучше не надо. Я же поел недавно, ещё случится что-нибудь, — я всё же предпринял слабую попытку отвертеться. Она на секунду задумалась, представляя себе последствия, а потом восторженно улыбнулась. — Так здорово же. Такие штуки как раз для этого и созданы. Придём домой — я ещё чего-нибудь приготовлю, не волнуйся, — она принялась толкать меня в спину, направляя к будке билетёра. Угрюмый седой мужик, приняв мятые бумажки из моих рук, нажал на неприметную серую кнопку на своём обшарпанном столе. Турникет, охраняющий вход в колесо смерти, ощерился рядом зелёных стрелок, будто приказывая мне войти внутрь. Под напором Юли я, потеряв всякую надежду на спасение, прошёл сквозь вращающуюся треногу и оказался на арене. На полу, обшитом стальными листами, то тут, то там виднелись подозрительные жёлто-зелёные пятна. Тяжёлая рама опустилась на плечи, надёжно прижимая меня к продавленной поролоновой спинке, обитой коричневым дерматином. Я расставил ноги, упираясь в шершавый пол, и приготовился провести следующие три минуты в аду. Колесо медленно начало движение. Немногочисленные посетители аттракциона весело переговаривались друг с другом. Прямо напротив меня, задавленный прижимным блоком, болтался толстый парень в широких шортах и длинной растянутой футболке. Судя по выражению его красного, потного лица, он тоже жалел о том, что попал сюда. Аттракцион медленно набирал ход. Разговоры постепенно затихали, и теперь сквозь тишину прорывался скрип несмазанной оси колеса. Я вжался в спинку, чувствуя, как в горле появляется противный вязкий комок с привкусом яичницы. Зачем только я на это согласился? Юля бы не обиделась, откажись я от этой затеи. А хоть даже и обиделась бы... Оххх. Разогнавшись до предела, колесо изменило наклон. Теперь мы болтались в этой огромной центрифуге, то падая в невесомости, то взлетая обратно. Плотный воздух вжимал меня в стену, обжигая лицо и царапая глаза. Скосив вбок замутнённые глаза, я взглянул на свою новоприобретённую сестру. Юля, прикрыв глаза и приоткрыв рот, блаженно улыбалась. Каштановые волосы облепляли её лицо, полностью закрывая его левую часть. Толстый парень напротив меня выглядел не лучшим образом. Кажется, его мутило. Глядя на его перекошенное лицо, я почувствовал, как где-то в желудке зарождается жгучая волна. Хрясь! Колесо изменило наклон. По пищеводу, распирая его и мешая дышать, начала подниматься кислая масса. Хрясь! Теперь мы вертелись в колесе, наклонённом почти вертикально. Я встретился глазами с толстым парнем. В его взгляде читался ужас. Кажется, он испытывал те же чувства, что и я. Хрясь! Хрясь! Хрясь! Теперь колесо вращалось сразу в двух плоскостях. Во рту появилась горькая жидкость. Дыхание спёрло. Уши заложило и откуда-то издалека, будто через толстый слой ваты, я услышал кашляющие, булькающие звуки, оттеняемые звонким смехом. Заскрипев, колесо замедлило ход. Я болтался на подгибающихся ногах, скрючившись в капкане стальной рамы безопасности. Глаза застилали слёзы, во рту поселился кислый привкус полупереваренного мяса. Прижимной блок ослабил хватку, отпуская меня на волю. Голова кружилась, в застланных слезами глазах всё плыло. В расплывчатой картинке я разглядел людей, забрызганных чем-то оранжевым. Оранжевые потёки медленно сползали по потрескавшимся спинкам пустых кресел, собираясь в отвратительные лужицы на ржавом полу. Цепкая рука обхватила меня за талию. Всё ещё смеясь, Юля потащила меня к выходу. — Вот это здорово было! И нас почти не зацепило! — воскликнула она, сверкая горящими