Ломка

Андрей Шавель - совершенно простой паренёк родом из Белоруссии. У него светлые волосы орехового цвета и выразительные голубо-серые глаза с чуть расширенными зрачками, окаймлённые тонким рядом пушистых ресниц. Учится в университете, средне, но в рамках приличия, живёт отдельно от единственного родителя - мамы, с деньгами проблем особо нет, да и всё у него вроде нормально, всё в порядке. По-крайней мере, так считают. Так считают сокурсники, соседи, родные-не родные, знакомые. Все так считают, ну и пусть. Потому что ещё у Андрея Шавеля исколотые, обычно скрытые кофтой или свитером, руки с грязно-синими набухшими венами, нездоровый истеричный смех, иногда без причины, но и его удаётся преподнести, как простую отличительную черту. А заторможенность и помятый вид смахивают на присущий всем студентам недосып. А длительные пропуски по загадочным причинам и так никого не волнуют - потом-то Андрей Шавель всё обязательно догоняет, заметая в пределы нормы. И ничего расширенные зрачки не мечутся сумасшедше, ничего не трясутся колени, и ничего он не забил на учёбу, просто очередной перерыв. И ничего он не сидит сейчас где-то у себя, в квартирке с занавешенными окнами, прислонившись к холодной батарее, разглядывая грязно-белый пластик использованного шприца, сжимая его в непослушных пальцах. Об этом никто не знает. Никто не догадывается. Даже мама - в редкие моменты телефонной связи он старается, напрягая голос, и звучит, будто всё действительно хорошо, только приболел слегка, в горле першит. Сына она навещать не привыкла - считает, что тот вполне самостоятелен, и звонка раз в две недели вполне достаточно. Он бесцельно оглядывает истерзанные рукава и расплывается в широкой улыбке. Смеётся, скорее хихикает, глухо, смех словно отталкивается от грудной клетки, скача где-то там резиновым мячиком, и вырываются отрывистые всхлипы. Только задуматься, насколько глупы окружающие, насколько глупы их отговорки и догадки. Они и понятия не имеют, до чего же близки к горькой истине в своих шуточках про "Эй, чувак, отсыпь немного, я тоже так хочу!". Его не заботит внешний вид, та же учёба. Не заботят девушки и всё примыкающее. Уж тем более, плетясь с подработки с дрожащими руками, выискивая знакомого дилера, после, прямо в прихожей, дыша напряжённо часто, вкатывая себе, наконец, ещё "той дряни", ему, очевидно, не до ситуации в стране или прочей "важной" дребедени. Ему просто хочется завалится у батареи со спокойной душой. Просто посидеть вот так. Он обещает себе остаться в таком положении ещё буквально пять минут, а потом тряхнуть головой и прийти в себя, обязательно, на сей раз. Но проходит час, два, истекает третий, а он всё сидит, смотрит на свои руки, на вздутые дорожки вен, на нечётко выраженные и совсем свежие проколы, на шприц, и судорожно смеётся, запрокидывая голову и постукивая затылком о железо позади, и мерное гудение, что сопровождало такое движение, отчего-то веселило его ещё больше. Парень не понимает, в какой момент слышит натужный скрип тяжёлой двери, лёгкие женские шаги в прихожей. Как бы между прочим, проскакивает мысль о том, что надо бы опомниться, быстро-быстро натянуть толстовку - та, что сейчас безучастно валяется мятым комком на кровати, закинуть чёртов шприц под стол, в ящик комода, хоть швырнуть под покрывало, только подальше, и идти встречать маму - потому что больше некому. Но он даже не шевелится, и просто устремляет на дверь выжидающий взгляд. Он не слышит пронзительного крика вошедшей матери, не замечает в ужасе раскрытых заплаканных глаз, едва ощущает слабые пощёчины, как перед ним падают на колени, отчаянные попытки достучаться. У него сердце должно сжаться от понимания того, что сейчас испытывает бедная женщина, но из-за гула в собственной голове, из-за того, что самому сейчас в сотни раз хуже, ничего нет, поэтому он только пьяно улыбается, бормоча что-то неясное на попытки поднять себя с пола. Он не может знать, что за номер, набираемый дрожащими пальцами, кому адресована