Шаг в историю

      Ло безмятежно вглядывался в голубое небо и бесперебойно мял в руках шляпу Мугивары. Судно только-только доплыло до Амазон Лили, куда их потащила императрица пиратов Боа Хенкок, а Трафальгар как раз закончил очередной осмотр все еще не пришедшего в себя Луффи, поэтому тотчас же поспешил выбраться на воздух. Соломенную шляпу паренька он теребил каждую свободную минуту и совсем не из-за того, что ему захотелось внезапно напакостить, а просто потому, что это успокаивало, прогоняло надоедливые мысли, вечно мешающий работать и отвлекающие от действительности. Его существенно беспокоил тот факт, что все закончилось далеко не так, как изначально было продумано. Мугивара вытащен из Маринфорда, что немало важно – живым, однако… что произошло с той, кто был провокатором всего того, во что ввязался Хирург Смерти? Изначально парень планировал забрать и сумасшедшего, но, действительно, уважаемого пирата, своего нынешнего пациента, и его сестру, девушку, совершенно отстранённую от мира сего, жестокого и несправедливого. Сейчас он даже предположить не мог, что с ней, где она, мертва ли, жива. Впрочем, в последнем он была на удивление уверен. Не было гнетущего осадка, чувства, что случилось что-то не исправимое, а доказательством этому служило его знание о том, какая кровь течет в жилах Хоши. Даже не о мифической "панацее" идет речь, в которую врач ненароком стал верить, речь идет о крови Ди. Она ведь не проста, правда?       Истинно. Будь это не так, ни у Луффи, лежащего при смерти, ни у него самого, некогда бедного и потерявшего смысл жить ребенка, из Белого Города – Флеванса, не было бы сейчас всего того, что они имеют, не было бы такого внутреннего настроя, той же самой тяги к жизни. Хотя, все эти разговоры о внутренней силе заключаются только в том, что Ди из тех самых людей, которые обязательно возьмутся за исполнение своей мечты и даже могут умереть во время ее исполнения, однако никакая другая, нелепая смерть их не устроит ни в каком ключе.       - Ладно, - вздохнул Трафальгар, немного наклонил голову набок и прикрыл глаза. – Сейчас жизнь Мугивары-я гораздо важнее. Нужно дождаться его прихода в себя и возвращаться на Сабоди… - замучено проговорил он и оперелся свободной рукой на пол, чтобы не упасть.       Следовало пойти, поспать, а то за четыре дня дороги и ежечасного сообщения от Бепо, что ритм сердца Мугивары начал падать, Трафальгар даже не мог сомкнуть нормально глаз: спал урывками, где-то между обедом и полдником, на которых даже не присутствовал. Взгляд парня пал на выглядывающую из-за железной двери доску младшей Монки. По телу прошлась волна мурашек, а глаз дернулся. Хирург и сам понимал, что ему нельзя так долго думать о чем-то, в данном случае "о ком-то", ибо его это сводит с ума и не позволяет здраво мыслить, но какие-то маленькие детали, частички бывшего присутствия девушки на судне нельзя было не заметить. Кроме того, буквально все ее вещи сейчас тут, и, собственно, вот вам еще одна причина дождаться выздоровления Луффи, чтобы объясниться ему ситуацию.       Каким же все казалось надоедливым. Трафальгар прикрыл глаза, потом зажмурил их, позже закрыл рукой вовсе, не желая даже чувствовать свет. Нужно было окунуться в темноту, но в то же время и от нее хотелось отмахнуться, потому что именно она символизирует единение со своими мыслями, когда ничего из того, что попадается на глаза, никоим образом не отвлекает. А раздумья Ло сейчас слишком банальны и однообразны, чтобы переосмысливать их из раза в раз, доставляя себе только бессмысленное и неоправданное беспокойство. Хотя, если точнее, в голове крутилась одна мысль, более обдуманная и основанная на разумной логической цепочке и воспоминаниях о последней неделе, о фактах, которые рассказывала сама Хоши. Другое дело, что без ее присутствия он даже не сможет развить эти мысли и довести их до действенного идеала. Па-ра-докс.       