Ломка

**** Читает, подсвечивая строки карманным фонариком, иначе дежурный врач может заметить (повторимся, со стеклом - ну очень плохая идея). Губы едва тронуты тёплой улыбкой, невзирая на невесёлое содержание текста, потому что сегодня ему удалось, хоть и наглейшим образом, стащить из кабинета Ярослава, пока тот отходил, его же футболку. Там, совсем на виду, было какое-то подобие спортивной сумки, да и сама вещь дорогой не выглядела - скорее даже домашней. Не было времени вникать, что эта сумка там делает, не засекут ли его - он успел только схватить, прижать к себе и пулей унестись в палату, спрятать в тумбочку. Странно, наверное, но сейчас, натянув великоватую ткань на себя, изредка он блаженно прикрывает глаза, вдыхая уже успевший стать родным запах (хотя вообще-то он ему не родной, ни на грамм, ни на каплю), теперь окружавший его со всех сторон. Оправдывая себя лишь тем, что в таких "четырёхстенных" условиях необходимо радоваться хоть чему-то, он оттягивает воротник, примыкая носом, улавливая даже крошку чего-то сладкого, вроде клубники, помимо мягкого, слегка горячего уюта, обхватывает себя руками, воображая рядом сильное тело, и прикусывает губу, чувствуя, как по-дурацки счастливая улыбка расползается всё шире. Ощущает себя озабоченной девочкой-подростком, уже не ванильной бабой - и то прогресс. Но факт остаётся фактом - такое вот ребячество вселяет надежду хотя бы в собственных фантазиях, и лучше уж так, чем реветь от безысходности ночи напролёт. И засыпает он на редкость приятным образом - начитавшись и закрыв уставшие глаза, окутанный сладким желанным запахом, словно в объятиях, и если хорошо постараться - можно представить и надёжное кольцо рук, и ровное дыхание в макушку, и нежные поглаживания по плечам. Он засыпает, и снова видит его, только куда чётче, чем обычно. Он снова с гитарой, на сей раз это полутёмная спальня, хотя обычно пейзажи многим просторнее и красочнее - ни то морской берег, ни то фруктовый сад. Андрей медленно заходит в комнату, и Яра, заметив его, ласково улыбается, отложив гитару, подходит, разведя руки, подросток, не раздумывая, бросается навстречу, прижимаясь к чужой груди. Поцелуй… Они редко целовались во снах. И вдруг это ощущается так живо и реально, а внутри разливается такой сумасшедший жар, словно только этого прикосновения он и ждал всю жизнь. А широкие ладони уже неспешно ползут по спине, задирая рубашку, и он судорожно вздыхает, потому что смутная пелена начинает отступать, рассеиваясь, а видение уже оттягивает резинку боксёрок, хочется, ужасно хочется ещё немного, но он безнадёжно просыпается, всё вокруг рассыпается, теряясь, будто песок сквозь пальцы. Парень раскрывает глаза, тяжело дыша, и последняя память о недвусмысленном сновидении ещё обманчиво пылает на губах. Оглядывается на чуть слышно посапывающую Женю, на полупрозрачное стекло. Ещё раз вдыхает глубже, до сонного организма доходит тёплый запах сладкого. Запрокидывает голову, снова прикрывая глаза, и запускает пальцы под футболку. Дразняще-неспешно ведёт по плоскому животу, чуть поднимается, задевая соски, в очередной раз представляя на месте своих рук другие, грубоватые и шершавые от мелких царапин, такие ласковые и приятные в то же время, такие нужные сейчас. Из груди рвутся стоны наслаждения, а в сердцах он просто дрожит от стыда, молясь, чтобы очередной рабочий обход по этажу выпал у дежурного хотя бы минут на десять позже. Чтобы Женя не проснулась, чтобы не устремила на него свой равнодушно-осуждающий взгляд. Ему кажется, что у стекла вот-вот появится силуэт медсестры, возмущённо ахающий и бормочущий под нос угрозы, и парень жмурится сильнее, закусывая губу и ускоряясь. Но ничего такого не происходит. Он