Ломка

Это случилось. Это случилось, просто перейдя грань в какой-то момент. Стало нестерпимым. Он не помнил наверняка. Только знал, что это было чудовищно больно. Скорее всего, так, как он себе и представлял. Скорее всего, его ломало и скручивало, кожу словно терзали лезвия, в горле драло и жутко тошнило. Скорее всего, слёзы полностью застилали глаза, а из груди рвались отчаянные крики. Рвались, наверное, не долго - скоро сил и голоса не хватило даже на это. Скорее всего, он выдрал себе клок волос и едва не выцарапал глаза, не зная, за что схватиться, ища хотя бы самой ничтожной поддержки. Каждый вздох давался с сумасшедшим усилием, сопровождаясь колким жжением в лёгких и жалкими хрипами. Ему настолько хотелось заснуть или потерять сознание, но каждый раз новый шквалистый спазм сокрушал любую попытку резким рывком. Ему казалось, что хуже быть просто не может. Соседку, очевидно, перевели в другую палату… А неотрывного взгляда голубых глаз сквозь матовый квадрат дверного окна, очевидно, заметить он не мог никак. **** По прошествии трёх месяцев палата уже не кажется Андрею столь отвратительной и неуютной, точно так же, как и коридоры, столовая, снующие вокруг день и ночь врачи. Теперь серые стены, выложенные нейтральным гладким кафелем, нечеловеческие дозы лекарств (не смотря на завидное постоянство, шприц это вряд ли заменит) и тихая призрачная тень на соседней койке в лице Жени (они не заговорили ни разу, имя удалось узнать из разговора медсестёр) подросток воспринимает как нечто само собой разумеющееся. Парень не знает точно, по какой причине здесь Женя, но вместе с тем у неё явно какое-то глубокое психическое расстройство. Он видел пару раз, как её буквально подхватывают под руки, чтобы отвести - оттащить, уж скорее, - куда-то, будто тряпичную куклу. В моменты таких манипуляций, да и в любое другое время её лицо не выражает ни единой эмоции, взгляд пуст и всегда устремлён в одну точку, и смотрится это жутковато, надо признать. Он даже не уверен, может ли она заговорить вообще - в знак согласия - только кивок, отрицания - качает головой, большего от неё требовать, кажется, перестали давно. Андрею это кажется действительно печальным; от неё требуют - она делает, беспрекословно, механически, только сквозь глухую завесу апатии. Хотя могла бы стать замечательным молчаливым собеседником, думается ему. Когда разум не затуманен наркотиками, вездесущее одиночество ощущается куда чётче. Друзей у Андрея нет, и даже стабильное посещение кабинета Ярослава относительным просветом назвать тяжело, мягко говоря. Однообразные вопросы, одинокие монологи, сосредоточенный взгляд доктора и собственная грустная ухмылка. Ему там твердят - на полное избавление от зависимости ему понадобится всего ничего - полгода, его там уверяют - здесь все желают только добра, и там же его, наконец, бесконечно упрашивают. Упрашивают рассказать о причине, всегда под новыми предлогами, считая, видимо, что душу излить Андрей не хочет только потому, что не доверяет врачу. "Если бы всё было так просто!" - смеётся парень про себя, снова и снова заталкивая потёртые воспоминания не самого приятного содержания подальше, в самые тёмные закоулки сознания. Каждая встреча кончается одинаково, словно разученный спектакль - доктор сдаётся, решая отложить очередную попытку на следующий раз, Андрея отпускают. Своеобразный шаблон давно запылён и успел порядком достать, но деваться некуда. И так протекали дни, за ними недели. И протекали бы спокойно и ровно, если бы не одно. Кошмары. Ему начали сниться чёртовы кошмары. То ли частые попытки вытянуть из него эпизоды мрачного прошлого, то ли, опять же, отсутствие вечной наркотической мути, то ли излишек свободного времени послужили тому виной, но во сне он видел тот самый вечер. Вечер своей шестнадцатой осени. Словно старая чёрно-белая киноплёнка, перед ним мелькали то плотно захлопнутая чьей-то сильной рукой входная дверь, вмиг отгородившая его от последнего лучика надежды, то злобная жадная усмешка, страшная, чужая. То бешеный ураган самых отвратных чувств, то - сразу после, - собственные дрожащие руки, приставленная к локтевому изгибу игла, настойчивый внутренний шёпот и слёзы: горячие, горькие, тяжёлые, текущие по щекам, будто густые капли крови. Он просыпался среди ночи в холодном поту, дико молотя руками в воздухе и