Кислород +78

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Звездные Войны

Основные персонажи:
Падме Амидала Наберри, Фирмус Пиетт, Энакин Скайуокер (Дарт Вейдер, Избранный)
Пэйринг:
Вейдер/Пиетт
Рейтинг:
R
Жанры:
Драма
Размер:
Миди, 17 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«За магический реализм!» от surtukk
Описание:
«Милорд, вы хотите, чтобы я вас душил?»

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
игры с асфиксией, суицидальные мысли
19 апреля 2015, 21:30
В волосах у Падме были белые цветы. Казалось, что она сейчас расплачется.
— Энакин, почему ты здесь?
Вейдер огляделся по сторонам, не понимая, где оказался. Не было видно больше ничего, кроме густого молочно-белого тумана.
Если здесь была Падме…
— Я умер?
— Нет, — она покачала головой. — Пока еще нет.
Значит, они живы? Падме жива? Но этого не могло быть, он же собственными руками…
Падме сделала шаг назад.
— Не делай больше такого. Твое место не здесь.
Вейдер хотел возразить, шагнул вперед и протянул руку, но тут у него все поплыло перед глазами. Белый туман исчез, а потом пропала и Падме. Вместо нее Вейдер теперь видел взволнованное лицо капитана Пиетта и потолок собственных апартаментов на «Обвинителе».
— Что произошло? — спросил он и с отвращением понял, как слабо звучит голос.
На лице Пиетта моментально появилось облегчение.
— Вы потеряли сознание, милорд. Я вызвал медиков.
Через секунду Вейдер все вспомнил. Да, наверное, ему сейчас требовалась медицинская помощь. Обратиться к врачам было бы очень разумно.
Не думая как следует о том, что делает, он поднялся с пола и связался с медотсеком, сообщив, что врачи ему больше не нужны. Медики не спорили.
А Пиетт, похоже, собирался. По его изумленному лицу было ясно, что он такое решение не одобряет. Наверное, со стороны оно действительно выглядело глупо — медики не посмеют задавать лишних вопросов, а тем более не догадаются, с какой целью Вейдер решил снять маску и дышать обычным воздухом. Но медицинская помощь сейчас казалась совершенно бессмысленной. Почти все казалось бессмысленным. Кроме, пожалуй, уединения и медитации.
— Свободны, — бросил он капитану и пошел к медитационной камере.
— Вы считаете…
Теперь Вейдер почувствовал досаду. Наверное, подумал он, этот белый туман у него по-прежнему в голове, если он не злится, не думает о наказаниях за обсуждение приказов, а лишь недоволен такой помехой.
— Что неясно?
Ошарашенный Пиетт, похоже, вспомнил о благоразумии — кивнул и вышел.

***

Растерянность Пиетта можно было понять. И дело было не только в пренебрежении Вейдера собственным здоровьем.
После долгого времени успешной работы с капитаном «Обвинителя» в один-единственный момент все пошло не так. Хотя формально было придраться не к чему.
Вейдера никогда особенно не интересовали эмоции его офицеров. Но теперь он не мог не заметить, что для одного из них эти эмоции били через край. Сначала это просто забавляло его — было интересно наблюдать за контрастом между самообладанием капитана и тем, что происходило в его разуме — стоило сосредоточиться и воспользоваться простейшими навыками владения Силой, как это стало очевидным. Сами по себе, конечно, мысли и чувства ничего не значили, и Пиетт, скорее всего, никогда не решился бы что-то предпринять. Самоубийцей он не был. Но все это начинало надоедать.
Убить? Придушить до полусмерти? Отправить в отставку? Незаменимых, разумеется, не было, но ценный кадр было жалко. Раздражение вызывал не столько сам Пиетт, сколько его бестолковая привязанность.
Идеальный способ избавиться от нее внезапно стал очевиден Вейдеру. Результаты обещали быть занимательными, к тому же никто не рисковал. Несколько секунд пробыть без нужного содержания в воздухе кислорода вряд ли было бы опасно.
Под каким-то предлогом вызвав к себе Пиетта, Вейдер первыми же пришедшими в голову словами сообщил что-то о предающих капитана чувствах и их неуместности. Подавил желание поморщиться от собственных слов — его речь звучала, как нелепое наставление учителя-джедая. Поэтому, наверное, и не действовала как следует. Пиетт смотрел на подошедшего почти вплотную Вейдера широко распахнутыми глазами и в полный ужас впадать не спешил. Все пошло не так, как планировалось, но Вейдер и сам отмахнулся бы от подобных слов, а других сейчас не находилось. Убивать или вообще прибегать к насилию не хотелось. Оставалось только как следует напугать, чтобы капитан немедленно сбежал и оставил позади бесполезные переживания.
Убедившись, что действительно стоит слишком близко для комфорта собеседника, устрашающе возвышаясь над ним, Вейдер медленно, давая время на бегство, снял шлем и маску.
Пиетт никуда не ушел, продолжал стоять на месте, даже не пытаясь отойти назад. А потом и вовсе сощурился и присмотрелся внимательнее. Хотя к чему там было присматриваться — все было прекрасно видно и так. Шрамы, отсутствие волос, бледная кожа, жутковатые темные круги под глазами. И сами глаза — пугающего желтого цвета. Что он собирался разглядеть?
Мысленно выругавшись, Вейдер притянул Пиетта к себе и поцеловал. Это точно должно было сработать.
В первый миг Пиетт напрягся — Вейдер решил было, что дело сделано, и хотел отстраниться и завершить все парой резких слов, когда капитан вдруг расслабился и ответил ему. Не зная, что предпринять дальше, Вейдер поднял другую руку, собираясь сжать горло Пиетта в намеке на то, что с ним в любой момент может произойти, но вместо этого почти осторожно дотронулся ладонью до его лица.
Он не помнил тот момент, когда потерял сознание. Наверное, просто переоценил свою способность дышать обычным воздухом. А Пиетт, очевидно, надел на него маску и вызвал врачей.
Вейдер без эмоций отметил, какой нелепой и унизительной была эта ситуация. Но сейчас ему не было ни малейшего дела до капитана, который никому не проболтается и самому Вейдеру ни о чем не напомнит, если жизнь дорога. Важно было лишь то, что произошло потом.
Вейдер сначала хотел погрузиться в медитацию, чтобы собрать вместе разбегавшиеся мысли, но быстро понял, что это бесполезно. «Нет смерти, есть Сила», — неужели сухая строчка Кодекса оказалась правдой? Он видел настоящую Падме? Их встреча не была похожа ни на сон, ни на видение, а для галлюцинации выглядела слишком реальной.
Когда он умрет окончательно, то попадет ли в это место снова? Что будет, если это произойдет прямо сейчас? Если бы можно было быть в этом уверенным, Вейдер немедленно отрубил бы себе голову собственным мечом. Или просто открыл бы медитационную камеру, не надевая маску.
Но ведь он не умирал сегодня. Такую кратковременную потерю сознания нельзя было назвать даже угрозой для жизни.
И, значит, можно было попытаться снова. Он был обязан попытаться — если была хотя бы малейшая возможность вновь увидеть Падме и сказать ей, что он раскаивается. Пусть и не надеясь на прощение.
Снова лишить себя кислорода? Но как обеспечить его поступление вновь, находясь без сознания?
Поделиться планом с медиками? Нет, на них полагаться в таком деле было бесполезно. Вейдер знал, что их упрямое желание предотвратить любую опасность для своего пациента никуда не денется даже от угроз.
Похоже, он зря прогнал капитана.

