Ломка

**** Неуверенно оглядываясь, замыкает за собой дверь, вроде как, ванной комнаты. Та, ожидаемо, в зачищенных серо-болотных тонах, не сказать, что дешёвая, но вся какая-то потёртая, старательно зализанная чистящим средством. Вздыхает, щёлкнув замком, неспешно стягивает с себя футболку, осторожно, словно боясь, что от одного неаккуратного прикосновения конструкция рассыпется в ржавую пыль, проворачивает ручку крана. Повозившись с настройкой, всё же ступает через бортик, задёргивая плотную шторку. И просто сидит, скрестив ноги, на грязно-белом акриловом дне, провожая взглядом убывающую воду. Только чтобы привести мысли в порядок. Иногда это весьма непросто. В такие моменты невольно чувствуешь себя ванильной бабой, а самое дурацкое - и поделать-то ничего нельзя. Он действительно не понимает, что с ним творится. То, что произошло ночью неделю назад, сейчас кажется просто излишне правдоподобным сном, хотя кошмары, надо заметить, исчезли на самом деле. С доктором они в последнее время встречаются редко, да и с привычным вопросом до Андрея докапываться перестали - это, наверное, единственный показатель того, что ночное происшествие всё-таки реально. При случайных встречах Ярослав (вслух сократить у Андрея пока язык не поворачивается, но мысленно он всё же "Яра") обходится только лёгкой приветственной улыбкой, а после в очередной раз скрывается за углом или дверью кабинета. Иногда парень даже не успевает кивнуть в ответ - что уж говорить о словах. И почему-то подростка совсем не прельщает мысль о том, что вот такое внимание к его персоне со стороны доктора было вынужденным, дежурным, только чтобы выведать нужное, следуя обязанностям. Ему не хочется признавать, что он, на самом-то деле, даже скучает по регулярным надоедливым визитам. Ну да, скучает по нетерпеливым щелчкам костяшек по столу, по чёрной ручке, сжимаемой кончиками пальцев, которые, он запомнил, такие приятно-жестковатые, шершавые, и чуть царапают кожу. Аккуратные, почти нежные прикосновения надолго засели в сознании. Наверное, Яра играет на гитаре или на чём-то таком, думается Андрею, и фантазия вмиг возводит пустую студийную комнату в белоснежных тонах. Или тёмную лесную опушку в блёклом танцующем свете пламени трескучего костра. Или цветущий парк в тёплый весенний день - без разницы. Но там всегда есть он. Уже не в сером врачебном халате, а просторной клетчатой рубашке с подвёрнутыми по локоть рукавами и светлых джинсах, с гитарой в руках, выводя какую-то спокойную мягкую мелодию - будто он сам, - на редкость приятную на слух. И хочется подойти поближе, присесть рядом, вслушиваться в каждую ноту, смотря, как часто и ловко чужие пальцы перебирают струны. Позволить себе раствориться в этой мелодии, засыпать под неё и просыпаться… Так хочется этого всего, нестерпимо, каждый день, каждый час, каждую минуту с той ночи, хочется наплевать на всё и просто повиснуть на чужой шее, взглянуть в эти глаза цвета морского шторма, и Андрею кажется, что это похуже всякой ломки. Он не верит сердцу, не хочет верить, потому что то только и знает, что едва не пульсом простукивать - он действительно влюбляется, и парень чуть не плачет от досады, ночами комкая в пальцах простынь. Потому что это чистая правда. Омерзительная и ужасная. И почему он не в состоянии влюбится в того, кто хотя бы МОЖЕТ ответить на это взаимностью? Да неужели вся его жизнь - сплошная мука неразделённого чувства, ещё и увенчанного какой-то дрянью, типа той, что произошла два года назад? Выбирается обратно, заматываясь в махровое полотенце, так и не пустив в ход геля или шампуня. Слишком уж здесь неприятно - зато никто не полезет к тебе с разговорами, закрыться можно. Странно осознавать, что единственная отдушина среди мирской суеты для тебя - это, блин, больничная душевая, но