Flares

Для начала Джон узнал для себя прелесть хулиганского поведения. Разумеется, по меркам настоящего хулиганья это было не очень-то серьезно, но для него, всю жизнь бывшего паинькой, малейшее неповиновение было сродни нелегальному пересечению государственной границы. Первой его выходкой стал отпор одному противному парню, часто достававшему Джона за его старательность в учебе. Однажды на уроке английского, после того, как Джон озвучил свой правильный ответ учительнице и та отвернулась к доске, негодяй принялся за свое: – Эй, ботан! Эй! Ботан! Лоуренс! У Джона был уже заготовлен план; он быстро достал из кармана рюкзака чуть смятую бумажку и протянул ее этому придурку. – Что за фигня? – удивился тот, увидев, что это флаер с предложениями работы в Макдональдсе. – Из Макдака просили передать, что им нужен тупица для мытья туалетов, все детали здесь, – доверительно сообщил Джон, указывая пальцем на флаер. Алекс и несколько рядом сидящих прыснули от смеха. Послышались шепотки – шутка передавалась по классу. Вскоре все присутствующие, кроме учительницы, хихикали над незадачливым парнем, а тот покраснел, как помидор, и уткнулся в свою тетрадь. – Джон, ты сделал мой день, – прошептал Алекс, пытаясь удержать свой хохот, чтобы учительница не услышала. Джон был доволен. Следующим этапом была довольно рискованная операция, идея которой целиком принадлежала Джону, и связана она была с желанием проучить одного расиста. Расизм был единственным вопросом, в котором Джон осмеливался перечить отцу – тот был самым настоящим расистом из Южной Каролины и пытался привить свои взгляды сыновьям, но Джону всегда казалось, что отец как-то несправедлив к иммигрантам и черным, ему становилось жалко этих людей, ведь они ничего плохого не делают, а их почему-то полагается ненавидеть. А после того, как его, пятиклассника, рыдающего из-за «С» по математике, стала утешать в магазине кореянка-кассирша, он и вовсе заподозрил, что отец капитально неправ. Так вот, имелся среди учеников их школы один расист, не откуда-нибудь, а из Вирджинии, с гордыми предками, воевавшими за Юг в Гражданской войне, из обеспеченной и очень приличной, как и бывает в таких случаях, белой семьи, и, конечно же, отличник. Джон и сам имел все шансы подпасть под этот типаж, но с детства был не склонен кого-то гнобить, хотя все остальные параметры, включая достаток и предков, у него имелись. Том – этот самый парень – сначала казался Джону очень даже милым и таким же застенчивым, как и он сам, но впоследствии оказалось, что это обыкновенный лицемер. Несколько его самодовольно-расистских высказываний остались без ответа, но после того, как Том подошел на перемене к Салли – девушке-мулатке – и заявил, что «черная баба не могла написать лучше меня контрольную, ты списала!» – Джон взбесился и решил показать этому засранцу его место. Еще недавно все попытки кого-то проучить происходили только в голове у Джона – ему никогда не верилось, что хватит решимости совершить подобную дерзость. Но теперь! Теперь он знал, что преграды существуют только в его голове, поэтому он пошел в фотоателье и заказал там большущий конфедератский флаг, таких размеров, что в него можно было бы замотать Тома целиком, хотя тот и больше шести футов ростом. Дома он расстелил флаг на полу и большими буквами написал на нем «Да здравствует расизм» – отец бы очень удивился, если бы увидел, но, к счастью, он был на работе. Для транспортировки флага пришлось даже использовать сумку для физкультурной формы, так как в рюкзак вместе с книгами и тетрадками он не очень-то помещался. Алекса в свой план Джон посвятил только утром, когда они сидели вдвоем в пустом классе – рыжик аж подпрыгнул на стуле от радости и довольно потер ладони. Они едва дождались перерыва на ланч, когда все смоются в столовую и оставят сумки в классе. Сами они тоже сделали вид, что ушли, но едва класс опустел, проскользнули обратно. Алекс стоял на стреме, пока Джон вытаскивал все вещи Тома из его сумки, прятал в дальнем углу класса и запихивал вместо них в сумку флаг. – Фу, у него тут работа Мальтуса лежит! – поморщился Джон. – «Очерк о законе народонаселения»! – Ну и дурак, лучше бы Адама Смита и Джеймса Стюарта читал, – отозвался Алекс. – Джон, давай быстрее, там уже кто-то возвращается! К счастью, Джон успел справиться. Как сказали бы ребята из любимого художественного произведения Джона, шалость удалась. После слов учителя «откройте учебники на странице такой-то» Том полез в сумку, но вместо учебника оттуда торчало что-то красное. Удивленный парень стал