Прощание чистого разума

Carmina Burana - O Fortuna Chase & Status – Midnight Caller Sofia Kalberg - Crazy in Love Slipknot - Snuff Slipknot - Vermilion Pt. 2

1

Терпение Кая — тонкая, натянутая тетива, готовая лопнуть в любой момент. После слияния с Люком многое изменилось, но кое-что так и осталось прежним — то, что люди в миру называют «визитной карточкой». Такой визитной карточкой старшего из семьи Паркер являлась импульсивность, которая, взяв руководство над ведьмаком, могла натворить плохие, ужасные вещи. В последний раз она и привела его в заточение в очередную магическую тюрьму, которая, как назло, даже не жаловала нового постояльца солнечной погодой. Впрочем, Кай был уверен, что, не соверши он опрометчивости по отношению к Бонни, она бы все равно воплотила свой хитрый план в жизнь. Будь он хоть сотни минут кряду милым, добрым и покладистым, Беннет нашла бы способ совершить свое возмездие, на что Кай, чёрт возьми, даже злиться не может, прекрасно помня причину столь агрессивного поведения некогда спокойной ведьмы. На месте Бонни он поступил бы так же. А может, и хуже. Намного, намного хуже. Но терпение Кая на самом деле кончается, когда на десятый день блужданий по чёртовой тюрьме его вновь пронизывает леденящий нутро холод и полная, катастрофическая безысходность. Его способность не унывать даже в безвыходных — в прямом смысле этого слова — ситуациях подтачивается, будто камень водой, и сокрытый от самого себя страх выходит наружу яростной, сносящей крышу злобой, от которой перед глазами начинают плыть тёмные круги. Снег, кружащий над головой неустанно, доводит Паркера до наивысшей точки кипения, и магия, собранная воедино, резким выпадом руки сжигает деревья на полмили в округе — плачевного положения не спасает, но становится несколько легче. — Проклятая дыра! — кричит Кай северному сиянию, которое не прекращает мерцать красками, повиснув в небе вместо облаков, луны и солнца. Люк, наградивший его своими лучшими качествами, кажется, забирает их обратно восвояси: с каждой минутой пребывания в этом месте Кай становится злее, и мысль о мести начинает упрямо стучаться в висках, складываясь во все имена кроме единственного. Он хочет разорвать Деймона и Елену в клочья, но, едва подпуская образ Бонни к сознанию, обессиленно вздыхает, понимая, что не способен причинить ей и толики того зла, на которое может пойти по отношению к другим. Это бесит настолько, что сводит скулы. Это — за гранью понимания. Всё проходит быстро, и Кай, уставшим шаркающим шагом, идёт обратно в дом, который хоть немного спасает от стужи, которую он искренне ненавидит. Он делает себе чай и часами буравит взглядом стены, где висят фотографии, обещающие вот-вот рассыпаться в прах. Его мысли, по обыкновению, далеко, и перед самим собой он не хочет признаваться, что большая их часть захвачена ею: смелой, обезумевшей и чертовски красивой Беннет, удары которой он вспоминает с извращённой нежностью. В Кае происходит раскол на две части: с одной стороны он пытается стать тем, кем был раньше, а с другой же жаждет прощения и избавления от груза памяти, где он так безбожно отравляет жизнь Бонни своим ядом. И любая его мысль обрывается на единственно верном решении — отсюда нужно выбираться любой ценой. Кай собирает волю в кулак и убивает жалость к себе. Он дает обещание, что уйдет из этой тюрьмы и, черт возьми, удача ему благоволит. Из своего заточения, сводящего с ума, Кай выбирается через три бессонных дня.