***

Чтобы замысел Вейдера удался, ему требовалось совершить прямо противоположные действия по сравнению с недавно проделанными. Проявить какую-то минимальную заинтересованность. Задача казалась простой, и он потратил несколько дней на утомительное лицемерие. Пытался говорить с Пиеттом о каких-то не относящихся к работе делах, спрашивал его мнения по мало что значащим вопросам. Доводя себя до головной боли, прислушивался к его эмоциям, но не видел в них никакой логики. Похоже, все это только нервировало капитана, а когда Вейдер, наконец, обратил внимание на его измученный вид — круги под глазами мало чем отличались от его собственных — Пиетт перепугался совсем.
Падме его никогда не боялась. Даже перед своей смертью. Отчаялась, не могла поверить ни одному слову, почти плакала, но не боялась.
Вейдер до боли сжал ладонь в кулак. Почему он вообще сравнивает капитана с Падме? Какое значение имеет Пиетт? От него в любой момент можно избавиться. Более того, именно так и следует поступить после того, что он решил сделать. Таким глупцам не место во флоте.
Однако Вейдер с некоторым облегчением заметил, что Пиетт последовал его рекомендации и выспался. Если бы пострадала еще и работа, пришлось бы думать о назначении другого капитана. Хотя и до этого Вейдеру не было никакого дела — и флот, и Империя сейчас имели мало значения. Наверное, даже меньше, чем сам Пиетт, казавшийся подходящим проводником в потусторонний мир.
Ведь найти того, кто был готов лишить Вейдера кислорода, было бы несложно. Того, кто потом не помешал бы дышать снова — труднее. Но наивные чувства капитана не оставляли сомнений. Оставалось лишь дать ему гарантии безопасности — иначе от страха могла бы дрогнуть рука.

***

Когда Пиетт пришел с очередным докладом, Вейдер почти не прислушивался к его словам. Он старался лишь следить за эмоциями.
На разговоры, похоже, было глупо полагаться. Особенно потому, что врать не хотелось. Но можно было поступить иначе, хотя гарантий не давала даже Сила.
— Подойдите ближе.
Когда Пиетт подошел вплотную к медитационной камере, Вейдер приподнялся из кресла, взял его за руку и потянул к себе. Охнув, Пиетт споткнулся, но сопротивляться не стал, подчинившись и позволив усадить себя на колени.
Он внимательно смотрел прямо в глаза Вейдеру, но паниковать не собирался и убегать — тоже.
Разумеется, это не было гарантией того, что эксперимент Вейдера завершится удачно. Эмоции капитана не подчинялись логике. Но, безусловно, подчинялись Силе.
Вейдеру приходилось проводить сотни допросов. Воздействовать на разум заключенных и заставлять их думать, что им безмерно страшно и больно. Значит, можно было сделать и наоборот.
Взяв в ладони лицо Пиетта, Вейдер коснулся его разума. Он не собирался ни к чему принуждать или что-то внушать — такое внушение продлилось бы недолго. Достаточно было лишь вызвать на поверхность непонятно откуда взявшиеся чувства Пиетта.
Он покраснел, пряча лицо в ладонях. Фуражка съехала набок.
Вейдер аккуратно отвел его руки в стороны.
— Вам нечего смущаться.
Это не казалось притворством или попыткой манипуляции. Вейдер даже забыл о Силе. Все складывалось лучше, чем он предполагал. Капитан тянулся к нему, осторожно держался за его плечи и тут же разжимал ладони.
Вейдер развернул Пиетта спиной к себе и расстегнул его мундир.
Капитан резко вдохнул и прижался щекой к ладони Вейдера, по-прежнему касавшейся его лица. Другой рукой Вейдер расстегнул его брюки и сдвинул их вниз.
Пиетт вцепился зубами в его пальцы. Хватило незначительного воздействия Силы и пары движений кисти, чтобы капитан выгнулся в его руках, задохнулся собственным стоном и обмяк.
Вейдер нажал на кнопку закрытия медитационной камеры.
— Повышенное содержание кислорода. Может закружиться голова, — сказал он, зная, что Пиетт не обратит должного внимания на его слова. Он пришел в себя лишь через несколько секунд, когда Вейдер снял маску и принялся облизывать свою выпачканную в сперме перчатку.
Пиетт, кажется, хотел что-то сказать. Вейдер криво улыбнулся. Через пару секунд капитан, наконец, отдышался и повернулся к Вейдеру.
— Я… могу что-то для вас сделать?
Вейдер с трудом удержался от удовлетворенной улыбки, вспомнив, что ее не скроет маска. Этого он и ждал. Медленно и спокойно он сообщил о своих намерениях, звучавших сейчас до крайности фальшивыми и ненастоящими.
Пиетт моргнул.
— Милорд. Вы хотите, чтобы я вас душил?
Стараясь не злиться, Вейдер отвечал на очевидные вопросы. Да, он изучил этот вопрос. Нет, это не должно быть опасно. Нет, ответил он на потенциальное опасение, составлены необходимые распоряжения, и в случае его смерти Пиетта не обвинят. Наверное, эта жестокая подробность должна была успокоить.
Пиетт по-прежнему сомневался, но теперь Вейдер знал, что он не откажется. Не позволит странно себя проявившая совесть.
— Как я пойму, если вы передумаете?
На этот раз Вейдер не скрыл усмешки.
— Я вас остановлю, если буду в сознании.
Пиетт нахмурился, однако почти сразу же положил ладонь на шею Вейдера. Еле заметно сжал, словно в ласке.
— Сильнее.
Втянув воздух сквозь сжатые зубы, Пиетт стиснул пальцы. Вейдер инстинктивно попытался вдохнуть, не смог и прижал обе руки к шее, поверх ладони Пиетта. Почти как все его жертвы, в отчаянии пытавшиеся разжать невидимую руку на горле.
Рука Пиетта дрогнула, но хватку он не ослабил. Вейдера захлестнула неожиданная благодарность — молодец, не испугался. Он хотел сказать это вслух, но мог лишь шевелить губами. В ушах шумела кровь, а перед глазами начинали плавать пятна. Становилось по-настоящему страшно — Вейдер дернулся, пытаясь отстраниться, но Пиетт не отпускал. Беспокойство на его лице сменилось мрачной сосредоточенностью, и Вейдеру показалось, что его собрались душить всерьез, до конца. Но он не успел ничего сделать.
Все заволокло белым туманом.
Пропали и Пиетт, и медитационная камера, и плавающие перед глазами пятна. Туман ненадолго отдернулся в сторону, словно полог, и перед ним оказалась Падме.
Она была разочарована.
— Энакин, зачем ты это сделал?
Вейдер понял, что, несмотря на ее печаль, начинает улыбаться.
— Падме, я должен был прийти!
— Нет, — она покачала головой, словно не веря его словам. Прямо как тогда, на Мустафаре. — Нет, не должен! Ты живешь, ты должен жить!
— Почему? Ты запрещаешь мне приходить? Или… — он замялся, — оставаться?
Падме в ужасе подняла ладони ко рту.
— Оставаться? Ты хочешь остаться? Я… я не запрещаю, но пожалуйста, не делай этого!
— Почему? Если вы все — здесь?
— Все? Почему? Здесь только я и…
Вейдер не разобрал ее последних слов — его невидимой силой потянуло назад, прочь.
— Падме, прости меня! Я не хотел, я не…
Дышать стало труднее, а белый туман превратился в белые стенки медитационной камеры. Пиетт выглядел таким же обеспокоенным, как и в прошлый раз.
— Как вы? — немедленно спросил он.
Вейдер сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Голова кружилась, в висках стучал пульс. Отвратительно. Кто только мог получать от этого удовольствие?
— Отлично. Благодарю вас.
На более убедительную ложь он сейчас был не способен. Хотя ложь ли это была? Он встретился с Падме. Попросил прощения. И хотя она была расстроена и обеспокоена, Вейдера не гнала и ни в чем не обвиняла. А значит, он мог вернуться снова.
Пиетт, похоже, поверил. Заулыбался нерешительно. Вейдер попробовал его обнять, заверяя в своей благодарности, но тут же отстранился, закашлявшись.
Наверное, врачи были бы не рады узнать о том, что он сделал и собирается сделать снова.
— Я обращусь к медикам, — на всякий случай сказал он. — При необходимости.
Этого хватило, чтобы успокоить Пиетта, а потом — и отослать. Вейдер с облегчением понял, что капитан не ожидает от него дополнительных странных действий, вроде разговоров о произошедшем. Что бы ни означали его непонятные переживания, они никуда не исчезли даже после придушивания своего главнокомандующего. Вейдер сомневался зря — Пиетт никогда не довел бы дело до конца.
А смог бы он это сделать, если бы Вейдер рассказал ему печальную историю своей любви и в подробностях описал встречу с женой? Смерть стала бы благом. Всего несколько минут без кислорода — и они будут навсегда вместе. Можно и проще — световой меч всегда при себе. Но тогда зачем привлекать Пиетта? С мечом он справится и сам, а капитана все же могут обвинить ни за что.
С каких пор его это беспокоило?