неразборчивая речь, перебиваемая рыданиями. Губы начинает сводить от неестественной улыбки. **** В лечебнице ему не нравится. Там до отвращения чисто, пахнет вроде чем-то препаратным, но, в окружении белых врачебных халатов, и это кажется ему ровно так же гадким. Вписываясь в общую обстановку, так сказать. К маме то и дело подходят те врачебные халаты, опускают жёсткие ладони на подрагивающее в немой истерике плечи, бормочут что-то, и в их глазах столько безразличия, а в их словах столько стараний это безразличие прикрыть, что Андрей морщится и фыркает в презрительной насмешке. Он следит за всем этим цирком словно из-за толстого стекла, хотя на самом деле сидит через стул от рыдающей матери. От нечего делать болтает ногами, а у самого в голове только предчувствие скорой ломки. Совсем скорой. Суставы уже болезненно выворачивает, в носу свербит, как в самую вершину обострения аллергии, и чихнуть не получается. В горле сухо до того, что даже жжётся, не смотря на стабильно сглатываемую слюну, которой мучительно много, это надоедает, ему кажется, что сейчас его затошнит, и хочется попросту плеваться. И его совершенно не трогает тот слезливый, очень, как ему кажется, наивный мамин бред, мол, "тебе обязательно помогут, всё обязательно будет хорошо". Не будет, не будет хорошо, потому что ломка скоро, а никого из этих безликих белых халатов в глубине души вообще не заботит, выживет ли он, сдохнет ли в страшных стенаниях. Да и не просил он никакой помощи, ему и так неплохо было. Наверное. Вновь смотрит на руки, вспоминает какой-то второсортный отечественный сериал, где сумасшедший, не желая находится в условиях психушки, перегрызает себе вены, и думает, что так, возможно, даже лучше. Собственно, решает отложить пока мысли о суициде, потому что знает: время для них найдётся, и, повторимся, в достаточно скором времени. Хотя, конечно, вряд ли ему такое позволят, очень вряд ли. Издалека доносится отрывистый, дикий, почти животный крик, и внутри теперь вдвое холодней, вдвое тревожней. Он боится. Он стискивает зубы, ему хочется поскорее сбежать отсюда, всё вокруг плывёт и скачет, а серо-белые коридоры всё длиннее и уже. Ещё всматривается в давящий бетон, пока перед ним опускается мать, пока говорит - скорее невнятно лопочет, - что-то про предстоящее лечение, про "замечательных опытных специалистов". Гладит его по плечам, стараясь не отводить взгляда от стеклянных, полностью равнодушных глаз, больше успокаивая себя, чем Андрея. Он не слушал, но понял, что единственно значимое, выделяемое из потока неудержимой истерики - это то, что скоро ему привезут личные вещи, и что сейчас подойдёт его, вроде как, будущий лечащий врач. "Познакомится" - как она выразилась. Познакомится. Да. Конечно. Не с кем здесь сейчас знакомится. За всё время он не произносит ни слова, сидит тихо, никого не трогает, хотя отчётливо хочется просто постучать головой о стену и завыть. Завыть от безнадёжности, от страха, жрущего изнутри. Пускай все свалят, пожалуйста, потому что всё, о чём он может думать - это, чёрт возьми, стремительно подступающая ломка, и никакие глупые обещания ему не помогут. Снова доносится крик - вот он уже видит себя, вжавшегося в угол палаты, или наоборот - распластавшегося на жёсткой койке. Чувствует, как его буквально наизнанку выворачивает, как он дерёт кожу на груди и шее, неглубокие царапины - потому что ногти ему, скорее всего, обрежут под корень, - всё равно кровоточат, сжимает кулаки до хруста костяшек, срывает голос, крича, просто не зная, куда деть себя, где скрыться от нестерпимой тянущей и режущей боли. А на самом деле издаёт только сиплый смешок. Мама всё ещё тараторит, когда особенно высокий врачебный халат привычно касается плеча, уводя женщину за собой в противоположный конец коридора, поговорить, видно, и тема, разумеется - он, теперь вовсе не послушный умница-сыночек, а, скорее, неудавшийся наркоман. Цокает языком. Тяжело вздыхает. Его зовут Андрей Шавель, и это его восемнадцатая осень.