2

Сотни заклинаний шелестят старыми страницами в памяти, и Паркер пробует всё, что знает. Первой и, впрочем, единственной радостью становится заклинание проекции, которое срабатывает, заставляя Кая рассмеяться в голос собственному везению. Дальше — дело техники и надежда на воспоминания. Каждая деталь асцендента, проецируемая в тюрьму, собирается Каем вручную, потому что, несмотря на его силу главы Ковена близнецов, вернуть его в целом виде не получается. — Давай, Кай, ты сделаешь это, — подбадривает себя Паркер при очередной неудаче, тем самым уничтожая желание разбить асцендент к чёртовой матери. Обжигающе-горячий чай столетней выдержки действует отрезвляюще, и работа — тяжелая и кропотливая — продолжается. Когда асцендент в дрожащих руках Кая начинает поворачиваться в разные стороны, Паркер выпивает треть бутылки виски залпом и выбегает прочь из склепа, который по ошибке назвали домом. Он бежит туда, где снег успел замести кровь Беннет. Это наименьшее из зол: магия расчищает дорогу и, ставшая льдом кровь, ложась на асцендент, становится двумя спасительными каплями, способными вернуть Кая домой. Он закрывает глаза и громко, с присущей ему дерзостью, бросает встречному ветру: — Fes Matos Tribum…

3

Весенние каникулы —прекрасное время, думает Кай, подходя к дому Бонни, в котором — так кстати — горит свет. Разбираться с ведьмой на территории кампуса и, возможно, при лишних свидетелях, ему хотелось меньше всего на свете — как ни крути, но с Беннет ему всегда нравились приватные разговоры с глазу на глаз. С момента возвращения в мир живых прошло несколько часов, за которые успело стемнеть, чего Кай, собственно, и ждал. Мальчишеская прихоть, но если и появляться, то обязательно эффектно. Ночь как нельзя лучше подходит для того, чтобы обдать прямую спину Бонни ознобом. По правде говоря, у Паркера нет определённого плана на её счёт, но что-то внутри подсказывает, что действовать стоит по наитию. Так, как он умеет лучше других. — Итак, Бонни Беннет, приступим, — шепчет себе под нос Кай и взмахом руки, без лишних, скучных церемоний распахивает парадную дверь и в один широкий шаг преодолевает порог дома. Глаза находят свой необходимый фокус, и улыбка от произведённой им неожиданности становится шире. Из рук Бонни выпадает фолиант, что становится громче любой гневной тирады. Кай знает, что у него получилось произвести должный эффект. Она сводит с ума, когда распахивает глаза в неподдельном изумлении. И это, чёрт возьми, очень, очень плохо. — Прости, что без приглашения, но ты не оставила мне выбора, — чеширская улыбка исчезает и вслед за ней приходит серьёзность. Она напускная, но Кай старается играть ту роль, к которой Бонни так привыкла. Старый-добрый злодей Кай выходит на сцену. Он готов к своему бенефису. И неважно, что в груди злодея начинает с дикой, утроенной силой колотиться сердце, едва он оказывается рядом с той, что оставила его гнить навеки. — Как? — глухо вопрошает Бонни, не смея сдвинуться с места: оцепенение и первородный страх сковывает мышцы настолько, что даже поднять руку кажется Сизифовым трудом. Она бы с радостью проснулась, но только с ней такие кошмары случаются наяву. — Немного смекалки вкупе с безграничной жаждой жизни, и вот я там, где меня так ждали, — отпускает колкость Кай, ухмыляясь и по-хозяйски проходя в зал. — Тебе не кажется, что ты поступила со мной несколько жестоко, оставив одного с умалишенной стаей рипперов? Даже для тебя, Бонни, это слишком. — Только если дело не касается тебя, — Бонни сверкает взглядом, и это смешит Кая, который совершенно не стесняясь, хватает чашку с остывшим кофе и делает глоток, как будто он здесь просто старый