уж лучше так. В последнее время ему со многим приходится мириться, и даже это вошло в привычку. Придя в палату, достаёт из нижнего ящика прикроватной тумбочки небольшую тетрадку, которая как бы приспособлена под личный дневник - или что-то вроде, достаёт оттуда же чёрную ручку, недавно стащенную у Яры со стола, и принимается выводить - неровным почерком, часто поправляясь и нервно "чирикая"*, пачкая бумагу пастой, а, закончив, захлопывает, швыряя обратно. Вытягивается на привычно скрипучей койке, зажмуриваясь. "Меня зовут Андрей Шавель, и это моя восемнадцатая зима" **** А сегодня он просыпается от непривычного ощущения, словно кто-то неотрывно и с интересом наблюдает за тобой. Лениво поворачивает голову в сторону стекла (очень неудобно придумали, кстати) и чуть не подпрыгивает от неожиданности, когда видит маленькую девчачью фигурку, припавшую к "окну", чуть вздрогнувшую от внезапного пробуждения объекта своего внимания. Девочка слегка склоняет голову набок, умильно хлопая длинными ресничками, и расплывается в заразительно-счастливой улыбке, неуверенно маша миниатюрной ладошкой. Только через пару мгновений до парня доходит, что жест адресован ему, и надо бы выражение лица натянуть попроще. При всей сонливости пытается улыбнуться в ответ, и вроде даже получается, потому что малышка, кажется, всё светлее с каждой секундой. Андрей не дал бы ей больше девяти - у девочки васильково-синие широко раскрытые глаза, русые волосы, завязанные в низкий хвостик и тонкие, точно прутики, ручки, прикрытые белой кофтой с Микки-Маусом. От столь искренней улыбки их немого диалога начинает сводить скулы, но внезапно девчушка оборачивается, - куда-то за пределы видимости парня, - будто на оклик, заметно мрачнея, и вскоре её берут за руку, намереваясь увести, и за руку берёт… да. Яра неловко улыбается Андрею, как бы извиняясь за поведение девочки, и, получив рассеянный кивок, уходит с ней, хотя далеко не внезапный визит ребёнка сейчас волновал подростка… **** Андрею кажется, что он начинает - потихоньку, неторопливо, - сходить с ума, и вместо мозгов в голове образуется сахарная вата. Он влюблён. Именно. Он влюблён во взрослого мужчину (даже не парня!), у которого, вероятно, ещё и дочка есть, а, следовательно, семья, жена… А он, Андрей, всего лишь часть его работы, так, мимолётная тень без какой-либо смысловой нагрузки. И привязанность всё крепче, а надежда всё дальше и призрачней… Ещё по утрам на прикроватной тумбочке начали появляться книги. Самые обыкновенные книги. Правда, нельзя не отметить, книги точно такие, какие нравятся шатену. Словно с того самого отдела в некогда любимом книжном магазинчике через дорогу. Поначалу он не был уверен, старательно отвергал очевидное, и только когда вместе с Кингом рядом оказался сборник сказок, пришлось, даже "через не хочу", поверить. Это просто книжки. Безобидные книжки, как врач пациенту, а он уже готов развести истерику. Напрягало, что кто-то заходит в палату, пока он спит, но это напряжение ничтожно в сравнении с тем, что происходит у парня внутри каждый раз, когда он задумывается над всем этим. Даже невинная улыбка Яра повергает за собой целый ряд вопросов. Он просто не может понять, к чему всё это, что ему пытаются сказать (скорее всего, понимает Андрей здравой половиной рассудка, ничего не пытаются, и от этого на душе ещё поганей). Мерзкое чувство неопределённости. Оно тянет на части, оно душит и топит, оно заставляет видеть сны с его участием из раза в раз, нагоняет такую тоску, что хоть вешайся с горя. Действительно, с этим не сравниться даже самый пик ломки, и от этого хочется бежать, бежать поскорее и подальше, пока не стало слишком поздно. Скорее всего, понимает Андрей здравой половиной рассудка, "слишком поздно" уже наступило. И это чистое безумие. Чистое.