***

Падме широко улыбалась. Но улыбка была пустой, словно резиновой. Ее волосы чуть заметно шевелились, хотя Вейдеру казалось, что ветра нет.
Пиетт не улыбался, но его лицо казалось живее.
— Вейдер, мы давно тебя ждем.
Почему Падме теперь называла его Вейдером?
— Где мы?
— Там, где должны быть, — безразлично ответила она. — Наконец-то ты понял, где твое место.
Вейдер не мог сказать, где находится. Все вокруг, кроме Падме и Пиетта, скрывала непроглядная чернота. Почему они здесь втроем?
— Что теперь будет?
— Какая разница? — Падме пожала плечами. — Все уже есть. Так, как нужно.
— Я мертв?
На лице Пиетта появился намек на улыбку.
— Да. Вы убили меня, а потом себя. Думал, никогда не догадаетесь, — он переглянулся с Падме. — Надеялся, конечно, но сам бы не смог.
Падме кивнула: да, не смог бы.
Вейдер хотел спросить, почему же они выглядят такими довольными, хотя и мертвы. Радуются тому, что они теперь все вместе? Но отстраненное выражение лица Падме не сулило ничего хорошего.
Пиетт неслышными шагами подошел к Вейдеру, взял его за локоть и с неожиданной силой подтащил ближе к Падме, напоследок еще и толкнув в спину. Вблизи Падме выглядела еще неестественнее и страшнее. Улыбалась еще шире, а ее волосы по-прежнему неестественно шевелились, и теперь Вейдер понял, почему: в них ползали огромные толстые черви.
— Тебе это мешает? — Падме медленным жестом отбросила волосы назад.
Ее шея выглядела, как сплошной фиолетово-красный синяк. Почему он раньше этого не заметил?
— Я умирала в муках, Вейдер.
Пиетт усмехнулся. На его лице проступило огромное синеватое пятно, похожее на отпечаток ладони.
— С этого вы все и начали, — теперь он говорил так же спокойно, как и Падме.
Вейдеру становилось жутко.
— Когда вы умерли?
— Я умирал с того момента, когда решил дать вам шанс. Вы были так уверены, что все сделаете как надо. Что в этот раз никого не убьете. А теперь посмотрите, что вышло.
Он медленно поднес руку к лицу Вейдера, который замер, не в силах отстраниться или отмахнуться. Но дотронуться до него Пиетт не сумел — его пальцы один за другим отделились от кисти и упали на землю.
— Надо же, — заметил он с отстраненным любопытством. — Ничего, это не страшно. У вас ведь были искусственные руки?
Вейдер опустил взгляд — сейчас его руки точно были настоящими.
Пиетт растянул губы в ничего не выражающей улыбке, точь-в-точь как у Падме, взял Вейдера за ладонь другой рукой и переплел их пальцы.
— Вы не возражаете, если мы их отрубим?
Вейдер дернулся, найдя в себе силы сопротивляться, но в другую его руку вцепилась Падме, притягивая ближе к себе. Она смотрела ему прямо в глаза, медленно открывая рот и облизывая губы языком, похожим на гигантского червя.
Вейдер попытался закричать, но его горло сдавило невидимой силой, и чернота заволокла все перед глазами. Миг спустя она сменилась тусклым светом внутри медитационной камеры.
Наяву его даже не могло стошнить.

***

Этот абсурдный сон мог быть только сном, и ничем более. Вейдер упрямо гнал от себя мысли о каком бы то ни было сходстве. И разве можно было предвидеть то, что произойдет после смерти?
Он уже побывал в загробном мире. Видел мертвую Падме, и она была совсем не такой, как в этом сне. Не говорила, что место ему среди мертвых, не пугала специально, в ее словах не было зла.
Но тогда он еще не умер. И не убил Пиетта. Зачем это вообще могло потребоваться, особенно перед самоубийством?
И Пиетт не хотел его прикончить.
Пока — не хотел.
Если бы Кеноби предвидел будущее и рассказал Падме обо всем, что совершит Вейдер после Мустафара, взяла бы она его на свой корабль по собственной воле?