друг, забежавший на огонёк. Впрочем, Кай искренне считает, что между ним и Бонни существует связь, которой просто не придумали подходящего слова. Из потока отрывочных мыслей выводит раздражённый тон с явными нотками злости. Кай почти морщится от удовольствия, не испытывая его вовсе. – Ладно, ты вернулся, с чем я тебя и поздравляю. И раз ты настолько живучий и возвращаешься из любых замкнутых пространств вновь и вновь, то я с великим удовольствием брошу любые попытки твоего убийства, если ты сейчас же выметешься к чёрту из моего дома и больше никогда не переступишь его порог. Надеюсь, повторять мне не придётся? Бонни пытается дышать ровно, но дыхание то и дело подводит, когда глазами она впивается в Кая, взгляд которого не предвещает ничего хорошего. — Тебе не кажется, что это было бы слишком… просто? Я провёл без твоего общества две бесконечно долгие недели и, как видишь, успел соскучиться. В отличие от тебя, — Кай опускается в мягкое кресло и закидывает ногу на ногу, не прекращая ухмыляться, что раздражает Бонни до скрежета зубов. Его наглость будто возвращает её в реальность и вместо того, чтобы продолжить светскую беседу на спокойной ноте, она магией отбрасывает кресло в стену, тем самым давая понять, что продолжать разговор не намерена. Удар о стену заставляет голову кружиться, но Кай, не подавая виду, ловко встает на ноги и тоном, в котором прорезается сталь, декламирует, вскидывая правую руку вверх: — На твоем месте я был бы гостеприимнее, — слова подтверждаются действиями: Кай выверенным движением руки делает ответный выпад, но не причиняет Бонни никакого существенного вреда. Несколько секунд не хватает воздуха в лёгких, несколько секунд виски стискивает от мигрени. Про себя Кай ведёт обратный отсчёт: три, два, один. Делать ей больно хочется меньше всего на свете, но мисс Беннет вынуждает применять необходимые меры. Её правила игры Кай исполняет как прихоть. — Жаль, что тюрем для такого ублюдка больше не осталось, — откашливаясь, зло шипит Бонни, исподлобья наблюдая за тем, как Паркер в своей излюбленной, наглой манере проходит на кухню и хватает конфету, которую съедает в два укуса, с упоением отвечая: — Жаль, что в тюрьмах для таких ублюдков не всегда есть сладости. Кто знает, быть может, я бы и остался. После дурацкой, совершенно не несущей смысловой нагрузки фразы, Бонни теряет самообладание и, пулей преодолев расстояние в половину комнаты, бросает Каю вопрос, который обязан поставить все точки над «i». Она надеется, что он на самом деле исчезнет и больше не вернется. Кай же не уверен ни в чем, что имеет отношение к воинственной ведьме в принципе. — Что тебе нужно от меня, Кай? Неужели до сих пор не стало понятно, что всё, связанное с тобой, вызывает во мне отвращение и ненависть? Мне плевать на твои лживые извинения и слова, я ни во что не верю, — она забивает Кая в угол уверенно, не сводя сияющего взгляда кобры, гипнотизирующей своего хозяина. Пока Бонни говорит, пропасть в душе Кая разверзается: она жалит каждым словом, причиняя истинную, ни с чем не сравнимую боль. — Один раз я доверилась тебе и ошиблась. Мой опыт подсказывает, что быть настолько наивной нельзя. Поэтому убирайся вон и больше не смей показываться мне на глаза, ведь рано или поздно я найду способ избавить свою жизнь от твоего присутствия! Между ними стеной вырастает глухое, страшное безмолвие. Все маски, так тщательно подобранные Каем, падают ниц, разбиваясь о скалы её безразличия и абсолютного неверия. Его изменение, внутреннее, такое тяжёлое и до безумия сложное, растоптано, и Паркер хмурит брови, отгоняя от себя наваждение. Внутри с треском что-то ломается. Каю становится плевать