Даже что-то здравое пошло прахом. Отвратительно. Хотелось ругаться, что Ло, собственно, и делал. Шел к двери, неопрятно, по-старчески и устало шаркая ногами по деревянному полу, массировал виски, в которых противно отдавался переменчивый пульс, и нецензурно распространял приличные предложение. Причем излагал он настолько искусно, что то и дело, хотелось приставить к нему индивидуума с рупором и заставить того кричать в громкоговоритель что-то типа "Пиииип".       Однако ни в какую "свою" каюту, ни даже в камбуз, чтобы поспать за столом, парень не отправился. Оставив шляпу Мугивары на парусе серфа младшей Монки, Трафальгар пошел именно в операционную. Как не крути, как не порть ему здравомыслие, но осознание ответственности за жизнь человека у него присутствует вне зависимости от того, что будет происходить. Если уж он взялся за чье-то здоровье, то доведет начатое до конца, как бы сильно его не бесила вся ситуация и человек, который в качестве пациента лежит перед ним и еле дышит даже с помощью дыхательной маски. Вот, к примеру, тот же Мугивара – единственный на данный момент пример. Он идентичная копия человека, с которым Ло не хотелось бы иметь дела. Существо с шилом в одном месте, хоть и рассудительный, зато ломающий те или иные стереотипы, но имеющий ту самую проклятую харизму. Из-за этого за этим семнадцатилетним подростком хочется следовать, хочется быть свидетелем его достижений и провалов. Однако даже так, стоит заметить, что Трафальгар, хоть и спас его, расценивает Луффи как врага. Он испытывает желание наблюдать за ним, но преобладает хотение разрушить парня и занять его место. Собственно, не ради ли того, чтобы потом самому его сокрушить, Трафальгар и спал Монки? Мугивара слишком достойный противник, чтобы терять его так внезапно и нелепо.       Тем не менее, с Хоши все наоборот. Изначально, когда Ло ее спас, у него не было никаких мыслей, никаких привязанностей и намерений – ничего. Задачей его было просто высадить внезапную попутчицу и забыть о ней, как о вполне себе неплохом сне. Но все относительно резко поменялось, когда на свет выползла истинная сущность девушки. Если подумать, то когда он узнал, что Хоши – сестра Мугивары, у него проскользнула мысль использования этой особы, которая, на его взгляд, вела себя совсем не так, как подобает человеку, связанному с пиратом, за голову которого дают чуть ли не самую высокую цену из всех новичков. Ради этого он даже создал в себе наигранный интерес к ней и ее здоровью, в тот момент, когда проявил внимание и остроумие, когда в нужный момент сказал про ее астму, потом внушив ей, что хочет с этим разобраться. Трафальгар, и правда, собирался разбираться в этом недуге, но изначально только из-за выгоды, даже предложил ей первоначальное обследование и место для ночлега. Впрочем, именно это можно было назвать ответным одолжение за то, что она помогла пиратам Сердца добраться до Сабоди гораздо раньше, чем они планировали. Тем не менее, позже все снова поменялось. Правда, в какой именно момент это случилось, он до сих пор так и не понял. Возможно, чувство вины и полной ответственности в его разуме заиграло тогда, когда в судьбоносную ночь дыхательная маска перестала запотевать от поступления углекислого газа. Это было… третье обследование, да? В ночь после исчезновения Мугивар, точно? Или нет? Ло уже не помнил, ведь уже и момента окончания войны прошло порядком времени. Да и не важно, "когда", просто хочется сказать, что то самое "когда-то" стало решительным в отношении Хирурга. Чувство потери человека на своем операционном столе и то, которое он чувствовал тогда, немного различались. Точнее, они кардинально отличались друг от друга. Это было примерно то, что Ло ощущал в детстве, сидя в ящике и слушая разговор братьев Донкихотов. А ведь именно после той ночи Трафальгар стал как-то серьезней относиться к недугу Монки и к ней самой. После нее он стал чувствовать влечение и пытаться уберечь ее. Близкая кончина пациента очаровала Хирурга Смерти до такой степени, что он влюбился, словно нерадивый психопат с садистскими наклонностями. Ужасающе звучит, да еще и не этично, правда? Но именно такая формулировка изредка проскальзывала в голове парня. Было немного противно осознавать, что все, что он делает сейчас ради чего-то искреннего, чуть раньше было просто наживой.       