глазами. — Ты видел, как он струганул? Не хуже того фонтана в парке. Я привалился к невысокому зелёному забору, за которым величаво колыхался огромный жёлтый батут. — Ты сейчас о чём вообще? — Ну как же? Ты что, не видел? Напротив нас какой-то жирдяй сидел. Щедро так всех полил, никого не пропустил. Наверное, прямиком из Макдональдса сюда припёрся. Свежий порыв ветра охладил моё лицо. Я открыл глаза и мой взгляд натолкнулся на того самого парня, которого я посчитал собратом по несчастью. На его светлой футболке подсыхало огромное оранжевое пятно. Рядом, причитая, суетилась немолодая женщина, старательно очищая сморщенное, покрасневшее лицо парня от налипших ошмётков. — Понял? Вот что бывает, когда питаешься в придорожных рыгаловках, — Юля ткнула меня в спину и засмеялась. — Но тебе такое не грозит, пока я рядом. *** Сиреневые сумерки плавно опускались на освещённую оранжевыми фонарями набережную. Тихий шум спокойной реки сглаживал звонкие голоса детей, бегавших рядом с неспешно прогуливающимися родителями. Мы провели целый день, гуляя по летнему городу. Солнце слегка опалило мою шею, и теперь сгоревшая кожа напоминала о себе слабым зудом, но я не обращал на это внимания. Впервые за много лет я чувствовал себя обычным человеком, обнаружив, что могу получать удовольствие от катания на каруселях или от неуклюжих попыток прокатиться на роликах. Юля скользила по земле, словно и не двигая ногами вовсе; я же не мог проехать и пяти метров без того, чтобы не упасть или хотя бы не пошатнуться, но всё равно упорно следовал за развевающейся на ветру зелёной футболкой, по которой струились блестящие волны тёмных волос, спотыкаясь, поскальзываясь и размахивая руками, не беспокоясь о том, что обо мне могут подумать окружающие, будто мне снова было двенадцать лет. — Ну ты опять меня не слушаешь, — Юля возмущённо хлопнула руками, заставив меня вздрогнуть. — Алло, гараж, вернись на Землю, кобылу запрягли! Я открыл рот, собираясь заверить её, что не пропустил ни единого слова, но тут проходивший мимо парень развернулся и резко хлопнул Юлю по попе. Его рука на мгновение задержалась, сжимая упругое тело под тонкой джинсовой тканью шорт. — Такая киса — и без присмотра, — он едва ворочал заплетающимся языком. — Бросай этого дрища, пойдём со мной, кроха, я тебе покажу небо в алмазах. Юля резко развернулась и со всей силы ударила его по руке. — Отвали, понял? — А то что? — он заржал. — А то будет плохо. Думаешь, сможешь завалить нас двоих? — А чё это сразу двоих? Твой дрыщуган без тебя не справится что ли? Давай, пацан, защити свою цыпу. Один на один, всё по чесноку. Гопник посмотрел на меня неожиданно трезвым взглядом. Его рука медленно, словно крадучись, скользнула в карман затёртых джинсов. Блёклые глаза, обрамлённые редкими белёсыми ресницами, с насмешливым вызовом зашарили по моему лицу. Я попытался что-то сказать, но прилипший к нёбу шершавый язык не желал меня слушаться. Из пересохшего рта вырвалось лишь короткое мычание. Тонкие синюшные губы хулигана растянулись в торжествующей улыбке. Он сделал было шаг в сторону Юли, протягивая к ней руку, но она быстро перехватила похотливую лапу и со всей силы пнула гопника в голень. — Сссука. Согнувшись, припав на колено, отморозок схватился за ногу и зашипел. — Бежим! Юля схватила меня за руку и потащила по лестнице, ведущей с набережной на улицу. Я зашаркал ногами, стараясь поспеть за ней, но на самом верху всё же обернулся и посмотрел вниз. Гопник всё ещё сидел на мостовой, держась за ушибленное