Ломка

Доктора зовут Ярославом. Он высокий, очень, и в коридорной толпе заметен сразу. Волосы чуть темнее, чем у самого Андрея, и как-то странновато уложены назад. У него спокойные голубые глаза и уверенная речь. Он вообще производил впечатление кого-то настроенного серьёзно - свободное обращение с разнообразными медицинскими терминами, чёткое понимание своих слов - это даже не так открыто походило на ложь, - наверное, то, как скоро он сумел уговорить мать подростка ехать домой. Не смотря на всё это, когда ему навстречу протягивают руку, Андрей только демонстративно ухмыляется и отворачивается. Доктор хмыкает, как-то по-мальчишески дёргая плечами, хотя парень уверен, что ему около двадцати трёх, а то и вовсе двадцати пяти, уже покидая палату, бросает напоследок: - Значит, будем знакомы. Отчего-то эта простота видится Андрею всего лишь дурашным отношением к нему и его проблеме, и это неимоверно выбешивает. В раздражении хмурится и вытягивается на гладкой застиранной простыне, боком, спиной к двери, будто обиженный ребёнок. От резкой смены положения из вертикального в горизонтальное виски болезненно заныли в мутном приступе головокружения, и он сглатывает, потому что завтра в это же время ему станет абсолютно кошмарно. Он не может не думать об этом, и страх заглушает всякие чувства. Даже если так трястись по этому поводу в какой-то мере постыдно, даже если при этом он может выглядеть совсем по-детски, страх боли никуда не исчезнет, уж тем более той боли, которой он не испытывал никогда прежде, и неизвестность подстёгивала ощущения. Зажмуривается, удерживая слёзы (от переизбытка эмоций, наверное). Ему не следует стесняться, у него хорошее оправдание - он же чёртов наркоман, бог знает, что там у него в голове творится. Но почему-то, - то ли старая привычка, то ли завалявшееся достоинство, - упрямо держит истерику, решает держать до самой ночи, а потом уткнутся в подушку, и тихо-тихо, чтобы никто не услышал. Даже если из соседних палат доносятся открытые завывания и скулёж, даже если здесь это никого не интересует. Сделав усилие, поворачивается на спину, чувствуя, как сквозь ткань футболки в спину впиваются стальные пружины, характерно для такого матраса, утыкается носом в локоть, тем самым прикрывая глаза. Ещё лежит так, когда вновь раздаётся короткий стук в дверь, и входит мама… снова. Она действительно приносит небольшую сумку, в ней, по-идее, личные вещи Андрея. И пора бы ей удалится, теперь уже насовсем, думается парню, но та ещё долго мнётся у двери. Конкретно сказать, ей, видимо, нечего, и он пробует театрально зевать, вздыхать скучающе, намекать по-всякому, что им пора расстаться, но женщина уходит ещё не скоро. А уходя, оглядывается на него с какой-то надеждой в опухших глазах, посылая сыну неуверенный воздушный поцелуй, произносит: - Люблю тебя. - Да таким тоном, словно на мгновение забывается, полагая, что перед ней вновь её нормальный, любимый сынок. - Угу, мамочка. - Со сладкой улыбкой, от которой зубы сводит, даже немного скалясь, отвечает Андрей. Ему ничуть не жаль при виде дрожи матери, наоборот, с удовлетворением подмечает судорожный кивок и поспешное цоканье каблуков в коридоре: так он словно вымещает собственные чувства. Негромко хихикая, поднимается, тянется за принесённой сумкой и небрежно ссыпает всё содержимое на прикроватную тумбочку, которая у каждого из двоих пациентов в палате - аллилуйя! - всё-таки своя. Там немного: пара полотенец, шампунь, кое-что из одежды да щётка с зубной пастой. Устало ложится обратно, возвращаются ноющие уколы в спину, но это отвлекает от ломоты в суставах, и парень терпит, закрыв глаза, надеясь уснуть поскорее. **** Следующее утро встречает его ватными ногами и более навязчивой мутью в голове. А, да. Ещё кое-что. Вчера он, видно, упустил тот момент, когда в палату вернулся его сосед - точнее, соседка. Она не спала, но пустой, практически немигающий взгляд блёкло-карих глаз в потолок по прямой линии едва откликался видимыми признаками жизни. У девушки сухие, словно солома, светлые волосы примерно по предплечье и россыпь веснушек на впалых щеках. Вопреки всему в меньшей степени она производила впечатление кого-то яркого и солнечного, потому что полный равнодушия взгляд двух тускло-янтарных озёр с точностью наоборот, холодил душу, и становилось ясно - она здесь давно, намного дольше Андрея. Парню совсем не хочется идти на завтрак - тошнота едва не валит его с ног, но медсестра настаивает с угрожающим нажимом, и он, следуя примеру своей соседки, плетётся в классическую больничную столовую. С недоверием косится на порцию абсолютно резинового омлета, а, глядя на светловолосую, что сидит через стол, бесстрастно прожёвывая очередной кусочек, вздрагивает от отвращения. Хотя он предпочёл бы сидеть рядом с ней, это всяко лучше, чем терпеть столь давящий неуют десятков косых взглядов. Те словно сверлят, впиваясь мелким игольчатым ворсом, и он весь подбирается, склоняясь над столом ниже, чем нужно, съёживаясь и искренне желая удрать отсюда как можно скорее. Приходит время, но отлежаться в томительном ожидании ломки ему так и не позволяют. Его просят пройти в кабинет Ярослава, и он отвечает угрюмым кивком, предвкушая совершенно дурацкие вопросы, мол, как так получилось, что он докатился до такого, какова причина первой дозы, и так далее, и тому подобное. Меньше всего ему хотелось бередить старые раны воспоминаниями. А придётся, видимо. Шагает, словно на казнь, стараясь игнорировать только усилившуюся осталгию в костях, но, переступая порог помещения и захлопывая за собой деревянную дверь, чувствует характерное тепло небольшого кабинета. Всё-таки по сравнению с нескончаемым лабиринтом коридора или столовой здесь куда приятнее. Доктор сидит за письменным столом у окна и что-то пишет; заметив Андрея, кивает, приглашающе указывая на стул с резной спинкой, принимаясь покручивать ручку кончиками пальцев. Парень садится на указанное место, тут же ощущая на себе изучающий взгляд врача. Сам упорно не отводит глаз от собственных коленей. - Ну? - Начинает он, - Расскажешь мне что-нибудь? - Что? - Насмешливо вырывается у подростка. Хотя он прекрасно понимает, что. Привычно хмыкнув, вытягивает из общей стопки рядом какую-то папку - вероятно, историю болезни Андрея, - листая, объясняет: - Смотри, мне же нужно знать, почему ты решил что наркотики - это единственный выход? "Так и знал" - проносится в мыслях, парень сдавленно улыбается, неопределённо пожимая плечами. Сминает края футболки, на все вопросы отвечая только однотипными жестами и молчанием. В конце концов, мужчине явно надоедает, и он, плюнув, отпускает Андрея. Тот не чувствует себя победителем, потому что пользы от этой встречи не получилось никакой, а сейчас ему снова предстоит, еле переставляя ноги, добрести до палаты. В стерильном безликом пространстве комнаты и гордом одиночестве (соседка - не в счёт) страх подкатывает с новой силой, и разговором себя уже не займёшь - он кривится и едва держит болезненные стоны, ясно ощущая отвратительный хруст во всём теле. Ему катастрофически страшно. Его зовут Андрей Шавель, и это его восемнадцатая осень.