К слову, о наживе: был ли последний его поцелуй с Хоши именно ей? Тогда, в момент когда собрался отправлять девушку на Маринфорд с помощью "Room", парню показалось, что это их последняя встреча, поэтому из-за соблазна он просто не удержался. А сейчас он сам думает, что просто для чего-то хотел сбить ее с толку. …или даже не ее, а самого себя.       Так внезапно захотелось посоветоваться с Мугиварой… Хорошо, что Ло вовремя осознал всю тщетность и бессмысленность своих желаний. Не думал парень, что Луффи скажет ему что-то дельное, разве что посмеется, а потом спросит, откуда он знает его сестру. Однако ж, Трафальгар понимал, что вполне себе может ошибаться, и Монки не только тот балабол и безрассудная заноза в одном месте, какой кажется, а еще и в делах душевных разбирается. Но нужно заметить, что именно эту книгу не судить по обложке трудно, у этого паренька все на физиономии написано.       Вообще-то, нужно было заканчивать думать и приступать к работе. Стоило еще раз осмотреть лежащего перед ним пациента. Его дыхание выровнялось, по сравнению с тем, что было пару часов назад, холодный пот испарился, даже лицо было на удивление умиротворенное. Но вся эта тишина и идиллия в душе, что в его, что в душе Луффи, пропадет, как только последний придет в сознание. Вряд ли он видел на войне то, что заставит его прыгать от счастья или позволит просто меланхолично улыбнуться, оставив все свои эмоции при себе. Трафальгар плюхнулся в кресло рядом с операционным столом и косым, уставшим, взглядом посмотрел на свой меч в углу комнаты. Глаза начинали слипаться, оставляя только размытые, но до ужаса яркие силуэты вещей. Просто хотелось спать. Но снова же: было нельзя.

____________________________________________________

      Это было утро. Голова раскалывалась уже от одного лишь осознания этого. Никогда раньше Хоши так не презирала это время суток, как сейчас. Мало того, что беспорядочно стучало в висках, так еще и уже зажившая рана на правом боку ныла настолько сильно, будто она до сих пор открыта и кровоточит, а не затянута уродливым шрамом. Если быть более точным, рану просто тянуло, будто кожу подле зачем-то пытаются растянуть до состояния тонкого резинового покрытия. Отвратительное ощущение - младшей Монки даже пришло на ум начать сочувствовать своему старшему брату, хотя, стопроцентно, он-то ничего подобного не чувствует. Он вообще ничего не чувствует, растяни ты его хоть на десять метров, да?       Ослепительно яркое солнце, показывающееся из-за голого окна, в котором нет ни стёкол, ни штор, жарко обдавало горячим светом ноги, руки, плечи, лицо – места, не закрытые легким топом от пижамы и короткими шортами. Черные волосы свет неоправданно и не правильно превращал в темно серые, глазам придавал поблёскивающие искры, словно при лихорадке с высокой температурой. Ветер был совсем не спасающим, ведь был таким же горячим, как и солнечные лучи, а тихий шум прибоя в такую погоду только раздражал, ведь Хоши прекрасно понимала, что спасения в прохладной водичке она не найдет. Все это было немного странно для восточной части острова, где вечная весна, и особо жарких погод не бывает, но волноваться сейчас нужно было совершенно о другом. Во-первых, Монки не могла подняться, просто осознавала, что если ей больно даже в неподвижном состоянии, то любое движение может разрушить тихую идиллию острова и разогнать всех птиц с ближайших деревьев. Во-вторых, немного