место, и злобно смотрел нам вслед. Пробежав по освещённой, наводнённой людьми улице, мы остановились лишь у светофора, показывающего красный сигнал. Я постоянно оборачивался, проверяя, нет ли за нами погони. Но всё было чисто. Отдышавшись, Юля вновь принялась как ни в чём не бывало рассказывать мне про старое кладбище недалеко отсюда, на котором, как она читала, ночью ходят странные тени. Я кивал и вяло поддакивал, но никак не мог сконцентрироваться на её словах. Мысли плавали совсем в другом измерении, постоянно перескакивая и играя в чехарду. Хоть я и старался делать вид, что ничего не произошло, изнутри меня грызло чувство жгучей обиды. И чем больше я думал о произошедшем, чем больше деталей этой встречи всплывало в памяти, тем гаже становилось на душе. Хлоп! Такой сочный, смачный шлепок. И уродливая рука, медленно сжимающая корявые пальцы на чистом, ещё не осквернённом теле. Что мне стоило дать ему разок по лицу? Почему я стоял там столбом? Но если бы я так сделал, мне бы гарантированно прилетело в ответ. И хотя гопника я, скорее всего, одолел бы — не таким он уж был и крепким — Юле пришлось бы лечить мои раны. А мне не хотелось напрягать и беспокоить свою сестрёнку, которая и так уже сделала для меня очень многое за этот длинный день. — ...или рыбу? — долетел до моих ушей обрывок фразы. Я встряхнул головой. — А? Что ты говоришь? — Мясо или рыбу приготовить? — терпеливо повторила Юля. — У нас есть ещё немного риса, так что лучше рыбу, наверное? А может, лапшу хочешь? Тогда к ней, наверное, лучше мясо, да? Она приложила ключ к домофону и распахнула дверь подъезда. — Нет, лучше рыбу. Конечно, если тебе нетрудно будет. Тёмный провал дверного проёма принял меня в свои ласковые, надёжные объятия. Наверное, не стоит больше вообще выходить из дома. *** Я ковырял ароматного лосося, розовое мясо которого было сбрызнуто соком лимона. Рядом, испуская пар, лежала рассыпчатая горка белоснежного риса. Аппетита снова не было. Вновь и вновь я прокручивал в голове встречу на набережной, и с каждым разом всё ярче осознавал свою беспомощность. Не потому я не влез в драку, что не хотел волновать Юлю. Не поэтому не смог дать отпор. Нет, я просто боялся. Боялся быть избитым. И это единственная причина. Юля уже давно расправилась со своей порцией, и теперь сидела напротив меня, терпеливо ожидая, когда я закончу есть. Я отодвинул тарелку и встал из-за стола. — Прости. Что-то нет аппетита. Я потом доем. Она подняла на меня глаза. — Невкусно? Сухая слишком, да? Надо было раньше отключать, а я в окно засмотрелась и забыла. — Нет-нет, всё очень вкусно, — желая подтвердить свои слова, я отщипнул от рыбы небольшой кусок и нарочито бодро стал его жевать. — Просто как-то не лезет. Ну, знаешь... Юля грустно кивнула и, поднявшись со стула, взяла мою тарелку. — Я в холодильник тогда поставлю. Правда, к утру она ещё больше пересохнет. Кажется, она мне не поверила. Комната была залита мерцающим светом ночника, одиноко стоящего на тумбочке возле Юлиной кровати. Шлёпнув по выключателю — люстра нехотя зажглась, медленно разгораясь холодным свечением — я опустился на диван и, подвернув руку под голову, уставился в потолок. Перед глазами замелькали события этого дня. Юля. Надо же, ещё вчера я понятия не имел о её существовании, а сегодня она уже успела стать для меня родным человеком. Чёрт, да она ведь и есть родной человек! Мне уже трудно было считать свою озорную, но вместе с тем бесконечно заботливую младшую сестру кем-то другим. Повернувшись на бок, я