***

Долговременных последствий от этого придушивания не было. Вейдер решил было потребовать у медиков сведения о здоровье тех офицеров, которых в то или иное время душил не до смерти, но передумал. Даже если выяснится, что кто-то умер впоследствии, что с того? Падме и загробный мир ждали его так или иначе. Альтернативой были бы годы сомнений, осознания того, что он мог бы встретиться с ней еще раз, но испугался.
Но после этого сна окончательная смерть казалась уже менее привлекательной. И за порогом была не только Падме. Были все его жертвы. Подданные Империи. Джедаи. Дети.
Его собственный ребенок.
Что с ним стало? Пропал совсем, растворился в Силе? Остался младенцем? Вырос?
Стал бы он его ненавидеть?
Получить ответы Вейдер мог лишь у одного человека.

***

Глаза Пиетта подозрительно блестели. Чего только стоило убедить его сделать это еще раз! Даже после того, как капитан лежал на диване в его апартаментах, безуспешно пытаясь перевести дыхание и облизывая искусанные губы, он ничуть не желал перейти в медитационную камеру и заняться придушиванием. Пришлось снова говорить о безопасности, о взаимном удовольствии, о том, как это несложно. Вейдер ощутил слабый укол совести — все его слова были ложью.
Но все это стоило того, что произошло после.
Падме бежала ему навстречу.
Ее лицо исказилось гримасой страдания, словно ей было сейчас очень больно.
— Энакин, слушай внимательно, — с трудом выговорила она. — Это слишком опасно. В следующий раз можешь не вернуться. Мы будем рады тебя видеть, но потом, уже в конце твоей жизни.
— Значит, мы будем вместе? — Вейдер сглотнул, силясь избавиться от комка в горле. — Я могу это сделать прямо сейчас?
По щекам Падме покатились слезы.
— Нет, нет! Ты только пожалеешь об этом, все пожалеют!
Никто из живых не пожалел бы точно.
Падме закрыла глаза, переводя дыхание. Плотно сжав губы, она взяла Вейдера за руку и сильно стиснула его ладонь.
— И мертвые, и живые. Он будет тебя любить, Энакин.
Вейдер сразу понял, о ком идет речь. Не удержался от усмешки.
— А потом я убью и его тоже?
— Почему?
Вейдер смутился. Такое завершение казалось теперь вполне возможным. Он не хотел убивать Пиетта, но не хотел причинять вреда и Падме. А теперь она мертва. В точности так, как он видел в своих снах. Была ли на то воля Силы или еще какого-то мирового закона?
— Ничто не предрешено, — теперь Падме смотрела иначе, с надеждой. — Только ты решаешь, как поступить. Никто тебя не заставит. Живи.
У Вейдера закружилась голова, и густой туман снова скрыл от него Падме.
Он так и не спросил про ребенка.
Во взгляде Пиетта на этот раз было меньше беспокойства — только одна задумчивость, словно перед ним сейчас стояла какая-то важная проблема, не терпящая отлагательства. Неужели все-таки размышлял о возможности не снимать руку с горла Вейдера?
Нет, на такое похоже не было. Но на этот раз Пиетт не интересовался его самочувствием, просто дал отдышаться, а потом медленно и спокойно спросил:
— Лорд Вейдер, вы действительно получаете от этого... удовлетворение?
— Да.
В подробности он вдаваться не собирался.
— Со стороны выглядит иначе.
Вот только этого сейчас не хватало. Он не спросил у Падме, что случилось с их ребенком. И сомнения Пиетта были бы совсем некстати. Ему что, недостаточно слов Вейдера?
— У вас даже цвет глаз меняется. И... — тут Пиетт замолчал, очевидно, рассудив, что его опасения не примут всерьез. Это действительно было так — Вейдер ни от кого не хотел бы слушать ни об опасностях, ни о том, как другие додумывают, что ему требуется, а что — нет. Хотя узнать о цвете глаз было, конечно, любопытно. Значит, Темная сторона оставляла его? Тогда, когда он встречался с Падме?
Наверное, это должно было быть страшно. После стольких лет утратить то, из-за чего он все потерял, собственными руками уничтожил — это было бы концом всему. Если так, следовало бы забыть о визитах в загробный мир — но как, если оказаться там навсегда казалось сейчас лучше всего?
Там — Падме и, наверное, их ребенок. А кто здесь?
«Он будет тебя любить».
Бред.
Вейдер нажал на кнопку открытия камеры, не надевая маску. Так намек будет ясен и Пиетт не задержится.

***

Гроб был простой, черный. А лежавший в нем Пиетт почему-то казался довольным. В его волосах были огромные цветы, ими же была усыпана шея.
Этого города Вейдер не узнавал. Между небоскребами проглядывало мутно-красное солнце.
К гробу подошла женщина в свободном сером платье. Ее лицо скрывал капюшон.
— Я всегда ему говорила, что этим закончится, — хриплым, сорванным голосом произнесла она, склоняясь над телом. Покачала головой, выпрямилась. Откинула капюшон назад и посмотрела на Вейдера.
Он вздрогнул, в первый миг подумав, что это его капитан — та же стрижка, похожее лицо.
— Пиетт?
Женщина кивнула.
— Сорел Пиетт. Я его сестра, — она махнула рукой в сторону тела. — Вы за нами пришли. Это правильно.
Вейдер хотел спросить, за кем, по ее мнению, он пришел, но вместо этого только смотрел на лицо Пиетта, не в силах отвести взгляд.
— Сотрудникам морга пришлось потрудиться, конечно. Почти ничего не видно даже здесь, — Сорел смахнула цветы с шеи Пиетта. Поперек шеи чернел широкий разрез. И Вейдер прекрасно понимал, что могло такой след оставить.
— С Фирмусом нехорошо вышло — вы ему только наполовину шею разрубили, как будто остановиться пытались.
Вейдер заставил себя посмотреть на Сорел. Из ее глаз лились слезы, но улыбалась сестра капитана искренне, словно плакала от счастья. Вытерев рукавом глаза, она опустила голову. Всхлипнула. Погладила Пиетта по волосам.
— Цветы глупо выглядят, да? Ну, ничего. Скоро сгниют. Как и все остальное. И остальные. Нас немного, лорд Вейдер. Я, мама и еще пара родственников. Вы быстро справитесь.
Вейдер огляделся по сторонам. Вся эта нелепая сцена могла быть лишь сном. Но казалась она реальнее, чем его встречи с Падме в густом тумане. А Сорел выглядела совсем живой, хотя и просящей о безумных вещах.
Сестра Пиетта обошла гроб и оттолкнула Вейдера в сторону. Он снова не мог сопротивляться, даже шевелиться не мог. Сорел аккуратно сняла с его пояса меч и вложила ему в ладонь. Крепко обхватив руку Вейдера с зажатым в ней мечом, она прижала ее к своей груди и нажала на кнопку активации меча.
Вейдер мог лишь смотреть, как из спины Сорел появляется красный клинок. Она вскрикнула, вцепилась в его плечи, а ноги ее подогнулись.
— Вот и все, — через силу улыбаясь, проговорила она. — Я заберу вас с собой.
Из ее глаз снова заструились слезы, падая на перчатку Вейдера. С громким шипением кожа перчатки задымилась, и руку пронзило болью. Сорел уже совсем не стояла на ногах, но Вейдера держала крепко. Давясь слезами, она наблюдала за тем, как механическая рука Вейдера распадается на части, как падает вниз световой меч, как Вейдер хватается за плечо другой рукой, которая тоже разлетается на куски металла. Потом глаза Сорел вслед за слезами выкатились из глазниц, влажно шлепнувшись на дюрастил под ногами. Она подняла лицо, уставившись на Вейдера кровоточащими провалами глазниц.
Боль осталась даже после того, как он проснулся.