это вытягивать, вытягивать, а оно все вытягивалось и вытягивалось, потихоньку процесс привлек любопытство всего класса, а когда Том развернул флаг на парте... – Томас, что ты себе позволяешь! – возмутилась учительница. – Этому флагу не место в школе! Да еще и с такими надписями! Давай сюда флаг и я немедленно веду тебя к директору! Бедный Том пытался оправдаться, но ему никто не поверил. Все гоготали, как ненормальные, а Салли начала петь гимн конфедератской армии. После того, как учительница вытащила беднягу с флагом и увела в кабинет директора, началось бурное обсуждение. – Гамильтон, это сто процентов ты! – раздался чей-то возглас. – Вообще-то это Лоуренс, – Алекс сразу решил вручить все лавры Джону. Ему, правда, тоже никто не поверил, но Джон и без этого был доволен – ему было несколько стыдно за такую подставу и он удивлялся сам себе, но все равно был рад. А Том, который получил строгий выговор и вызов родителей в школу, вечером еще и обнаружил, что в сумке нет Мальтуса, а вместо него там валяется библиотечный Адам Смит. Другое открытие было иного рода, куда более приятное. В начале их отношений Джон побаивался, что для Алекса он что-то вроде младшего брата, которого надо жалеть и любить, но не больше. Всю свою подростковую жизнь Джон был уверен, что шутки про парней, которых никто не хочет, и сорокалетних девственников относятся именно к нему, и что ни одно живое существо в здравом уме не способно испытывать к нему сексуальное влечение. Как же он, черт возьми, ошибался. Их поцелуи, сперва невинные, перерастали во что-то дикое и неподконтрольное, руки Алекса забирались под его рубашку и жадно гладили все, до чего могли дотянуться, а когда он прижимал свого обожаемого к чему-нибудь вроде стеллажа или парты, Алекс запрокидывал голову и выдыхал его имя, и стонал так неприлично, что Джону хотелось завалить его прямо там и дальше руководствоваться инстинктами. Алекс никуда его не торопил и старался делать поменьше намеков, чтобы не напугать и не смутить, но иногда терял голову и хватал Джона за очаровательно выступающие части, или забирался к нему на колени, обхватывал его ногами и так бесстыдно об него терся, что Джону приходилось отвечать чем-нибудь грубым, например, брать за рыжий хвостик и оставлять следы укусов на нежной белой шее. Глядя, как Алекс смотрит на него потемневшими глазами и часто-часто дышит, пытаясь успокоиться, Джон с удивлением признавал, что его хотят. Сильно хотят. Так, что невозможно противиться, да и нет желания. Он чуть краснел, пораженный тем, что для него потихоньку открываются те радости, о которых люди так много говорят и о которых он раньше мог только слушать, из которых он считал себя исключенным. И почему он столько времени верил в свою непривлекательность? Разве эти горящие глаза, эти беспокойные руки могут лгать? Однажды у них чуть не случилось – это было у Джона дома. Алекс стал туда периодически наведываться после уроков под предлогом помощи Джону с некоторыми предметами – ему удалось сыграть роль приличного парня и произвести благоприятное впечатление на мистера Лоуренса. Излишне говорить, что впечатление было обманчивым. Стоило им отвлечься на небольшой поцелуй, как кровь начинала звенеть в ушах, и мысли уплывали в совершенно другом направлении. В тот раз «перерыв» затянулся надолго, и когда Джон очнулся, будто вынырнув из теплой воды, его джинсы были уже расстегнуты, а рука Алекса поглаживала его там, где он давно мечтал ее почувствовать. – Хочешь меня? – неожиданно спросил Алекс шепотом на ухо. Вот уж, нашел что спрашивать! – Черт, конечно, да, – чуть раздраженно ответил Джон, борясь с затрудненным дыханием. – Хочешь, чтобы я стал на колени, милый? – совсем тихо выдохнули ему в ухо. – Я сделаю это для тебя. Тебе понравится, обещаю... У Джона потемнело в глазах, когда он понял, что Алекс это предлагает вполне серьезно, и стоит сказать тихое маленькое «да», и он опустится на пол между расставленных коленей, и можно будет запустить руки в его рыжие волосы, а потом... А потом его позвал отец, чтобы спросить какую-то ерунду, и пришлось в спешном порядке застегивать молнию, успокаивать дыхание и идти на кухню. Вернувшись, он решил, что заниматься подобными вещами дома рискованно, Алекс с ним согласился, и впредь они вели себя осторожнее. Все равно ведь можно оторваться ночью в фейсбуке, а когда не останется сил набирать текст, позвонить и вполголоса шептать Алексу его имя, пока он так сладко и тихонько стонет и срывающимся голосом пытается что-то ответить... Несмотря на бурлившую кровь, они