настораживало неимение возможности дойти проведать Эйса. Впрочем, второе можно было смело отнести к первому, ибо исходит все это из одного и того же. С другой стороны, если бы происходило что-то из ряда вон выходящее, то прибежала бы Норико или кто-то другой, кто находился с Портгасом в течение ночи. Если голова Хоши уже начала соображать, и она не ошибается, то сегодня это был Паули. Да, точно, ведь именно он вчера вечером, по прибытию его на остров, устроил разгром младшей Монки по поводу истории, в которую она ввязалась. После чего, в приказном тоне буркнув маленькой Норико идти спать, громко захлопнул дверь в комнату с раненым. Что самое интересное, вчера вечером блондин толком даже не видел Хоши. Только заметил ее выглянувшую из окна голову и сразу решил изложить все, что думает, причем не только от своего лица.       Хоши со вздохом перевернулась и тут же осознала, что в таком положении боль ушла, будто ее и не было. Вот и стоило так беспокоиться? Она еще раз перевернулась, теперь в обратную сторону, и устроилась на теневой стороне кровати, куда солнечный свет еще не дошел. Сейчас она осознала всю прелесть коротких волос: покрутись она на кровати со своей, в бывшем, длинной шевелюрой, даже расчесаться бы потом не смогла, зато сейчас у нее просто небольшой, притом аккуратный творческий беспорядок. Уже на то утро, когда Орочи довез троицу до острова, продрогшая и проголодавшаяся Хоши все для себя решила, одновременно порадовав Норико ее победой в споре о короткой стрижке. Конечно, было естественным и неоспоримым то, что теперь с волосами мало что можно было сделать, даже в плане стрижки, однако Монки откинула все варианты стрижек, которые могли бы охарактеризовать ее как девушку. Тогда, не заходя в отстроенный храм и не тревожа никого из жителей, она отправилась в дом к старушке, которая с самого ее детства заботилась о волосах девочки, и настойчиво упросила ее убрать всю длину окончательно, так, чтобы сделать из нее точную копию Луффи. Впрочем, черные локоны младшей Монки все равно несколько длиннее, чем у Мугивары, однако даже так эти двое имеют истинное сходство, как бы смешно это не звучало. К слову, именно из-за этого вчера Хоши так и не показалась Паули. Учитывая, что он видел только ее макушку и глаза, вряд ли мужчина успел заметить. Почему-то девушка боялась какого-то осуждения со стороны, хотя и изначально была уверена, что делает это ради чего-то. Но вот осознания незнания того, ради чего именно она все это делает, к ней пришло гораздо позже, именно тогда, когда пришел страх.       Глухой интерес и важность информации о состоянии Портгаса победили. Каждый день последней недели с утра девушка заходила к нему, отпуская находившегося там ночью человека, и меняла все бинты, повязки, проверяла пульс, а потом досыпала в кресле рядом с кроватью. Именно это позволяло ей чувствовать то, что не все потеряно, а как раз наоборот – все приходит в норму. После короткого сна, что умиротворяло ее самодовольное "я", Монки уже звала врача, а сама отправлялась на восстановительную зарядку. Все это, конечно, было хорошо, но в пучине эмоций не стоило забывать о себе. Как ни странно, но с момента возвращения на Суру заживление ее раны не ускорилось, в отличие от раны Эйса. Казалось бы, рядом со священным местом все должно проходить на "ура", но это самое "ура" было только у новоприбывшего, Хоши же продолжала свое относительно медленное восстановление. Это еще могло зависеть еще и от того, что последнему перепало еще некоторое количество крови Орочи, а Монки нет, но, если подумать, для нее, жившей с клетками Змея на протяжении двенадцати лет, ничего не играет подобная мелочь.       - Как сложно… - проворчала она, снова перевернулась и оказалась на полу. Больно не было, что очень радовало. Из положения лежа Хоши заметила вихрящуюся руку, на которую упала и блаженно улыбнулась. С момента, как проснулась, она думала, что похожа на амебу, а сейчас, когда у нее появилось искреннее желание доползти до шкафа, а не встать и дойти, поняла, что медленно превращается в это самое одноклеточное.       - Что ты делаешь? – послышался вопросительный голос маленькой жрицы.       - Умираю, - брюнетка на мгновение закрыла глаза, но тут же поспешила открыть их и осмотреть видимую часть комнаты, чтобы понять, откуда появилась незабвенная. – Ты спасешь меня?       - Я тебя поколочу, - совершенно спокойно ответила девочка, и Монки услышала глухой удар со стороны окна.       Норико зашла в храм излюбленным способом: через окно. Это уже не удивляло, но вопрос: "почему жрица не переехала в храм, когда из него ушла наследница прошлого жреца", - до сих пор оставался без ответа. По большому счету, это была обыденная логическая, мало того, традиционная цепочка. Считалось, что, если богослужитель не занял места в святыне, он отказался от народа и от веры. Конечно, в подобные мелочи мало кто продолжал верить последние пару веков, тем не менее, обычаи принято чтить. Монки была не прочь сейчас поворчать немного по этому поводу, но это, скорее всего, выглядело бы весьма смешно. Вы только представьте распластавшуюся на полу взрослую девушку, которая, уткнувшись носом в пол, бубнит себе под нос что-то нравоучительное.       - Я безнадежна, - с весельем и баламутством в голосе, зато отчаянно и уверенно проговорила Хоши, приложилась щекой на холодные половые доски и начала пальцем ковырять какую-то щелку в дереве.       А Норико тем временем удобней устроилась на подоконнике и начала с интересом изучать незамысловатую позу "простейшего" Монки и все окружающее ее. Взглядом внезапно опустевших глаз она медленно перемещалась по комнате, фокусировала в памяти все, чего раньше не замечала. Девочка всегда оказывалась в комнате, входя через окно, не раз сидела на этом самом подоконнике, однако только сейчас Норико осознавала, что приходила она сюда только тогда, когда ей нужно было что-то срочно забрать, когда времени было только на то, чтобы зайти и выйти, или тогда, когда здесь была Хоши. Никогда до этого девочка не вглядывалась в обстановку, не проникалась атмосферой, никогда не замечала такого блаженного, но в то же время тяготящего святейшества. Почему-то сейчас это угнетало, чувство было как в день ее рождения месяц назад. Тогда в пещере ей было не только тяжело из-за атмосферы, но и страшно от осознания, что она находится в месте, где под землей покоятся жрецы, такие же, как и она. Страшила мысль, что однажды она будет закопана тут же, в отдаленном от обычных людей месте. Норико – ребенок, который мыслит не по годам, серьезно задумывается о том, чего сторонится каждый взрослый. Она – ребенок, получивший слишком тяжелую ношу слишком рано и не вовремя. Хотелось бы добавить, что "она – такая же, как и все… предшествующие ей", но это слишком заезженная тема, которую поднимать не стоит хотя бы потому, что тогда Норико уйдет в отчаяние и будет овощем ходить в течение нескольких дней точно.       Под пришедший с моря через окно ветер Монки собралась с силами и поднялась на ноги. "Овощ", "простейшее" и тому подобные определения сейчас как раз подойдут под ее описание, апатия напала на нее так внезапно, как не нападал даже Дофламинго. Девушка брезгливо вздрогнула, наваждением вспоминая режущие раны на запястьях, неприятную боль от заживающей на животе раны, колючую нехватку воздуха, совершенно не похожую на уже привычную боль при приступе астмы, и тряхнула головой, придав естественную укладку своей шевелюре.       