***

В отличие от предыдущего сна, этот точно не имел никакого смысла. Так напоминал себе Вейдер, снова борясь с тошнотой. После смерти могло быть все что угодно, но на этот раз события происходили в настоящем мире. Если даже допустить, что он решит избавиться от Пиетта, а потом по неясной причине найдет его сестру, он не будет столь пассивен. Если бы во сне он убил Сорел по собственному желанию, это еще можно было бы считать вероятным. Но она проделала все сама. Сначала убила себя его руками, а потом лишила Вейдера этих рук. Такого произойти никак не могло — не было у людей таких слез, а их глаза не вываливались из орбит сами по себе, словно падающие на землю пальцы Пиетта в загробном мире.
А если и это происходило в мире мертвых? Что, если Сорел забрала его в какое-то другое, окончательное посмертие?
Тошнота вернулась с новой силой. Пытаясь отвлечься, Вейдер обратился к компьютеру. Сейчас он найдет необходимые данные и убедится в том, что оба этих сна — обыкновенные кошмары.
Получить доступ к данным о его капитане было легко. Раньше он не интересовался разделом личного дела «Семья», но теперь открыл именно его.
«Сестра — Сорел Пиетт?!»
Вейдер захотел закрыть глаза и уничтожить компьютер. Это было безумным совпадением. Он, должно быть, получал эту информацию раньше. Прочитал или услышал. Хотя от кого? Он вообще не расспрашивал Пиетта о семье. Не интересовался даже наличием романтических партнеров, не говоря уже о сестре.
Найденная в сети фотография Сорел решила все вопросы. Вейдер отшатнулся от экрана. На фотографии Сорел улыбалась, а не плакала, и прищуренные глаза были на месте. Но это точно была она. Никакой возможности для ошибки.
Экран задрожал и треснул посередине, рассекая лицо Сорел надвое, и сразу же погас. Хотелось раздробить его в мелкое крошево в бессильной ярости.

***

На этот раз Вейдер даже не стал пытаться изображать заботу, сразу же потребовав себя душить. Пиетт явно недоумевал, почему же это так срочно понадобилось, но не возражал и уже уверенным движением положил руку на горло Вейдеру. Это даже успокаивало — Вейдер сейчас не был уверен в том, что смерть для него стала бы хорошим исходом. Пусть Пиетт и его сестра пока еще живы, все равно оказываться в том мире, где они собирались так себя вести, не хотелось.
Падме смотрела грустно, обреченно.
— Энакин, — еле слышно прошептала она.
Что он делал? Он хотел увидеть Падме и получить ответы на свои вопросы, но какое это имело значение, если она не была рада их встречам?
— Падме, что происходит после смерти?
Она удивленно подняла брови, словно такого вопроса ждала меньше всего.
— Не знаю. Я не могу точно знать, что произойдет с тобой. Наверное, то, что захочешь.
— А что ты захотела? Ты придешь ко мне?
— Приду, — Падме силилась улыбнуться.
— Ты… убьешь меня?
Улыбка пропала совсем.
— Почему, Энакин? Я не хочу тебя убивать. Никогда не хотела.
— А после смерти?
Падме нахмурилась.
— Убить после смерти? Так не бывает.
От ее слов, наверное, должно было стать легче. Но их было недостаточно. Хотелось спрашивать и дальше — будет ли Падме говорить, что его место среди мертвых, будет ли крепко держать его за руку, не давая уйти, будут ли черви ползать в ее волосах. Но Вейдер и так знал, что она сейчас ответит.
Ощущение неотвратимости делало любые вопросы бессмысленными. Но он мог сделать последнюю попытку противостоять Великой Силе. Не потому, что ему дорог был Пиетт и тем более его сестра — просто не хотелось подчиняться судьбе.
— Падме, я хочу остаться.
Если он умрет сейчас, то Пиетт и его сестра останутся живы. Не будут его ненавидеть и мстить, не заставят убивать их снова — если «снова» окажется невозможным. Видение не сбудется.
— Нет, нельзя.
Вейдер кивнул — да, ему сейчас вряд ли дадут умереть.
— Тогда я найду другой путь. Это будет вернее.
— Нет, Энакин! — Падме почти умоляла. — Тебе есть, ради чего жить. Есть, о ком заботиться.
— Но вы здесь. Ты, наш ребенок.
Глаза Падме широко распахнулись в удивлении.
— Ребенок?
Не успел он спросить, почему она так удивлена — словно за двенадцать лет забыла об их ребенке — как в один миг пришел в себя. Глаза сильно щипало, и Вейдер понял, почему — Пиетт вытирал с его лица слезы.
Наверное, следовало приказать не обращать на них внимания. Напомнить — Вейдер знает, что делает. Хотя бы спросить про цвет своих глаз — из абстрактного интереса. Существенного значения это все равно не имело. Убивать и умирать можно с глазами любого цвета.
Пиетт ни о чем не спрашивал, хотя и явно не был доволен. Похоже, он, как и Падме, смирился с происходящим, со своим присутствием в этой медитационной камере и тем, что приходилось делать. Да, приходилось — Вейдер, конечно, ничем не угрожал и пытался, как мог, заверить Пиетта в безопасности происходящего. Наверное, теоретически он мог бы и отказаться. Вот только Силой Пиетт не владел и не мог предугадать, что в таком случае произойдет. Может быть, Вейдер просто оставит его в покое, может, убьет на всякий случай. Или просто начнет душить себя сам, подвергаясь гораздо большей опасности. Да, наверное, Пиетта заставляла продолжать эти действия какая-нибудь глупость вроде этой. Если не можешь отговорить — хотя бы попытайся обеспечить меньший вред.
А что было делать самому Вейдеру? Похоже, ему даже не требовалось давать ничего взамен. От таких людей можно было просто требовать выполнения приказов. Прислушаться с помощью Силы, нет ли серьезного страха, который может помешать сосредоточиться, немного повлиять на сознание — и все.
Он приподнялся и пересадил Пиетта с коленей в кресло.
Тот недоуменно посмотрел на Вейдера, но сопротивляться не стал. Словно не веря своим глазам, наблюдал за тем, как Вейдер встает на колени перед креслом и снимает с него брюки.
Вейдер снова напомнил себе об огромном количестве проведенных допросов. Заставить еще одного человека кричать от остроты ощущений не должно было быть трудно.
Кожа перчатки была по-прежнему грубой, но Пиетт не пытался отстраниться. Когда Вейдер облизнул его член от основания до головки, резко выдохнул и вцепился в подлокотники кресла.
Вейдер прижал бедра Пиетта к сиденью, не давая ему дергаться и мешать. Но Пиетт, похоже, и не собирался шевелиться. Даже никаких звуков не издавал, отчаянно кусая губы и мотая из стороны в сторону головой.
Так не годилось.
Вейдер осторожно потянулся к его разуму, стараясь не выражать свой приказ четкими словами. Кажется, не вышло.
«Говори. Кричи».
— Л-лорд Вейдер!
Теперь Пиетт попытался двинуться навстречу его рту, но Вейдер держал крепко. Наверное, должны остаться синяки.
Еще одно касание разума Силой — и Вейдер чуть не поперхнулся, а Пиетт застонал, зажимая себе рот ладонью. Кто его услышал бы здесь?
Осторожно поднимаясь и стараясь не удариться о стенки медитационной камеры, Вейдер подхватил Пиетта и снова усадил себе на колени. Тот смотрел изумленно, словно не понимая до сих пор, что происходит. Вздохнув, Вейдер притянул его к себе. Похоже, он только сделал все сложнее.