по-настоящему. Поднимая затуманенный взгляд на неё, Паркер капитулирует с собственной войны одной странной, рвущей его на части фразой: — Неужели ты до сих пор ничего не поняла? Она хлопает ресницами, и это — ответ положительный. Она ни черта, ни грамма не понимает. Кай посылает к чёрту целый мир и делает непоправимое. Он срывается с места и, притягивая Бонни к себе, целует, больше не отдавая отчёта собственным действиям. Все мысли плавятся от тёплых, податливых губ и быстрой пульсации под большим пальцем. Время пропадает, и в его вселенной остаётся только она. Бонни кажется, что мир перевернулся с ног на голову, когда вместо удара следует поцелуй, на который она отвечает. Прохладная рука, прерывистое дыхание и ни единой мысли в голове. Удар током, и осознание реальности возвращается. Она отшатывается назад и пытается отдышаться, что выходит чертовски плохо. Кажется, Кай вновь крадет её воздух, только магия — как страшно — не имеет к этому никакого отношения. — Ты спятил, да? — рука, несущая пощечину, застывает в воздухе. Паркер перехватывает запястье и разворачивает Бонни к стене, оставляя ничтожно-смешное пространство между ними. Перед глазами начинает плыть, и единственное, что он ещё может видеть отчетливо — её чёртовы глаза, способные вырывать из него душу с такой лёгкостью, что становится откровенно паршиво. Будто буря, Бонни сносит собой все барьеры, которыми Кай ограждался от внешнего мира, и если это не чистое сумасшествие, то Каю остаётся только заткнуться и тонуть дальше. Без надежды на спасение. Никакая магия не сможет защитить, когда её запястья греют озябшие от вечного одиночества пальцы. — Да, я спятил. Я сошел с ума, — прерывисто отвечает Кай, чувствуя, что от близости с ней можно потерять сознание. Боже, если бы Бонни только знала, что убить его так просто… Сконцентрироваться невозможно: вздымающаяся грудь и горячее дыхание начинают медленно, но верно забирать остатки рассудка. Впрочем, Паркера мало волнует то, что произойдет после, потому что варианта, как и всегда, только два: или он остаётся, или, наконец, исчезнет навсегда. Застывшая Бонни чувствует, как оказывается в плену. В плену сильных рук, в плену завораживающих обезумевших глаз, в плену… Кай договаривает, и под ногами Бонни пропадает земля: — Я влюбился. — Ты… — фраза обрывается, когда по взгляду — больному, уставшему — она понимает, что Кай говорит правду. Между ними застывает молчание, прерываемое лишь тяжёлым дыханием и миллионом невысказанных слов, которые потеряли свой смысл только что. Она не в силах сдвинуться, он не в силах сократить хоть миллиметр: каждый выжидает что-то, понимая — они оба ненормальные. Все исчезает слишком резко: Бонни завороженно смотрит, как Кай закусывает губу, и невольно подаётся вперёд, что и срывает все тормоза, ещё способные остановить Паркера. Если она думала, что видела его безумным, то сейчас понимает, что глубоко ошибалась. Кай становится по-настоящему сумасшедшим, когда с упоением впивается в её губы и, прижимая к стене всем телом, безмолвно сообщает, что лимит его терпения исчерпан. Персональный дурман, вырывающая разум дурь, которой невозможно насладиться: руки на бёдрах, обтянутых в узкие джинсы; рваные, заражённые чумой поцелуи невпопад. Шея, губы, ключицы, её потрясающе красивые ладони, сжимающие волосы на затылке: Кай рычит, словно зверь, и сдирает с Бонни дурацкую футболку, чувствуя, как с него самого слетает пальто, а следом и рубашка. Резким, требовательным движением, не давая возможности отстраниться, Кай приподнимает Бонни и, не отходя от спасающей от падений стены, пытается идти вверх по лестнице, по пути сбивая светильник и пару