просто кончает с шумным вздохом, хотя через пару минут в конце коридора действительно мелькает женская тень, и он переворачивается набок, притворяться особо не стараясь. Горько хмыкнув, - потому что суховатые губы иллюзии до сих пор ощущаются на его, - засыпает, надеясь не раскраснеться совершенно беспричинно, встретив доктора завтра. И не забыть переодеться к этой встрече. **** Проводив сонным взглядом тройку врачей, привычно оттаскивающих Женю из палаты, потирает глаза, садясь на постели. Мельком оглядев комнату, замечает, что на тумбочке книг не наблюдается, ничего другого - тоже. "Опаздывает сегодня" - лениво всплывает самое простое объяснение. Андрей ещё щурится и зевает, пытаясь продрать глаза, когда тихий, почти робкий скрип двери заставил вскинуть голову. - А дядя Яра рассказывал о тебе… - Задумчиво произносит девчушка, облокотившись о дверной косяк и устремив на парня вдумчивый, внимательный - ну ей-богу, прямо как у Яры! - взгляд пронзительно голубых глаз. Слегка растерявшись, старается изобразить искреннее удивление, чувствуя, как стремительно нарастает интерес к происходящему. - Правда? Та утвердительно покачала головой. И только, похоже, собиралась вновь открыть рот, как всю интригу развеял чуть строгий, всё же по-прежнему мягкий бархатный голос. - Насть! Ну-ка пошли! Подходит к ней и со сглаженным раздражением просит пойти в кабинет, и когда та исполняет, заходит. - Извини её. Такая непослушная… - Дочка? - Внезапно даже для себя выпалил парень. Доктор слегка замялся. - М-м, нет. Племянница. Сестра вечно на работе, ко мне отсылает. На душе сравнительно посветлело, хотя он не знал, что конкретно изменилось. Непринуждённо садится рядом, и от непривычной близости ниже живота сводит сладкой судорогой. Они молчат, во взгляде Ярослава мелькает что-то вроде раздумья, смотрит он при этом куда-то мимо. А Андрей просто вглядывается в эти правильные очертания, в эти восхитительно-тёмные глаза сине-серого, мрачноватого отлива, ничуть не суровые, и в который раз отмечает, что ему в этой жизни крупно не повезло. Выписывают его уже через пару месяцев, и он бы, наверное, накололся снова, просто чтобы загреметь сюда, ближе к нему. Что ему, в конце концов, ещё остаётся? К бывшим наркоманам хорошо не относится никто, говоря об учёбе или работе. Его как-то предупреждали о гормональном сбое, что, в принципе, предсказуемо и не особо важно - нормальные отношения с девушкой он и без того представляет для себя смутно. Он не красавец. Совсем нет. А вот доктор - чёртов Ярослав Косухин, - просто до невозможного прекрасен, и парень мог бы часами наблюдать за ним. Он изумительно пахнет, изумительно говорит, изумительно улыбается. От этого разительного отличия становится тошно, и отчего-то кажется, что без этой своей изумительной противоположности он загнётся. Быстро. Очень быстро. - Футболку мне когда вернёшь? - Прерывает тишину Яра, насмешливо, и только сейчас Андрей вспоминает, что и переодеться банально не успел. Мгновенно залившись краской и оцепенев от смущения, он глуповато уставился на мужчину, приоткрыв рот и едва моргая, на что получил лёгкую, почти ленивую ухмылку. - Ладно уж, оставь себе. - Как-то по-дружески хлопнув подростка по плечу, встаёт, направляясь к двери, и Андрей практически уверен - нехотя, словно доктор упустил что-то такое важное сейчас, сидя с ним рядом. И футболка, кажется, тоже не причём. Останавливается на полушаге, уже у самой двери, и тихо, хрипловато, от чего у Андрея мурашки по коже, тяжело вздохнув, произносит: - Андрей… если бы ты украл у кого-то поцелуй… то как бы ты вернул его обратно? Доктор оборачивается, и в этих фантастических глазах сияет что-то непонятное, но такое, что внутри всё сжимается, на