***

Его терзало чувство вины. Неясно было, перед кем. Все это, наверное, могло быть расценено как предательство Падме, но разве можно было сравнить, что значила для него Падме и что — Пиетт? Она и сама каждый раз направляла его назад, к живым. Если не считать сна. Сны вообще хотелось забыть.
Почему он должен убить Пиетта? Возможность, конечно, всегда была. Прямо сейчас, например, — идеальная. Его капитан даже ничего не поймет и не успеет начать сопротивляться. Но не было никакого желания и намерения этого делать. Вне зависимости от того, насколько легко было бы сейчас осуществить с Пиеттом любую пришедшую в голову ужасную вещь, Вейдер просто обнимал его и ничего не делал. Рядом не было никакого призрака судьбы, заставлявшей его совершать то или иное. Казалось, так должно быть и всегда. Что же должно было пойти не так, чтобы он перестал подчиняться собственной воле и прикончил тех, кого точно решил оставить в живых — наперекор судьбе, Силе, странным законам мира?
Пиетт, похоже, пытался не заснуть. Опять он не высыпался в свободное время. Коснувшись его виска пальцами, Вейдер мысленно приказал: «Спи». Не потребовалось никаких усилий — Пиетт немедленно задремал в такой неудобной позе, прислонившись щекой к жесткому нагруднику Вейдера.
Надев маску и шлем, Вейдер вышел из медитационной камеры, держа Пиетта на руках. Он казался не тяжелее Падме. Вот опять — Падме, откуда берутся эти сравнения? Все равно они бессмысленны, искусственные руки сильнее настоящих.
Расположить Пиетта на жестком диване было не лучшим решением, но как еще он мог поступить? Отлевитировать капитана до собственной каюты?
Когда через пару часов смущенный Пиетт проснулся и ушел, повторяя извинения, Вейдер рискнул заснуть сам. Было страшно. Что его заставят сделать на этот раз? Кто погибнет от его рук, которые ему во снах совершенно не подчинялись?

***

Молочный туман смешивался с черным дымом, мешая Вейдеру увидеть стоявших поблизости людей. До него доносились лишь их голоса.
— Начнем?
— Можно и подождать. От этого дыма все начинают гнить сами по себе.
— Думаете, он оценит?
— Да, вы правы. Будет не так больно. Дым, наверное, можно даже вытерпеть без единого крика.
В тумане появилась брешь, в которой Вейдер разглядел лицо своей матери.
— Это было бы нехорошо, — тепло произнесла она. — Я так давно не слышала его голоса.
На щеках матери виднелись глубокие разрезы — те самые, оставленные тускенами. У Вейдера снова защипало глаза, и он понял, что невольно плачет, как и прошедшим днем. Попытался зажмуриться, но глаза все равно открывались вновь, и жгло их все сильнее. Пошевелить руками, чтобы протереть глаза, он не мог — тело снова не слушалось.
Мать подошла к нему, осторожно вытерла ладонями слезы.
— Вот так, Эни.
Улыбаясь, она посмотрела на свою руку — пальцы были выпачканы кровью.
— Ты знаешь, сколько я была у них в плену?
Мать осторожно дотронулась до его щеки одним пальцем. Сначала кончик пальца был мертвенно-ледяным, но скоро потеплел, а потом и стал горячим. Палец скользнул вверх по щеке, и Вейдер вскрикнул от боли ожога — кожу словно световым мечом взрезали. Запахло горящей плотью.
— Совсем как у меня, — мать радостно хлопнула в ладоши. — Подожди, еще со второй стороны сделаю.
Она провела пальцем по другой щеке Вейдера, и он еле сдержал стон.
Мать смотрела на него, словно никак не могла насмотреться и хотела запечатлеть в памяти каждую деталь.
— Осталось только с руками что-то сделать, да, Фирмус?
— Да, — донесся издалека ответ. — Протезы гораздо надежнее. Ими проще ломать шеи.
Мать кивнула и осторожно, словно боясь сделать больно, положила ладонь на предплечье Вейдера.
— Кричи, Эни.
Раздался громкий треск, и руку Вейдера пронзило мучительной болью. Слезы из его глаз течь перестали, и было хорошо видно, как рука неестественно изгибается, ломается, кожа рвется, и наружу проступает обломок кости. Мать потянула за его запястье — мышцы и сухожилия одно за другим растягивались и рвались, пока кисть руки не отделилась от предплечья. Вейдер даже не пытался сдерживать крик.
— А теперь и другую руку, да?
— Подождите, — послышался из тумана голос Падме. — Выколите ему глаза. Он уже увидел все, что должен был.
— Хорошо, — тепло улыбнулась мать. — Все, что скажешь, Падме.
Она отряхнула ладони от крови Вейдера и поднесла два вытянутых пальца к его глазам.
— Кого ты хотел бы увидеть последним, Эни? Свою жену? Ребенка? Капитана? Или меня? Мы все любим тебя. Мы всегда будем тебя любить.
Ее пальцы приближались, и крик застрял у Вейдера в горле, когда он кожей почувствовал исходящее от них тепло. Всего пара секунд, и он…
Его разбудил сигнал комлинка. Изо всех сил растирая глаза, словно в них все еще была кровь, Вейдер прослушал сообщение. Пиетт докладывал о перемещениях флота. Пиетт, который в его сне говорил о преимуществе протезов перед настоящими руками.
Смог бы он оторвать ему руки, если бы кто-то попросил? Если бы попросил сам Вейдер?