уткнулся лбом в шершавую, пахнущую пылью спинку дивана и закрыл глаза. Раздражённое сознание тут же принялось демонстрировать мне картинки, на которых было ярко запечатлено сегодняшнее происшествие. Я стукнулся лбом о мягкий поролон, стараясь выбить их из головы, но диван лишь насмешливо обдал моё лицо облачком едкой пыли. Тёплая, чуть влажная рука легонько дотронулась до моей головы. Я открыл глаза. — Опять ведь тут заснёшь, — нависая надо мной, Юля неуверенно улыбалась. — Потом спина болеть будет. — Нет, я спать не хочу, — пробормотал я. — Просто полежу немного. Она села рядом. Тонкие пальцы принялись осторожно играть с моими волосами, перебирая, переплетая, расчёсывая их. — Что-то случилось? Днём всё так хорошо было, а сейчас ты какой-то невесёлый. Я больше не мог. Я должен был спросить. Признаться. Извиниться за своё поведение. — Ты... Юль, ты сильно обиделась? — я повернулся и посмотрел ей прямо в глаза. Она приподняла брови, глядя в ответ. — А было на что? — Было, — я сцепил пальцы и потянул руки в стороны. Суставы жалобно хрустнули. — Не притворяйся, что не понимаешь. Так ещё хуже. Там, на набережной... Она тихо засмеялась и положила руку мне на плечо. — Здорово я его отделала, а? — Вот! Вот именно! — я резко сел и, согнув ноги, обхватил руками колени. — Ты! Но это я должен был... Понимаешь? А я не смог. Просто стоял и смотрел. Она покачала головой, всё так же улыбаясь, а затем придвинулась ко мне. — Ты не должен был. С такими мелочами я и сама справлюсь, — тихим голосом сказала она. — Но я точно знаю, что когда понадобится, когда мне действительно нужна будет помощь — я знаю, что в этот момент ты будешь рядом и защитишь меня. Сам я в это не верил, но после её слов на душе почему-то стало легче. Юля провела рукой по моим волосам, приглаживая их, а затем резво вскочила с дивана. — Давай я тебе почитаю что-нибудь. Помнишь, как ты мне читал «Сказки дядюшки Римуса», когда я долго не могла заснуть? Твой голос меня всегда убаюкивал. Она потянулась к полке и вытащила из плотного ряда разноцветных корешков толстую книгу в белой тканевой обложке. — Ты ведь не читал «Тополиную рубашку»? А я наизусть помню, столько раз перечитывала. Юля мечтательно уставилась в окно. — Хотела бы я полетать над ночным городом. Вместе с тобой. Представляешь, как красиво, наверное, выглядит Москва с высоты? — Мы бы уже через минуту задохнулись, — я не разделял её романтического настроения. Юля засмеялась. — Ну да, Москва — не лучшее место для полётов. Приглушив свет, она села на диван и раскрыла книгу на первой странице. — «Реквием – это песня печали и памяти. Её посвящают тем, кого уже нет. Людям, которых любили...» Её мягкая, негромкая речь плавно обволакивала меня, расслабляя и погружая в уютное оцепенение. Я закрыл глаза, отдаваясь тихому журчанию мелодичного голоса, плавно покачиваясь на его волнах. — «...И вся наша жизнь делалась радостной, беззаботной, бесстрашной, потому что мы сливались с этой свежестью, с этим запахом листьев и солнечными звёздами...» Перед глазами возникла яркая, залитая солнечным светом лесная полянка, кажущаяся такой знакомой. Ах да, ведь я здесь уже был. Вот только полянки этой никогда не было. Как и всего остального. — «...Я утешаю себя тем, что хотя тополя нет, в памяти моей он стоит всегда. Но все-таки до боли обидно, что его сгубили...» Полянка постепенно расплывалась, отдалялась, меркла, утопая в глубине моего усталого сознания, пока, наконец, не угас последний солнечный луч, уступая место полной темноте и тишине.