по-прежнему вели проникновенные разговоры и разбирали Эйфелеву башню комплексов в голове Джона. В спокойные моменты их посиделок в комнате Джон даже умудрялся продвигаться в математике и химии. Алекс объяснял ему с таким терпением и вниманием, что у него и впрямь стало получаться, и... Джон стеснялся об этом сказать, но ему нравилось думать, что, может быть, когда-нибудь у них будут дети, и если они не будут понимать математику, Алекс будет вот так мило и ласково объяснять, и они совсем-совсем не будут бояться математики, и плохих оценок не будут бояться, и вообще ничего. Ведь Джон на самом деле просто боялся. Он не был бездарностью и тупицей в математике, но ведь он-то об этом не знал – а предстояло узнать. У Алекса были соображения по поводу источника проблемы, и однажды представился случай это проверить. – Вот, теперь стало понятно? – спросил он тогда у Джона, объяснив самую проблемную тему. Джон уверенно кивнул. – Ну хорошо, попробуй сделать. Ступор. Глаза сосредоточенно глядели на пример, но в них не видно было и следа понимания. Алекс закрыл книгу со страшными цифрами и формулами, закрыл тетрадь, отодвинул все это подальше и обнял Джона. – Джонни, ну ты ведь ничего не понял из того, что я объяснил, – ласково проговорил он. – Почему же ты киваешь? – Потому... потому, что ты уже второй раз это объясняешь, а я так и не понял. – Ты боишься, что я разозлюсь? Опять кивок. – Тебя наказывали за то, что ты не понимаешь? Джон закрыл лицо руками и отвернулся – стало быть, догадка была верной. Он так и просидел несколько секунд в напряженной позе и с закрытым лицом, пока не услышал, как хлопнула входная дверь – отец куда-то ушел. Поняв, что отца больше нет в квартире, он сделал несколько глубоких вдохов, а потом его словно прорвало. – Он меня бил, – прошептал Джон, всхлипывая так, что плечи дрожали. – По голове, по лицу... таскал за волосы... Он кричал, что не будет больше тратить на меня свое время... Он... объяснял тему, и я понимал, что есть... есть три секунды, чтобы понять, и если я не понял, мне конец... Я так волновался, что ничего не понимал, никогда... А если я случайно что-то понял, то обязательно где-нибудь минус на плюс поменяется, или я цифру перепутаю... и ответ все равно неправильный... Я так боялся всех этих чисел, формул, мне... мне казалось, они только чтобы издеваться надо мной... существуют... Я думал, что математика – это специально, чтобы больно было... и страшно... думал, она для этого... – Мой бедный маленький Джонни, как же мне жаль, – с болью в голосе произнес Алекс, крепко обнимая и прижимая к себе любимого. – Это несправедливо, несправедливо и глупо, ты не заслуживаешь такого... Не сдерживайся, мой хороший, никто тебя не слышит, только я. Я тебя люблю. Джон потихоньку успокоился, затем они посмотрели парочку тупейших смешных видео на ютубе – одно с жирным котом и еще одно с бредовой японской рекламой – а после этого Алекс спросил: – Солнышко, а вот скажи, если бы, допустим, ты знал математику, а я нет, ты разве стал бы кричать на меня за то, что я не понимаю тему? – Нет, конечно, – удивился Джон. – Как я могу на тебя кричать? – А что бы ты делал? – хитренько улыбнулся Алекс. – Ну... я, наверное, попробовал бы выяснить, на каком моменте ты стопоришься, и... – А на каком моменте я стопорюсь, если я не понимаю ту тему? – книга была моментально пододвинута и открыта на нужной странице. – Вот этот момент я точно понимаю, потому что я его уже делал, а дальше? Дальше попробуешь мне объяснить? Джон с готовностью принял эту игру и стал объяснять, и сам не заметил, как плавно изложил то, чего от него уже неделю не могли добиться на уроках математики. – Хорошо. Я все понял. Теперь помоги мне сделать вот этот пример, – продолжал Алекс. – Нет, не этот, этого я боюсь, он сложный, а вон тот, попроще. Пример был успешно решен, а вслед за ним и тот, который «сложный», и все остальные, что были на завтра заданы. – Ну что, – спросил Алекс, – всю программу до конца года прорешаем или пока притормозим? Джон покраснел. – Есть ли что-то, чего бы ты не мог, Джонни? – влюбленно пробормотал Алекс, кладя ему голову на плечо. – Нет, ничего нет, мой дорогой... Джон был так счастлив этим изменениям в его жизни, так рад, он чувствовал себя таким свободным и смелым, что и думать забыл об установившейся в их доме иерархии с закрепленными правилами поведения и чувств. А отец замечал перемены даже лучше, чем все окружающие – он ведь знал Джона всю жизнь... И что будет, если Лоуренсу-старшему это не понравится, Джону знать не хотелось бы.