***

Вейдер заслуживал этого — даже если с теоретической точки зрения так не считал. Решение было не за ним. Он должен был вверить себя в руки этих людей. Падме, Пиетта и его сестры, матери. Хотя, если он умрет прямо сейчас, Пиетта и его сестры в загробном мире не будет. Они присоединятся лишь потом. Что тогда захочет с ним делать Пиетт — снова душить? Отрывать руки?
Пиетт, который сейчас сидел у него на коленях, даже душить не хотел. Он стиснул зубы и протянул вперед руку, не дотрагиваясь до шеи Вейдера. Тот коснулся его ладони, положил ее себе на горло, кивнул.
Вейдер не знал, кто в этот раз сильнее сжимал его горло — Пиетт или он сам. Сопротивляться он не пытался. Бездумно наблюдал за тем, как перед глазами плавают цветные пятна, а лицо Пиетта превращается в лицо Падме.
Она закусила губу и смотрела решительно, как перед боем.
— Падме, я не хочу больше никого убивать.
Падме сжала правую ладонь в кулак, как будто в ней был бластер.
— Тогда не убивай, — она прижала кулак к груди. — Тебя никто не заставит это сделать, если не хочешь.
— Я не хотел убивать вас, — в отчаянии заговорил Вейдер. — Тебя и нашего ребенка.
Кулак Падме разжался, она с удивлением посмотрела на Вейдера.
— Ты не убил наших детей, Энакин.
— Детей?
— Да. Среди мертвых их нет. Ищи среди живых.
У Вейдера снова в горле стоял комок, но на этот раз он мог говорить.
— Как я их найду?
— Их двое. Их зовут…
В этот момент его снова потащило прочь, а белый туман сгустился и скрыл Падме. Вейдер в отчаянии взмахнул рукой, пытаясь его разогнать и снова увидеть жену. Но ладонь ударилась о что-то, и он оказался в медитационной камере.
Пиетт зажал рукой рот — наверное, туда пришелся удар Вейдера.
Почему он так рано вернулся? Капитан плохо его придушил?
Пиетт посмотрел на Вейдера, отнял руку от лица. Из разбитой губы текла кровь. Это сделал он?
Это было… неправильно. Так не должно было случиться.
Впервые за двенадцать лет Вейдер пожалел, что не умеет исцелять.
— Я не буду больше этого делать, милорд, — проговорил Пиетт. — Слишком опасно.
Кровь капала на его мундир. И Вейдер не мог ничего возразить — действительно, это стало слишком опасно. Еще хорошо, что его удар не пришелся выше и не попал Пиетту по глазам, которые могли бы вывалиться из орбит, как глаза его сестры.
— Какого цвета мои глаза?
Пиетт вытер с подбородка кровь, но она натекла снова.
— Голубые. С того раза их цвет не менялся.
Значит, Темная сторона оставила его. Наверное, стоило отчаяться. Но ведь этот мир больше не принадлежал ему, если Падме…
Падме.
Дети.
Его дети живы?
Не могло этого быть. Он задушил беременную Падме.
Но ведь она не лгала. Она никогда ему не лгала. Значит, среди живых сейчас были двое его детей. Где, с кем? Он не мог уйти, не узнав этого.
Пиетт облизнул нижнюю губу и поморщился.
— Капитан, вы когда-нибудь любили?
Он рассказал Пиетту все. Не зная, зачем, что это могло бы дать. Про Падме, про сны, про его сестру, глаза которой источали ядовитые слезы и вываливались на дюрастил.
«Я всегда могу его устранить», — напоминал себе Вейдер, хотя эти слова казались сейчас ничего не значащими. Он не мог устранить даже самого себя.
Пиетт слушал молча, не перебивая и не задавая вопросов. Когда Вейдер закончил, он запустил руку себе в волосы и спросил:
— Какие были цветы в моем гробу? Белые с оранжевыми крапинками?
— Да.
— Не может такого быть. У Сорел на них аллергия.
Вейдеру хотелось рассмеяться.
— Не думаю, что это имеет значение. В загробном мире аллергии не существует.
Пиетт отрицательно помотал головой.
— Все равно это глупо. Она никогда не выбрала бы эти цветы. Будьте уверены, это не Сорел. Это какое-то наваждение.
Верить этим словам хотелось. Очень хотелось. Но если это было единственное возражение против всего, что случалось в его снах, то перспективы были неутешительными.
— Ваша жена не назвала имен?
— Нет. Я пришел в себя как раз до этого.
Вейдер не стал обвинять Пиетта в недоброкачественности придушивания. Тот наверняка старался изо всех сил.
— Я не буду вам мешать. Если вы задушите меня прямо сейчас, то будете свободны от обвинений. Получите немалую часть моего состояния. Хотите жить в замке?
Пиетт посмотрел на него с ужасом.
— Я не буду вас убивать! Я вас… ладно, это не главное. Мы должны найти ваших детей.
«Их двое».
— И как, по-вашему, в галактике можно найти двух неизвестных людей? У меня даже нет их имен. Было бы лучше снова отправить меня в загробный мир, чтобы я мог их узнать.
Пиетт покачал головой.
— Дата и год рождения есть, этого должно хватить! Лорд Вейдер, позвольте мне попробовать. Кто мог знать про них? У вас были родственники?
Родственники? Если только сводный брат на Татуине. Вейдер не думал, что это имеет хоть какое-то значение. Но он сообщил все данные Пиетту.
— Тогда нам не составит труда их найти. Дайте мне день, один день. Если я никого не найду, будем искать вместе. Только не пробуйте что-то сделать сами! — Пиетт смутился, коснулся ладонью разбитой губы. — В смысле, не отправляйтесь на тот свет. Вы заслуживаете права знать.
Вейдер перевел дыхание.
— Вы тоже имеете право знать. Вы втянулись в опасное дело, капитан. Я знаю, вы умеете размышлять. Отправляйтесь к себе и подумайте о том, во что ввязались. Завтра скажете, что думаете предпринять. И лучше бы вам вернуться на Аксиллу, во флоте найдется, кому вас заменить.