мгновение парень забывает о человеческой потребности дышать, а мысли уносит далеко-далеко, так что он просто выпадает из мира, а вся вселенная внезапно сужается до размеров палаты. Не выходит ни сказать, ни пошевелится, и он просто смотрит в эти усталые грозовые глаза, исполненные нежностью - как той ночью, - хватая воздух, ставший горячим и густым, смертельно боясь разорвать ту туманную дымку странной связи, что повисла между ними в эти секунды. В два решительных шага Яра оказывается рядом, и уже неуверенней наклоняется. Всё ближе, обводя сухие обветренные губы языком, а сам Андрей только и может, что приоткрыть рот и закрыть глаза. Это происходит медленно, несмело, только спустя пару бесконечно долгих мгновений неведения и томительного ожидания. Почти безвинно и как-то по-детски, они едва соприкасаются языками, не пошло, не грязно, просто чувственно, просто любя, но даже от этого у парня сносит крышу. Это так бесподобно, так чудесно - когда Яра слегка отстраняется, только чтобы улыбнутся, далеко от того неприятного опыта двухлетней давности. Вообще не так, казалось Андрею, целуют взрослые люди вроде Яра, и разница в возрасте мгновенно исчезла, перестала иметь значение. Он легко проводит по щеке подростка, отводя пряди спутанных с ночи волос, бережно касаясь ресниц, уголка губ, когда тот, едва понимая, что творит, аккуратно втягивает кончики пальцев в рот, принимаясь тихонько посасывать ощутимо (настолько явно, насколько это возможно) шершавые подушечки, выбивая хриплый изумлённый вздох. - Я хочу смыть его прикосновения… - Шепчет, выпуская чужую ладонь, и понимает, что готов разрыдаться, когда доктор, отпрянув, быстрым шагом направляется к двери. Думает, что тот внезапно очнулся от минутного порыва и теперь собирается уйти... но нет. Он всего лишь запирает дверь, торопясь и путаясь, задёргивает оконные стёкла, дыша через раз, и Андрею отчего-то совсем не страшно, когда его вжимают в скрипучий матрас, порывисто целуя. Лёгкий шок, резкий щелчок в глубине сознания. Не знает, откуда берётся смелость обхватить его ногами, перевалить под себя и целовать, целовать, целовать, не помня себя от восторга, потому что ему позволяют, потому что не отталкивают в отвращении, а только прижимают теснее, словно в самой храброй фантазии. Он надсадно стонет, потирается всем телом о тело Яры, чувствуя бешеный контраст кожи - его - горячей и своей - холодной, жаркие алые росчерки засосов на шее. Старается не думать о том, что он вообще-то почти шлюха, раз всё так просто и быстро, хотя и влюблён в этого бесподобного доктора с первых, наверное, дней заключения здесь. Мысли всё равно практически не задерживаются в его голове, которая, судя по ощущениям, сейчас совсем дырявая, забитая только Ярой, только его прикосновениями, только тем, что это всё "наконец-то", что всё это правда, что взаимно. Сам стягивает с себя единственное, сам насаживается на чужие пальцы, сжимая плечи дёрнувшегося было Яры, стискивает зубы, но всё же всхлипывает, прося не останавливаться, - о, пожалуйста! - потому что ничего сейчас не важно, пускай даже эта дикая эйфория не заглушает тянущей боли. - Боже, Андрей… - Тихо стонет шатен, когда парень, едва растянутый, чего ни за что не хватит, коротким рывком опускается на его член. Ему больно; у него чуть ли искры из глаз не сыплются, но он терпит, хотя всё равно плачет - негромко, но отчаянно. Ласковые ладони по-прежнему оглаживают его по пояснице, по внутренней стороне бедра, потом хватаются за худые пальцы, нервно мнущие простыню. Они сталкиваются взглядами, и подросток, краснея от такой позы, от того, что настолько раскрыт перед Ярой, от того, что сам бросился навстречу не так давно, начинает двигаться. Ниже давятся