фоторамок. Осторожность не помогает, когда они оба валятся на пятой по счёту ступени и смотрят друг на друга так, будто ещё немного и наступит конец света. Возможно, звёзды падут градом и к чертям разрушат их планету; велика вероятность, что кислотные дожди смоют всё живое; может, Чёрная дыра поглотит Солнечную систему, и не останется ничего. Возможно всё кроме того, что кто-то из них расцепит руки и уйдёт. Первая сдаётся Бонни и тянется к шее, оставляя влажную дорожку поцелуев до оголенной груди, ловя его дрожь пальцами, оставляя себе на память. Кай крадет себе запах её волос и зажмуривается, не веря тому, что Бонни на самом деле в его руках. Он улыбается, слыша её шепот в плечо: она говорит, что, кажется, сейчас сломает спину, и он по праву чувствует себя спасителем, вновь поднимая их обоих на ноги. Бонни заперта между ним и перилами, стенами, ступенями — по иронии, она всегда оказывается в ловушке, которую Кай устраивает для неё, теряя голову окончательно. Он не выдерживает ещё на первом пролёте, в нескольких шагах от комнаты Бонни: опускается вниз и, целуя плоский, потрясающий живот, расстегивает её джинсы и чертовски ловко их снимает. Его губы дотрагиваются голени и мучительно медленно поднимаются выше — низ живота сводит, и Бонни, прощаясь с контролем, впивается ногтями ему в плечи. Её протяжный стон и спина, выгнутая дугой вдоль холодной стены, когда он медленно проводит ладонью по внутренней стороне бедра, чуть дотрагиваясь до витиеватых кружев — незабываемо, неповторимо, убийственно. Хочется покончить с этой пыткой незамедлительно, но Кай сдерживает животный порыв и, едва не срывая дверь с петель, заваливается в комнату, с лёгкой руки Бонни падая на кровать. Она стоит над ним, и Каю кажется, что это конец. Одно слово, один шаг назад — и Бонни исчезнет, а сам он окажется в тюрьме, одолеваемый самым развратным бредом, который только мог посетить его и без того больную голову. Страхи рассеиваются, когда она взмахивает ресницами и глубоко вздыхает, будто принимая окончательное, бесповоротное решение. Кай ждёт её вердикта, слушая свое оглушительно стучащее для неё и к ней одной сердце. Дрогнувшие губы — улыбка, страх? — и тонкие, будто сотканные из шёлка пальцы касаются пуговицы на джинсах. В глазах Кая меркнет от медлительного, застывающего во времени и пространстве движения, но торопить её, просить о чём-то он не смеет, хотя бы по той причине, что уже давно лишился дара речи и теперь живёт лишь ощущениями. Правда, терпение не конёк Кая. Он кладёт Бонни на лопатки в свете полной, следящей за ними луны, и застывает, наконец позволяя себе роскошь рассмотреть то, до чего имеет удовольствие дотрагиваться. Она потрясающе, неумолимо красива, и пальцы сами собой начинают чертить ломаные линии на ключицах, плавно переходя на ещё сокрытую бюстгальтером грудь, от которого Бонни избавляется сама, чуть приподнимаясь на локтях и неотрывно смотря в глаза Кая. Он заворожён и падает в бездну, надеясь, что никто не вздумает его спасать. Подобные руки помощи Кай сломал бы без сожалений и зазрения совести. Есть только она, трогательно-нежная в своей наготе. Есть только он, наивно-счастливый в своём персональном раю. Это сносит крышу. Это дробит грудную клетку. Он дрожит от взмаха ресниц, которые вороньими крыльями окутывают сердце и путают мысли, сводя к одной: Бонни. Кай не помнит ничего, кроме взрывающего его на части имени. Рассеянный взгляд ощупывает каждый миллиметр кожи, впитывает изгибы, бьющиеся на запястьях венки, полурваные дыхания, но сердце на миг-вечность останавливается, когда Паркер — лишившийся рассудка, пленённый божеством — видит шрам на животе. «Идиот. Проклятый идиот». Его