***

Рядом с погребальным костром стояли Фирмус, Сорел и двое детей-подростков, мальчик и девочка. За языками пламени Вейдер разглядел собственные доспехи.
Со слабым любопытством он отметил, что сам выглядит, как двенадцать лет назад. Но на этот раз никто его не замечал.
Вейдер обошел костер и оказался сбоку от присутствовавших на этой церемонии. На него никто не посмотрел.
Мальчик придвинулся вплотную к девочке и закусил губу. Казалось, он едва сдерживает слезы. Девочка обняла его за плечи.
— Все будет хорошо, — едва слышно прошептала она. Вейдер услышал ее в этой тишине, нарушаемой лишь треском костра.
— Теперь уже не будет.
— Мы живы, — голос Сорел снова был хриплым, словно после долгого крика или рыданий.
— Почти все, — поправил ее Фирмус, — кроме… — он замялся, посмотрел на детей, — вашего отца.
Похоже, в этом сне умер один лишь Вейдер. Отчего-то такая картина была умиротворяющей.
— Мой отец — Бейл Органа, — возразила девочка. Без вызова — она явно не хотела спорить, а просто отмечала важный факт.
Органа, сенатор Альдераана. В его семье воспитывалась дочь Вейдера? Имел ли сон какое-то отношение к действительности? Если он направится на Альдераан, то найдет там свою дочь, которая будет выглядеть вот так?
Сорел оказалась именно такой, как во сне.
Значит, он умрет?
Вейдера потянули за рукав. Рядом, словно ниоткуда, появилась Падме.
— Пойдем, — она взяла его за руку и повела прочь. В отличие от предыдущих снов, на этот раз Вейдер мог бы сопротивляться, но не стал. Он ведь именно этого хотел? Умереть и оказаться с Падме? Теперь она улыбалась по-настоящему, похоже, с радостью принимая его присутствие — не гнала прочь и не пыталась сделать что-то жуткое.
Вокруг сгущался белый туман, и шли они все быстрее и быстрее. Почему Вейдеру казалось, что он делает что-то не так?
— Подожди, — он замедлил шаг. Брови Падме приподнялись в немом вопросе.
— Почему я умер? — это было совсем не то, что он хотел спросить. Но хотелось получить хоть какие-то ответы, узнать, что на этот раз случилось со всеми, кого он успел увидеть на своих похоронах.
— Проблемы со здоровьем, — Падме пожала плечами.
Его кто-то убил? Он сделал какую-то глупость — так и не пришел в сознание после очередного путешествия в загробный мир? Чем-то заболел?
— О детях… есть кому позаботиться?
— Конечно. По семье на каждого. Еще Фирмус и Сорел, но это ты уже понял.
Почему сорвала голос Сорел Пиетт?
— Что будет дальше?
Падме перевела дыхание. Положила ладони на плечи Вейдера.
— Я не могу этого знать. И ты не можешь.
Да. Они не имели теперь никакой возможности даже следить за живыми. Если покидали их навсегда.
Все ведь шло так, как должно было? Рядом была Падме, их дети — живы и в безопасности, Фирмус — свободен от неподходящего объекта привязанности. Сорел… С ней что-то было не так.
Почему он умер?
Какое это имело значение? Разве он желал узнать подробности и предотвратить свою смерть? Но ведь в этом сне все сложилось идеальным образом. Чего еще можно было желать?
Ладони Падме сжались на его плечах.
— Ты возвращаешься, да?
Вейдер не сразу понял, о чем она говорит.
— У меня есть выбор?
— Да. Если решишь прямо сейчас. Иди скорее, — она шагнула назад. — Или к нам, или к ним.
Туман клубился, подступая все ближе. Вейдер зажмурился, чтобы не видеть его. Не видеть лица Падме. И бросился назад.
Падме ничего не сказала. Молчал и Вейдер. Хотел сказать, что любит, что вернется, но слова застревали в горле и казались бессмысленными.
Когда он рискнул открыть глаза, то снова увидел перед собой костер, теперь уже догоравший. Перед ним сидели Фирмус и Сорел, детей не было.
Сорел громко закашлялась. Фирмус, не отводя взгляда от костра, вытащил из кармана и протянул ей небольшую упаковку — похоже, какого-то лекарства.
— Спасибо, — выдавила Сорел и бросила в рот таблетку. — Опять я их забыла. Проклятый кашель.
Фирмус поморщился.
— Наверное, мне лучше улететь. Раз ты так переживаешь и плачешь.
От возмущения Сорел даже приоткрыла рот.
— Переживаю? Я — переживаю? Вот ты — да, переживаешь, а я так просто, от тебя заразилась! Не могу же я смотреть, как ты… — она протерла ладонью глаза. — Ты когда в последний раз спал?
Вейдер подошел почти вплотную. Вблизи Фирмус выглядел смертельно усталым.
— Неважно. Потом высплюсь.
— Лучше прямо сейчас. Давай, — Сорел поднялась на ноги. — Пойдем отсюда. Вам надо спать, капитан, иначе вас надолго не хватит.
Фирмус нервно засмеялся. Именно с этими словами Вейдер отправлял его спать, когда пробовал изображать участие и заботу.

***

Теперь все было гораздо лучше. Вейдер мог бы успокоиться и дать судьбе все решить за него. Но почему же ему так не хотелось умирать?
Неужели Фирмус стал бы так переживать после его смерти? Даже наивной привязанности есть предел. Какая выгода была бы от его присутствия среди живых? Расположение? Материальные блага? Это решалось простым сообщением юристам. Спокойная жизнь и для него, и для сестры — неужели за этим не пропала бы непонятная вина после самоубийства Вейдера? Которое он совершил бы собственными руками, не вовлекая больше никого.
У его детей были собственные приемные семьи. О них было кому позаботиться. Эти люди справились бы лучше, чем Вейдер, который убил их мать.
— Лорд Вейдер.
Он совсем забыл, что ждал отчета от Фирмуса.
— Мне удалось проанализировать лишь ограниченный объем информации, но даже исходя из него можно сделать некоторые выводы.
Фирмус протянул ему датапад. Что там могло быть? Прошение об отставке?
На экране датапада была фотография того самого мальчика, которого Вейдер видел во сне.
— Вы упоминали родственников на Татуине, милорд. Оуэн и Беру Ларс. Они воспитывают племянника, Люка Скайуокера. Дата рождения совпадает, и если мы могли бы сделать какую-то проверку…
Ему не требовалась проверка. Сила пела и кричала: это он, это твой сын. Вейдер провел пальцем по экрану, словно желая прикоснуться к лицу Люка, и тут же отложил датапад.
Фирмус, разумеется, понял это неправильно.
— О втором ребенке у меня нет никаких данных. Прошу еще времени на поиски. Возможно…
— Не надо, — прервал его Вейдер. — Я знаю, где ее искать.
Фирмус распахнул в изумлении глаза и улыбнулся.
— Мне нужно отправиться на Альдераан.
Нужно ли? У Леи Органы была любящая семья. Страшная правда о биологическом отце пришлась бы совсем некстати.
— Татуин к нам ближе, милорд.
Был ли смысл? Они имели право знать. Но имели право и не оглядываться на свое родство, строя жизнь только так, как хотелось бы. Если его дети не знали, кто их отец, то стоило ли сообщать им такое?
— Жизнь на Татуине весьма опасна, — осторожно произнес Фирмус. — Возможно, вы могли бы помочь.
Чем он мог помочь? Избавить от опасности — да. Тем самым приблизить к себе, увеличивая другую опасность? Достаточно ведь всего одной вспышки гнева, всего одного помутнения рассудка…
Но в последнем сне умер только он — не Люк, не Лея, не Фирмус.
— Вы считаете, что хуже не будет?
— Вы же не убили меня.
Да. Он не убил Фирмуса. И никогда не собирался. Хотел лишь избавить от своего присутствия, от внезапного гнева и опасности. Если бы можно было умереть без всякого посмертия, лишь с гарантией того, что о Фирмусе и детях будет кому позаботиться, он сделал бы это прямо сейчас. Останавливало лишь то, что Падме была против.
Что это могло значить?

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.