Прости меня

— Твою мать, — рассеяно говорит блондин, смотря на табличку, грязью на которой стоит пометка — небольшой крест. Он выходит из машины, тёмноволосая выходит за ним. — Может это подкастер… — говорит первое пришедшее в голову девушка, пока страх только увеличивается. Они стоят возле таблички, вдыхая холодный, но свежий воздух, наполненный невидимыми радиоактивными частицами. — Следов нет, — отвечает парень, когда, откуда не возьмись, появляется собака. Рыча, она прыгает на девушку, заставляя ту вскрикнуть и отшатнуться, а парня выстрелить. Собака падает с глухим звуком, издав рык, и мёртвые глаза замирают на месте, уставившись на парня. — Спасибо, Паш… — еле слышно говорит она, подходя к парню, с нескрываемым страхом и ужасом смотря на собаку, возле которой расплывается красная лужа крови.

От лица Вики

      Он обнимает меня, и страх медленно угасает, оставляя только дрожь по телу. Я всё ещё не могу поверить, что я ему не безразлична…       Я сажусь в машину, замечая, что все уже проснулись. На улице начинает светать, и небо окрашивается в розово-оранжевый. — Чё случилось? — спрашивает Настя, в упор смотря на меня, что немного раздражает. Нет, я очень ценю её, как подругу, но… всё так сложно, нервы на пределе… Я постоянно думаю только о том, как бы побыстрее выбраться отсюда, а теперь мы в четвёртый раз проехали мимо одного и того же знака, по не загнутой дороге, в мёртвом городе. Ещё несколько вот таких случаев, и моя психика полетит к чертям… — Волк, — голос Паши выводит меня из этих невесёлых размышлений, и я поднимаю глаза от пола в машине, который засыпан мелкими песчинками. —А мы что, в Зоне ещё что ли? — кивает Антонова на значок радиации, который желтеет на фоне зелёной травы. — Походу подкастер не чокнулся, — отвечает Горелов, и даже на его губах нет привычной ему ухмылки, а в тоне не проскальзывает сарказм. Вершинин едет вперёд, а я слежу за дорогой. Ни одного поворота, дорога не загнутая, да тут и нет таких… В машине висит тишина, угнетая ещё больше видов мёртвой Припяти. Пейзажи постепенно сменяют друг друга, только вот чувства не меняются. Страх, боль, отчаянье, снова страх. Пытаюсь побороть приступы паники, но удаётся плохо.       Машина резко тормозит, заставляя меня на минуту отвлечься. — Чё, приехали? — пытается шутить Лёша, что выходит довольно грустно. — Ага, с двигателем что-то, — произносит Паша, выходя из машины. Всем не остаётся ничего, кроме как выйти за ним. Лёха, Паша, даже Гоша, говорят о чём-то, а я безразлично иду подальше от машины, пока этого не замечает Вершинин. — Вик, ты куда? — вопросительно смотрит на меня он, когда я оборачиваюсь. Кажется, по мне заметно, о чём я думаю. Несколько секунд я смотрю на него, такого родного и любимого… Интересно, как бы повёл себя он сейчас, спрыгни я с той крыши? Сложно угадать… — Я… никуда… — говорю я, останавливаясь на месте, пытаясь улыбнуться, чтобы он не принял меня за психбольную. Откидываю эту мысль — он видел меня во всех состояниях, видел, когда я неделю не жила дома… А тогда, кстати, даже предложил пожить у него, на что я охотно согласилась… Улыбаюсь, даже не замечая, как в дымке воспоминаний сажусь в густую траву, примятую дождём. Рядом садится Настя, оставляя Антонову с парнями. — Вик… Слушай, я у тебя спросить хотела… Как думаешь, мы вернёмся домой? — я удивлена вопросом Насти, прикидывая, сколько мы уже провели здесь… Три дня. — В смысле? — я бы никогда не подумала, что эта жизнерадостная девушка с не совсем лёгкой жизнью боится того, чего, по сути, может и не случиться. — В прямом… Эта Зона... дорога… Мне страшно, — признаётся она, опуская глаза. Мне вдруг становится холодно и ещё страшнее. — Я не знаю, Насть, — честно отвечаю я, надеясь на понимание давней подруги. Провожу пальцами по травинке, и маты Горелова прерывают наш душевный, так нужный сейчас, разговор.       Я встаю с травы, идя к небольшой речке, разделяет меня с которой крутой обрыв. Стою на берегу, словно на краю жизни. Меня никто не замечает, пока я зачарованно смотрю вниз на волны, разбивающиеся о каменистый берег. — Суицидница? — обнимая меня и заодно оттаскивая от края, спрашивает Паша, хотя я даже не услышала его шагов. — Дурак что ли? — бросаю я, но всё-таки улыбаюсь и иду к машине, которая внезапно завелась.       Странно это — быть нужной.       В открытые окна дует прохладный ветер, растрёпывая и без того закатавшиеся волосы, которые я сейчас пытаюсь заплести в косу. С некой радостью я замечаю, что знак о неровной дороге не появляется намного больше, чем семьдесят восемь секунд.       