воздухом, сжимают его бёдра чуть ли не до синяков, задавая ритм. И Андрею кажется, что он совершенно точно сойдёт с ума, если не сейчас, то со следующим толчком, потому что та гнетущая пустота, тот зияющий просвет сейчас заполнен до краёв, под завязку, дальше - просто некуда. Он плачет бесшумно; каждая фрикция отдаётся колью чуть ли не у сердца, и парень даже не в состоянии разобрать - физической или душевной, потому что внутри сейчас такая буря, что, наверняка, одинаково вероятно и то, и другое. Это сейчас так правильно и неправильно одновременно - то, что он может склониться и поцеловать эти желанные губы, то, что грубоватые от мелких царапин кончики пальцев смахивают со щёк немые слёзы, что слегка загорелая кожа так приятно скользит под ладонями, что сейчас их, вероятно, слышит чуть ли не вся больница. Да, это быстро, это спонтанно, это далеко не так, как должно было бы быть, и, наверное, спроси бы у Андрея позже, "Почему?", единственным разумным объяснением оказалось бы банальное "Захотелось". Вот просто здесь и сейчас, снова очень по-детски, хотя так мокро и страстно, будто в последний раз, и от этого всего подросток, будто забыв о боли, о слезах, глухо смеётся, вскрикивая и постанывая. Не особо задумывается, с каких пор стал таким собственником, принялся так часто целовать и кусать кожу на чужой шее и ключицах, оставляя собственные метки, снова и снова обещая и себе, и Яре, что будь тот хоть тысячу раз самым желанным, но принадлежать будет только ему, Андрею. Слишком долго он ждал, и теперь вряд ли кто-то сможет забрать у него этого невозможного доктора, вряд ли он отпустит, вряд ли позволит уйти, вряд ли. В красивые истории о красивых людях всегда вписывают ни то звёздочки, ни то фейерверки, ни то острые пёстрые всплески, и парень не верил во всё это до последнего, пока едва не отключился с протяжным стоном и чужим именем на губах. Доктор срывается спустя томительное мгновение, и Андрей, выдохнув, в бессилии опускается тому на грудь, пряча лицо в чужом плече. Тонкие пальцы поглаживают его по спине, меж лопаток, обводят выступающие позвонки. Шатен не выглядит потрясённым, в отличие от Андрея. Парень до сих пор рвано хихикает, вдыхая близкий как никогда запах каких-то ягод и домашнего тепла. Яра снова кажется ему многим взрослее, наверное, потому что даже такое не выбивает его из колеи, ну, разве что немного. От него вновь, спустя всего пару минут, тянет спокойствием и порядком, но внутри всё равно нарастает странная тревога. Мысли постепенно приходят в свой нормальный темп, и теперь всё происходящее снова кажется каким-то невозможным и иллюзорным. - Андрей? - Тихо зовёт. - Что? - Подросток, сам того не желая, вскидывает голову, замирая и напрягаясь гитарной струной, выжидая чего-то и неотрывно глядя тому в глаза. Доктор усмехается так привычно и улыбается не менее изумительно, произнося вполголоса: - Я люблю тебя. Касается его губ своими, и мир взрывается. Это просто нереально, не бывает такого, не бывает, и ему страшно закрыть глаза, просто потому, что тогда он обязательно проснётся, с прежней дырой колкой пустоты в душе и непрошенным чувством, что станет, наверняка, в стократ сильнее… Но всё остаётся на месте, его по-прежнему прижимают к себе за талию и мягко целуют, и Андрею совершенно не к месту приходит мысль о том, что если Яра - наркотик, то ломку без него ему не пережить ни за что. Это походит на историю в лучших традициях какой-то волшебной сказки с приторно-счастливым концом, вроде тех, что принесла ему Настя, и в это до сих пор сложно поверить. Слова стынут в горле, а глупая улыбка стягивает уголки губ до ненавязчивой немоты. Парень находит чужую горячую ладонь и крепко сжимает, переплетая пальцы.