крича, мотая головой, стараясь отогнать остатки ужасной иллюзии, чувствуя, как гулко колотится сердце. Просыпалась Женя, слегка вздрагивая, хлопая ресницами и фокусируясь в пустоту, устало косилась на Андрея, что сидел на кровати, откинув одеяло и обхватив колени руками, чуть покачиваясь, шумно дыша в попытке успокоиться, и вновь устремляла бездумный взгляд в потолок, пока веки не смыкались сами собой. А вот Андрей этой ночью заснуть уже не мог. На крик никто не сбегался - из дежурного персонала все, должно быть, привыкшие, а все прочие, покончив с работой, расходились по домам. И если бы одним вечером Ярославу не пришлось задержаться на рабочем месте, если бы в тот момент он не проходил по тому самому коридору в тусклом освещении ряда флуоресцентных ламп, вряд ли бы он услышал смутно-глухой вскрик из-за плотных стен палаты. Вряд ли узнал бы во вскрике знакомые нотки, вряд ли бросился бы к незапертой двери, будто чисто по инерции. Тихий скрип заставил и без того дрожащего подростка дёрнутся, вскинув заплаканные глаза, и искренне удивится увиденному. - Андрей?.. - Осторожно протянул доктор, чуть увереннее ступая через порог и прикрывая за собой дверь. В ответ послышался сдавленный всхлип и обрывок фразы: - Я в поря… - Дальше пришлось прикусить язык, чтобы не разрыдаться окончательно. Не замечает, как мужчина оказывается рядом, опускаясь перед постелью на одно колено и берёт его ладонь в свои две прежде, чем тот успевает отдёрнуть руку. Аккуратно поглаживает тонкую нежную кожу, и парень ясно ощущает загрубевшие от мелких царапин и мозолек подушечки пальцев. Зажмуривается, словно так выйдет укрыться от выжидающего внимательного взгляда, молясь в сердцах, чтобы это сработало и в конечном итоге его оставили в покое. Но подбородка касаются и мягко отводят, ладонь сжимают чуть крепче, а напряжённую тишину нарушает ласковый, заботливый, словно боясь ранить одной неверной нотой, шёпот: - Расскажи мне, малыш. И он раскрывает глаза, и сквозь полумрак чужой взор сверкает такой всепоглощающей искренностью вместе с тяжелящей естественной измождённостью, и эта голубоватая тьма ошеломляет, мгновенно проникая в те самые закоулки разума, переворачивая всё внутри и вытягивая наружу одним сплошным потоком. И он не выдерживает. - Мне было шестнадцать тогда, - Начинает он почти буднично и монотонно, пока в голосе угадывался лишь слабый трепет, - Я… я безответно влюбился… - Запинается, уже ожидая от доктора облегчённого смешка, вроде "Всего-то?", но тот продолжает плавно поглаживать его ладонь и молчать, словно понимая, что это ещё далеко не всё, - …В парня. Я, Боже, я так влюбился! - Горячо воскликнул он, - На самом деле, как никогда не влюблялся в девушек… И п-потом - Голос постепенно снижался и звенел, срываясь, - Я решил признаться. Он ответил взаимностью, и я поверил, мне казалось… в тот момент я был действительно счастлив… Он договорился о встрече у него дома… - Пальцы переплели и смяли ещё сильнее, - Н-но он зак-крыл дверь… И… м-меня… Слёзы давно текли по его щекам, но всхлипывать - часто, истерично, задыхаясь, парень начал только сейчас. Доктор хрипло вздыхает, приподнимаясь и прижимая его к груди, и тот, вцепившись в чужую рубашку и ткнувшись носом в шею, продолжал, забывшись и совершенно не контролируя поток речи. - П-прямо там, в прихожей… Я понятия не имел, как так можно… Чувствовал себя т-так грязно, противно, испорчено… - Он даже не старался подбирать слова, точные ощущения всплывали сами собой, и он судорожно хватался за реальность в виде рубашки чужого взрослого человека, словно боясь случайно оказаться в том кошмарном воспоминании снова, - Я просто не знал, как сбежать от этого всего иначе… Я не знал! - Надрывно тянет, и продолжает шептать, словно в бреду, пока его бережно опускают обратно на простыню, накидывая тёплую, чуть мятую ткань по плечи, продолжая держать за руку и поглаживать по волосам, сидя рядом, - Я не знал, я не знал, я не знал… - Верю, мой хороший… - Успокаивающе шепчет мужчина в ответ, невесомо целуя того в лоб и облокачиваясь о стену, всё ещё оставаясь на одном уровне с сероглазым, чувствуя, как тонкие пальцы благодарно сжимают его ладонь, слушая постепенно приходящее в норму дыхание. Вскоре, чуть приподнявшись, заглядывает через уснувшего парня, щурясь, стараясь вглядеться. Вторая койка в палате пустовала.