искусная работа, производная психопатии и маниакальности, навсегда застыла клеймом на её теле. Бонни подаётся вперёд, едва подушечки пальцев касаются метки, но застывает перед Каем, который бледнеет и зрачками впивается в её лицо. Мольба о прощении, падение к ногам — Кай склоняется к шраму и поцелуем ставит печать. И, чёрт возьми, вместо того чтобы прогнать, Бонни кладёт руку и гладит его по волосам, словно провинившегося мальчишку. Их боль затапливает все дамбы. Их болью можно сносить стены. Их боль падает в пропасть, когда, не теряя ни секунды, будто боясь исчезнуть, Бонни притягивает Кая к себе и рассеянно целует, оставляя ранки на губах, даруя царапины плечам. Он отвечает неистовостью и сжигает все мосты, ведущие назад на исходную точку вражды: касается губами затвердевших сосков, запоминая тихий стон, и понимает, что сдерживаться больше не в состоянии. Напряжение растет в геометрической прогрессии. Руки сводят с ума, губы сводят с ума, её тело сводит с ума, и бороться с желанием обладать Бонни, распаляясь на нежность, кажется наивысшей степенью идиотизма. «Хочу тебя», — шальной взгляд без намёка на здравый рассудок. «Хочу тебя», — зрачки из прозрачного стекла, молящие о пощаде. Остатки одежды с тихим шелестом улетают в тёмный угол комнаты. Кай вдыхает единственный раз, чтобы не выдохнуть больше — Бонни лучшее, что он видел в своей жизни. Идеальное тело, пухлые губы, глаза дьявола. Между ними — бездна. Между ними чёртова вражда, которая рассыпается прахом от её маленьких полуулыбок, за которые Кай продал бы душу. Между ними — ничего. Он подминает Бонни под себя и резко входит. Последнее, что Кай видит, теряясь в ощущениях, пропадая в неизвестном направлении — распахнутые, бесконечно зелёные озёра. Проклятье! От теплоты внутри можно кончить в долю секунды. Влажная, горячая, дурманящая — ему, для него, никому больше. Кажется, что стены накаляются от их разгоряченных, пылающих тел, сплетённых воедино. Словно хищница, Бонни впивается ногтями в кожу до ноющей боли, сносящей крышу. Он в ней, и мысли — пустые, чуждые — испаряются. Каждой клеткой тела Беннет чувствует Кая, подаваясь навстречу отрывистым движениям, пытаясь подстроиться под его рваный ритм, который становится жизненно необходимым. Миры рушатся и катятся чёрным комом в разверзающиеся, треснутые по швам земли. Кроме её молящих губ у Кая нет ничего. Каю, кроме них, ни черта и не нужно. Рассыпавшиеся по простыни волосы, в которых он запутывается пальцами, тяжёлые стоны, застревающие в груди, и дикая пытка, которую Бонни устраивает ему будто в отместку за былые прегрешения. Сцепленные лодыжки на спине, и он входит до основания. Позвонки сводит от сладостной муки, и он готов молиться всем богам, в которых не верит, только бы это не прекращалось. Так наступает Апокалипсис. Так совершаются революции. Так сходят с ума без возможности на выздоровление. В ней он мечется, словно зверь, и закатывает глаза от каждого рывка, дающего спасительные вскрики. Ночь, день — плевать. Вокруг пустота, и лишь кровь стучит в висках, будто желая выбить из Кая душу. Дыхание, ставшее хриплым, подводит, и Бонни, цепляясь за плечи, прогибается и шепчет имя-мантру. «Не останавливайся, только не останавливайся», — царапины, изранившие спину. «Не посмею», — глубже, покрывая губы поцелуями-ножами. Кожу вспарывает горячее дыхание. Ключицы ноют от укусов. Она сумасшедшая, знает Кай, сковывая податливые бёдра в мёртвой хватке. Он абсолютно неизлечим, рассеянно думает Бонни, сжимая в руках смятые простыни. Рваные вздохи — глаза в глаза. Зрачки — тёмные океаны — рвут на части, врываются бурей под кожу и становятся пульсом. Нет имён — стёрты, смыты, отданы на растерзание. Она настолько его, что он, просто-напросто, испаряется. Единое, целое, нерушимое, дикое. Глубокий поцелуй ставит клеймо, руша оплот её железобетонных стен. Кай забирает себе всё подчистую: мысли, слова, душу. Честный обмен: ответным выпадом, подаваясь вперёд, она впивается безумием и вырывает его сердце. «Только не растопчи. Только не растопчи его, слышишь?» — Боже… — выдыхает Паркер, зацикливаясь на ощущениях, мучительно тянущих низ живота. Ещё немного и наступит кульминация. Ещё чуть-чуть и случится катарсис, и, вполне возможно, его сердце к чертям разорвётся. Двести двадцать вольт под кожей. Двести двадцать вольт кристально-чистого экстаза. В дьявольских глазах загорается огонь, и запертый внутри Кая демон с усмешкой вырывается на волю. Он выходит из Бонни и, не давая опомниться, с силой хватает за талию и грудью прижимает к стене. Тяжело дышит в позвонки, слушая биение внутри Бонни, и с шальной улыбкой — верным признаком горячки — вбивается обратно, показывая, что больше не намерен церемониться. Кай трахает так, что Бонни, сквозь дрожащие ресницы, видит падающие с небес звёзды. Губы-лезвия в шею и дикий ритм, стучащий по венам. Успевать за ним, пытаться сделать хоть что-то — бред сумасшедшего, и Бонни поддаётся, отдавая ему полную, безграничную власть. Он двигается быстро, будто мчится по трассе на машине без тормозов, и у Бонни начинает кружиться голова. И ей абсолютно, непоколебимо плевать, потому что это — правильно. Кай искупает свои грехи дрожью красивого тела в его руках: прогибаясь, как кошка, она кончает, и Паркер, на момент застыв, затуманенным взглядом наблюдает, как Бонни запрокидывает голову и рвано дышит. Он покрывает её шею поцелуями и, не отпуская, не давая сдвинуться даже на миллиметр, добивает самого себя грубыми, потерявшими любые приличия, рывками. По животному дико, Кай хватает её за волосы и двигается, двигается, двигается. Без остановки, без смехотворных прелюдий, безрассудно. Взрыв происходит стихийно, и у Кая сковывает все мышцы от ударной волны оргазма. Ему кажется, что он умирает и возрождается. Каждую секунду он умирает и возрождается, губами упираясь в тёплую шею. Дышать нечем. Дышать категорически нечем. Бонни закрывает глаза и, прижимая руки Кая к груди, прощается навеки с тем, что так упорно хранила внутри, лелея и оберегая. Ненависти больше нет, и Бонни про себя задаётся страшным, убивающим вопросом: «а была ли она вообще?»

4

Ночь сковывает мысли, а руки окольцовывают талию со спины. Они молчат долго, мучительно долго: Кай, опаляя дыханием шею, то и дело хочет что-то сказать, но слова застревают в глотке. Все они клише, которые не смогут передать и доли того, что Паркер испытывает, прижимая Бонни к себе. Она позволяет целовать свои плечи и этого более чем достаточно, чтобы чувствовать себя по-детски счастливым. Относительное и зыбкое спокойствие, сотканное из глухого молчания, летит прямиком в преисподнюю, когда Паркер замечает, что Бонни начинает трясти мелкой дрожью. — Бонни? — имя из его уст разбивает остатки самообладания на куски, и приглушённые рыдания становятся чуть громче. Кай, осторожно, будто боясь сломать цветок, стоящий на пути шквального ветра, переворачивает Бонни к себе и замолкает, видя перед собой бездны, в которых ясно и слишком отчаянно читается безмолвный вопрос: «что я наделала?» Она плачет, и это худшее из всех зол на этой сраной планете. Она плачет из-за него, и это похоже на нож, втиснутый меж ребёр. Магия рассеивается, и мир с оттенками чёрного возвращается обратно. Всё становится на круги своя, но надежда — так часто подводящая сука — всё ещё теплится внутри, пока ладошка