Что Норико, что Хоши – обе сошлись на мысли, что озвучивать думы, терзающие их с такой силой, озвучивать не требуется. Во-первых, это было бы слишком эгоистично по отношению друг к другу. Из-за их долгой близости они могут понять друг друга по взгляду, поведению, по каким-то мелким и незаметным для окружающих действиям. Да, не всегда все так просто, например, жрица до сих пор не понимает некоторые резкие изменения в поведении наследницы прошлого жреца, ибо они слишком резки и не обоснованы. Все-таки, довольно трудно угомонить в себе кричащего от страха ребенка, нуждающегося в срочной помощи, спокойно, умиротворенно улыбнуться и преклонить колено перед кем-то. Это то, что случилось в день, когда на остров напали пираты, приплывшие за скрытыми сокровищами. Девочка все еще с удивлением воспроизводит в памяти тот легкий поклон и возвышенное к ней обращение. Во-вторых, обсуждать подобное сейчас, когда в духовном плане все успело наладиться, немного не этично. Только идиот позволит себе и другим теребить зажитые раны. Впрочем, Монки этим занимается уже на протяжении недели.       Норико обдала ледяным взглядом раздевшуюся донага девушку и умиротворенно вздохнула. Стоит ей сейчас сказать, что из соседней комнаты еще пару часов назад пропал Портгас или не надо? Проблемой это, вроде как, и не является, девочка почти не волнуется, учитывая, что парню идти некуда, а его рана уже не откроется, а если такое каким-то образом и случится, кровь Орочи свое дело сделает. Кроме того, искать парня отправился Паули, который со вчерашнего вечера в плохом настроении и при необходимости свяжет Эйса, после чего доставит его в яркой коробке с какой-нибудь разноцветной росписью. Однако стоило побеспокоиться о состоянии пирата в другом смысле. Наверняка, перед тем, как "умереть", он осознавал, что последний раз заполняет свои легкие воздухом, последний раз говорит, видит родных людей. Сейчас парень был не просто в замешательстве, а в панике. Норико не понимала, каково это, но вот стоит услышь об обстоятельствах Хоши, она тут же ринется на его поиски, при этом ссорясь с каждым на своем пути. Девочка снова окажется отстраненной, ничего непонимающей и забытой, а это страшно.       В момент, когда Монки закончила завязывать на своей талии пояс хакамы, а Норико уже собралась в сотый раз пошутить по поводу непривычного вида коротких волос, в стену что-то глухо ударилось, и Хоши, несмотря на свою полную готовность показаться в свет, инстинктивно закрыла грудь руками. Норико подскочила на месте и прикусила язык, от чего болезненно и образно себе – по-детски – взвыла от боли и закрыла рот руками. Подскочила она настолько удачно, что, разворачиваясь на подоконнике, запуталась в полах своего кимоно и из-за этого свалилась со своего "сиденья" на землю. Девушка удивленно ахнула, глянув в сторону окна, и тут же засмеялась, ожидая от упавшей Норико вскрики или даже плач. Однако послышись только недовольные ругательства, на которые Хоши толком и внимания не обратила. Она вернулась к завершению создания нормального внешнего вида, все еще тихо посмеиваясь.       - Удобно тебе там? – она взяла в руки резинку и подошла к окну, выглянула из него, склонившись и попытавшись завязать хвост. Привычки никуда не деваются, и это очень страшно. Хотя, конечно, не в данном случае. В том, что Монки до сих пор не может привыкнуть к тому, что заплетать ей уже нечего, нет ничего особенного, а уж тем более страшного.       Норико махнула головой. Сейчас, приглядевшись, девушка заметила, что устремленные куда-то в сторону глаза девочки хоть и наполнены слезами от боли после падения, выражают они только лишь удивление, смешанное со страхом. Хоши нахмурилась, повернула голову в сторону, поначалу даже навострившись и приготовившись к плохому. Однако… в тот момент Хоши будто бы выпустила из рук лезвие, которым собиралась атаковать пока еще даже неизвестную личность. По ее телу прошли импульсы страшащего восторга, к горлу подкатил ком, сердце грохнулось в пятки, глаза заполнились горячими слезами. Было даже не понять, что она чувствует, мозг категорически отказывался воспринимать картинку, но…       Боже, насколько же сильно эмоции могут сбить человека с разумного пути, а?