Библиотекарь и смерть +10

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Ориджиналы

Пэйринг или персонажи:
Смерть, библиотекарь
Рейтинг:
G
Жанры:
Мистика
Размер:
Мини, 3 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Эта работа была награждена за грамотность

Награды от читателей:
 
«Отличная работа!» от Gabrielll
Описание:
Библиотекарь заключает договор со Смертью: он будет жить, если в течение трех лет сможет читать до конца по одной книге за ночь.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
24 марта 2015, 01:19
Каждую ночь я читаю шестьсот страниц чужих жизней. Не успею до рассвета — умру. Любопытство — верный способ встретиться со Смертью. Если на обложке написано «не читать», стоит поверить, что у запрета есть основания.
Проклятую книгу забыл читатель. В духоте библиотеки у лиц нарушается четкость. Светлые облака, вплывающие в зал, кружащиеся вокруг полок и улетающие прочь. Я не помнил лица, а потому решил поискать инициалы или что-то подобное внутри книги, проигнорировав красный шрифт предостережения. Обложка была пуста, а на титульном листе обнаружились крупная надпись черным готическим шрифтом «Свидание со Смертью» и мелкий рисунок: рыцарь на тощем коне напротив смерти в черном плаще и с косой. И снова красные буквы-табу. Кого они останавливали? Я перевернул страницу: следующие листы были пусты. Я потер глаза и заметил, что ко мне подошел читатель. Потер снова, потому что читатель выглядел, как Смерть с картинки.
— Могу я быть вам чем-то полезен?
Смерть кивнула, и челюсть ее черепа оглушительно щелкнула. Библиотека сгорела на моих глазах дотла, быстро, как в кино. Я стоял посреди серой пустыни, а между мной и Смертью стоял черный каменный стол.
— Если хочешь жить, ты должен выполнить мое задание.
— Что за дурная шутка?— я оглядывался по сторонам и не верил в происходящее. Может, я уснул?
— Смерть не шутит, а Смерть — это я.
— Как в сказке про Рыцаря, который играл в шахматы с ней... с тобой?
— Со мной. И проиграл. Ты можешь выиграть. Иногда люди выигрывают.
— Я могу отказаться?
— Да. Тогда я отсеку твою жизнь от тела немедля.
Тяжелая коса звонко ударилась о стол, расколов камень. Трещина — как стрелка, указующая на меня.
— И... — я облизнул пересохшие вмиг губы, — какое задание?
— Рыцарь любил играть в шахматы. Ты любишь читать. Я буду давать книгу каждую ночь, и ты должен будешь прочесть до утра. Три года. Сумеешь — я приду к тебе только в глубокой старости. Хоть раз не дочитаешь — заберу с собой.
— Звучит выполнимо.
— Я не даю легких заданий.
— Что это будут за книги?
— Судеб. Одна книга — один человек.
— По рукам, — я вытянул ладонь вперед. Костяные пальцы пожали ее.
Раньше я любил библиотеку за тишину, а теперь радовался читальным залам за оживленность. Конечно же, трусливая человеческая природа желала назвать свидание с моровым божеством сновидением, галлюцинацией, книгой, перепутанной с реальностью. Мое же естественное любопытство наоборот ликовало: я, видавший приключения лишь на страницах, теперь сам герой! На костяшках моих — невидимые другим цифры «1095» по числу данных мне на испытание суток. Не так красиво, как «Тысяча и одна ночь» Шехерезады, но заставляет трепетать, как начало путешествия вокруг света. На еженощном суде будет шестьсот обвинительных страниц. Не так грозно, как Число Зверя, но достаточно для азарта, взбирающегося по крови царапающими коготками: я могу успеть, а могу опоздать.
Солнце величественно клонилось к закату, и красные отблески скользили по стеклам улиц, заливали кровью и без того красную брусчатку тротуара, окунали в вечернее вино рубашку. Я рисовал в воображении, как Смерть придет ко мне. Я ожидал оживления готических миниатюр и яркости чумного средневековья. Умирающий диск солнца проглотила хребтовина земли, и мне как будто закрыли глаза плотной повязкой. В абсолютном мраке зажглась настольная лампа, осветив книгу и костяшки, сжимавшие ее. Я принял предмет спора. На черной обложке сияли белые буквы, выложенные из маленьких костей — полное имя человека и годы жизни. Я сглотнул, понимая, что игра началась и мне нельзя медлить (все взаправду) и погрузился в чтение.