Бонни продолжает греть его руку. Каю больше не за что держаться. Она — и пропасть, и небеса. Последний рывок и Паркер готов упасть, если Бонни того захочет. Несколько слов и три неизмеримо тяжёлых вздоха. — Не прогоняй меня, Бонни. Даже если ты жалеешь, даже если больше не желаешь меня видеть… Не прогоняй меня. Мольба, идущая откуда-то из глубины души, пронзает Бонни тысячей раскалённых иголок. Плечи предательски вздрагивают, будто от холода, а мысли дробятся на осколки. Он смотрит на неё так, что внутри, в грудной клетке, начинает бешено биться сердце. «Что я делаю? Что я, чёрт возьми, делаю рядом с ним?» Она чертит пальцем треугольники на его ключицах и кажется, молчит целую вечность. Кай следит за ней и терпеливо ждёт вердикта своего судьи. Спустя минуты-пропасти Бонни едва слышно отвечает, сковывая, будто в тиски: — Разве от тебя можно избавиться так просто? Он позволяет себе предательскую улыбку и чувствует, что может дышать вновь, когда Бонни — маленькая, тёплая, греющая — пододвигается ближе и, утыкаясь носом в плечо, обнимает. Кай, прислушиваясь к сонному дыханию, понимает, что их девяносто четвертый, окропленный кровью и болью, мог стать лучшим в его жизни.

5

Утро встречает Кая завтраком и горячим, крепким кофе. Одетая в просторную футболку и короткие шорты, Бонни перемещается по кухне, не замечая его шагов позади себя, которые прерываются на пороге. — Привет, — спустя какое-то время говорит Кай, привлекая к себе внимание. Бонни оборачивается и на секунду застывает, не зная, что делать дальше. Она не знает, как следует вести себя в таких ситуациях. Она ничего, абсолютно ничего не знает, но отпускает напряжение и позволяет себе сделать то, что хочет на самом деле. Бонни улыбается по-настоящему. — Привет. — Я боялся не проснуться, а ты сделала завтрак, — цокает языком Кай и пытается сдержать смех, видя вспыхнувший взгляд Бонни. — Надейся, что я не отравила еду, — она пододвигает тарелку ближе и с ехидством добавляет, — приятного аппетита. Одобрительно кивнув, Паркер уплетает чертовски вкусные блинчики с джемом, пока Бонни медленно пьёт кофе и думает, что определённо и невозвратимо сошла с ума, раз это происходит на самом деле. «Я влюбился», — вспыхивает в памяти. Пальцы вновь прожигают кожу. Губы снова целуют шею. — Так что? — Кай машет Бонни рукой, возвращая в реальность. — Что? — Я только что пригласил тебя в кино. Знаешь, по-моему, именно так делают нормальные люди, — разводит руками Паркер, на что Беннет демонстративно закатывает глаза. Таких самонадеянных идиотов еще нужно поискать. — Нет. Определённо нет. Прирождённый актер, живущий в Кае, делает расстроенное лицо, грустным голосом добавляя: — Прости, но ты не оставила мне выбора, Бонни. Резко перегнувшись через стол, Кай целует Беннет в губы, и она вновь отвечает. Так просто-напросто не бывает. Может, они попали в другую реальность? Каю всё равно, потому что это измерение ему подходит идеально. — Тебе пора, — твёрдо выдыхает Бонни, и Кай покорно кивает головой. — Я зайду за тобой в семь, договорились. Спасибо за завтрак, очень вкусно. Её шрамы, спрятанные под грудной клеткой, затягиваются помимо воли, а рана — его чёртов подарок — перестаёт кровоточить. Она простила. И это необратимо. — Никогда, — летит уходящему Каю вслед, но он пропускает это мимо ушей, тихо закрывая за собой дверь. *** Спустя неделю, ровно в семь вечера, Кай узнает, что они оба любят солёный попкорн. Спустя пару месяцев они понемногу забывают проклятый девяносто четвёртый, по-детски глупо споря, чей метод заваривания кофе лучше. Когда Бонни говорит: «люблю», Кай признает, что её излюбленный харио, пожалуй, действительно вкуснее.