Нас останавливает крик. Крик человека, от которого по спине и плечам бегут мурашки. Вершинин тормозит. — Да это, сука, подкастер — кто тут ещё шляется? Погнали, — быстро отходит от небольшого шока Горелов. — Так же нельзя, надо ему помочь, — возмущается неисправная Мать Тереза, на что я закатываю глаза до такой степени, что ожидаю увидеть свой мозг, но, к счастью, этого не происходит. — Выходи, помогай, — огрызаюсь с блонди я, смотря на ненавистные пейзажи. — Вика, но там ведь неопасно, надо помочь человеку. — Вик, Аня права, нельзя оставлять его здесь, — моё самообладание просто рушится, словно по нему кувалдой долбанули. Я растеряно хлопаю глазами, ожидая этого от него меньше всего. Я уже, конечно, ничему тут не удивляюсь, но эти слова меня просто убивают. Становится вдруг жутко обидно и противно. — Вершинин, радиация на мозг подействовала? Мне кажется, он заслужил здесь сдохнуть! — у меня чуть ли не истерика начинается. Какого хрена? Мы столько пережили тут за каких-то три дня, так ещё и по просьбе туповатой блондинки идём помогать этой суке! — Вика, нельзя же быть такой жестокой! — снова Антонова. Я хочу её убить, снова, меня бесит Паша, вызывая обиду и боль где-то внутри…       Он выходит из машины, и что ещё больше удивляет, выходят Настя и Лёша… Это те люди, которые тоже презирали Антонову… От обиды и минутного презрения ко всем моим друзьям, а главное, к Вершинину, мне хочется уйти отсюда, куда-нибудь далеко, и желательно, чтобы что-нибудь случилось… Такое, чтобы все они почувствовали вину, особенно Паша… Я… я на всё шла ради него, а он… сволочь! К горлу подкатывает комок, и я сижу в машине, не собираясь выходить, боковым зрением наблюдая за удаляющейся четвёркой… Только тогда доходит, что Гоша тоже остался в машине. — Давай, Антонова же пошла, ты тоже беги! — выкрикиваю я, и мне тут же становится стыдно за это… Парень-то не виноват, что тот, в кого я влюбилась, баран безмозглый…       Петрищев встаёт и… выходит. Петрищев, трус, тень, которую Антонова не замечает и не хочет замечать, идёт за ней! Мой стыд мгновенно исчезает. Меня переполняет злость и ненависть, а по щекам катится несколько слезинок. Я знаю, насколько мерзко и жалко плакать от злости… но плачу. Я сижу в машине, упиваясь своим жутким одиночеством. Естественно, всё было слишком хорошо, нельзя так. — Всё, позакатывала истерику? — через минут двадцать они возвращаются, и Горелов разговаривает довольно агрессивно, а значит, что-то не так… Они выжидающе стоят возле машины, и я выхожу из неё, показывая средний палец Горелову, и с презрением смотрю на Вершинина, а он встречается со мной взглядом. Не отвожу глаз, пока он не делает этого первым. Даже рот Горелову не закрыл… Окей, Пашенька…       Вершинин, а за ним все остальные, идут куда-то в лес, бросая машину. На лице Антоновой ужас, Настя смотрит под ноги, скорее всего, в душе меня поддерживая, и мне становится интересно узнать, что такого они видели в лесу, и где этот хренов подкастер… Но они молчат, а я унижаться не собираюсь. Захотят — расскажут, а если нет — так похер на них…       Мы подходим к какому-то спуску, и, после того, как я три раза подвернула ногу, мы заходим в какое-то здание, похожее на военное укрытие. Машинный голос говорит что-то о повышенном уровне радиации, а Вершинин, идиот, как у себя дома, прётся к холодильнику! Мы хрен пойми где, а он жрать пошёл! Замечаю в углу старое кресло, и, радуясь, что притуплю, хоть на время, усталость, падаю на него. Тем временем Вершинин достал, к моему удивлению, какие-то шприцы, ампулы… Доктор хренов! Бесит… — Кто-нибудь умеет в вену ставить? — да блин, они там немощного подкастера откопали или наркоманами стали? Какую нахрен вену? Промолчу, снова — пусть захлебнётся моим безразличием. — Я умею, — догадайтесь, кто же это? Хренова Мать Тереза. Ей надо орден выдать, как в СССР, за доброту и бла-бла-бла. — Пошли тогда, — невозмутимо, словно меня тут нет вовсе, говорит Вершинин, выходя вместе с Антоновой из здания, которое, судя по всему, является бункером каким-то… Ко мне идёт Горелов, но я демонстративно ухожу в другую комнату, если это можно так назвать. Две двухэтажные кровати, небольшой комод и два стула. Видок, скажем так, не очень, а если мы останемся на ночь, ещё и места не хватит. Горелов ушёл в душ, который тут есть, как оказалось, Настя, кажется, с ним, Гоша сидит в компе, а я, от нечего делать, решаю выйти на улицу и покурить только что найденные в куртке Вершинина сигареты. Я не шарилась в его карманах, просто пачка торчала и… И мне всё это надоело, а нервы ни к чёрту. Накидываю толстовку и открываю железную дверь, выходя и садясь на деревянную лавочку. Уже достаю сигарету, она оказывается толще, чем я ожидала, но созерцание её внешнего вида прерывает голос блондинки: — Ну… ты мне нравишься, — у меня аж не зажжённая сигарета падает на землю, и, тихо подходя, я вижу Вершинина и Антонову, которые меня, к радости, не замечают. — Ты отличная девушка, Ань… — мне хватает. Слёз нет, есть только ненависть к ним обоим. Стремительным шагом я выхожу из-за стены, направляясь ко входу в бункер, когда меня зовёт Вершинин: — Вика!