Или оно погрузилось в меня? Спустя несколько месяцев я даже не мог вспомнить, о чем была первая книга. Шестьсот страниц на одной чаше весов, а на другой — биография животного о двух ногах и руках. Животное рождается, справляет биологические функции и умирает, и история его растягивается отметинами на полотне бумаги. Я искренне возненавидел людей с размеренной однообразной жизнью. Именно они давали Смерти фору в споре. Непроходимые занудные строки отталкивали меня, как вода — пузырь воздуха, вили веревки, сочившиеся кровью и потом. Я нередко царапал ногтями корешок, чтобы этим нехитрым действом отвлечься от ярости на «автора», бездарно распорядившегося драгоценными страницами биографии. Если я забывался, читал строку через три или задумывался о своем, лишь пробегая взглядом по пустым коконам предложений, коса упиралась в спину напротив сердца, напоминая о серьезности дела.
Смерть была равно жестока и милостива. Я бы не умирал над тягомотными порождениями посредственных судеб, считая их повседневной рутиной и превращаясь в робота за подобным чтением, если б не видел яркости других. Про иных людей и шестисот страниц мало — синопсис романов, заметки на коленке, прыжки по интересным местам, чтобы больше времени уделить последним мгновениям ослепительного существования. Героическая жизнь усмирит даже дракона и грифа, зачарованных пламенем души и пляской сюжета. Что говорить обо мне, простом библиотекаре, забывавшем о присутствии Смерти и с жадностью глотающем каждый поворот сюжета? Мои герои не всегда шли на баррикады, сражались за великую любовь или основывали царства, но их отказ принять яд скуки, пламенное сердце, вмещающее небо, творили даже из уединенной замкнутой жизни упоительное чудо, к которому я приникал, как Персифаль к святой воде Грааля или вампир к крови. Такие биографии заканчивались до рассвета, и я оборачивался к Смерти, желая говорить с ней о словах, все еще кипящих в моей голове восхищением. Но Смерть всегда прикладывала к зубам костяной палец, призывая к молчанию, и дневной свет разлучал нас.
Вопросы жгли язык, и ответить на них могла лишь Смерть. Утром я вставал, как ни в чем не бывало, отдохнувшим и бодрым, но все мои мысли посвящались ночи. Есть ли у моего чтения смысл? Почему Смерть выбрала меня? Все ли жизни записываются в книги? Не получая ответов, моя голова требовала заменить одни осколки знания на другие. Или же чтение вошло в мою привычку? Я читал, едва Хронос дел выпускал меня из темницы, я глотал одну книгу за другой, совершенно отказываясь от подвижного человеческого мира. Голод не исчезал. Однажды, когда знаки на руках сократились до числа двух, я понял, что только книги Смерти кажутся мне подлинными и достойными чтения. За ними — тяжесть человеческого бремени. За ними — настоящая тайна, приоткрыть которую дело всей моей жизни, сколько бы там ни осталось песка в часах, припрятанных Смертью под черными складками плаща. Дни летели быстро, и я потерял покой. Еще несколько дней, и меня выбросит в обыденность, если Смерть не припрятала козырь в рукаве. А что, если не припрятала? Тогда, тогда... только я сам могу сотворить свою судьбу.
Последняя ночь черными крыльями скрыла солнце. Смерть протягивала мне книгу, как и тысячу раз до этого. Я отвернулся, чтобы не видеть названия, и спросил:
— Ты никогда не говорила, что я не могу сам выбрать книгу.
— Это правда. Ты можешь.
Я возрадовался.
— Тогда я выбрал. Хочу читать книгу твоей жизни.
Тишина — и хохот Смерти.
— Смелый выбор того, кто не знает, о чем просит, но догадывается. Твердо решил?
— Да.
— Назад пути нет. Ты прав, в моей книге жизни найдешь все ответы. Моя ночь не имеет конца, потому никто не оторвет тебя от чтения. Но знаешь ли ты, что такое моя жизнь?
Я покачал головой.
— Смерть. Все книги, которые ты читал раньше — крупицы в нескончаемой летописи моей жизни. Я дам тебе их. И вечность. Ты никогда больше не увидишь солнечного света.
— То есть... ты все равно выиграла?
Череп кивнул и бросил мне последнюю книгу.
— Узнай, от чего ты отказался.
На обложке белело мое имя и годы жизни, разница в которых заходила за восемьдесят лет. Я сел перед привычной лампой и начал чтение. Чем больше страниц оставалось позади, тем плотнее я зажимал рукой рот и сильнее слезились глаза. Я был бы героической душой. Я жил бы, как пламя.