Глава 10
12 июня 2015 г., 19:16
Как известно, беда всегда приходит неожиданно. Вроде бы только вчера всё казалось более-менее наладившимся, устоявшимся и вдруг – бац! – вот она, беда, здравствуйте, коли сможете.
Маме сообщили, что в бесплатной операции ей отказано, потому что нет квоты. Оказывается, на год выделяется определённое количество мест на каждый вид этой самой высокотехнологичной помощи, и вот к концу октября эти чёртовы места на шунтирование как раз и закончились. Нет, кардиохирургические центры, где, как нам обещалось, операции на сердце щёлкают, как орешки, готовы были принять маму, только в следующем году. Или платно. «Платно» означало порядка полумиллиона рублей, включая проезд, койко-место, лекарства, наркоз, саму операцию и послеоперационный период.
Маму увезли в больницу прямо из поликлиники, где участковый врач сообщил ей «радостную» новость и, естественно, ей стало плохо. Ещё бы ей не стало плохо после того, как она три недели собирала все эти бумажки и с такой надеждой ждала решение комиссии. Она уже практически убедила себя, что всё получится и что сама операция пройдёт удачно, и вдруг – такой облом! Конечно, она сразу же расстроилась, а ей вообще нервничать нельзя, вот и начался приступ, да ещё какой!
Отцу позвонили на работу, он сообщил мне, и мы оба тут же примчались в больницу, практически одновременно. Мама сходу попала в реанимацию, нас туда даже и не пустили, сказали только, что состояние у неё тяжёлое, и велели ждать врача. И мы ждали, деваться всё равно было некуда. Бессилие, которое ощущаешь, когда самый дорогой тебе человек умирает, а ты не можешь ничем помочь, – мерзкое чувство. Избавиться от него невозможно, сколько ни кружи по фойе, сколько ни меряй шагами коридоры. Ощущение абсолютной беспомощности, никчёмности, липкий страх, холодными мурашками ползущий по спине и концентрирующийся в животе – всё это ожидание вердикта медиков в ситуации, кажущейся совершенно безнадёжной или таковой являющейся. Неизвестность, скручивающая и вытягивающая нервы – это тоже ожидание, тоскливое, выматывающее, доводящее до отчаяния. За всё то время, пока мы ждали врача, я так и не смог присесть ни на минутку, несмотря на постоянные замечания отца, которого моё мельтешение перед глазами, явно раздражало. Но я старался не смотреть на него, слишком уж подавленный и унылый у него был вид, словно у него не осталось абсолютно никакой надежды.
Мы ждали не какого-то конкретного врача, мама могла попасть к любому доктору, но нам повезло. К нам спустился тот самый Валентин Сергеевич, о котором родители отзывались с таким уважением, что и я проникся к нему самыми добрыми чувствами. Плотный, средних лет, в очках, с сединой на висках и намечающейся лысиной, он всем своим видом внушал доверие и такую необходимую нам сейчас надежду. Однако выглядел он довольно мрачно.
– Как мне ни жаль вам это сообщать, – сказал он нам, – ситуация очень серьёзная. У Нины Андреевны острая сердечная недостаточность с дисфункцией левого желудочка плюс всё то, о чём я говорил в прошлый раз, – и не удержался от упрёка: – Я же сразу предупредил, что без операции не обойтись, что она нужна как можно скорее, так почему же вы тянули так долго?
– Но ведь квота… в поликлинике сказали… – начал было оправдываться посеревший от волнения отец, но врач хмуро перебил его:
– Я догадываюсь, что вам сказали в поликлинике, но вам всё-таки следовало сразу начать искать деньги. У вас просто нет времени ждать квоту. Операция нужна срочно.
– Но мы думали…
Валентин Сергеевич покачал головой.
– Я всё понимаю и даже сочувствую вам, но, к сожалению, помочь ничем не могу: я не кардиохирург. Конечно, мы сделаем всё возможное, чтобы вывести Нину Андреевну из этого состояния, но медицина не всесильна и никаких гарантий сейчас я вам дать не могу. Единственный выход для вас – срочно искать деньги на операцию.
– Сколько у нас времени? – севшим голосом поинтересовался отец, я только с надеждой смотрел на врача и молился, чтобы он отпустил нам недельку-другую.
– У вас его вообще практически нет, – отрезал Валентин Сергеевич. – Чем скорее вы добудете деньги, тем скорее можно будет переправить Нину Андреевну в соседнюю область, в кардиоцентр. Состояние у неё хоть и тяжёлое, но стабильное, противопоказаний для транспортировки нет, а там её прооперируют. Если нет…
– Если нет?.. – на отца было страшно смотреть. По всей видимости, он лихорадочно пытался сообразить, сколько у него накоплено на чёрный день и сколько он ещё сможет наскрести по друзьям и знакомым. Судя по выражению его лица, сумма получалась явно недостаточная.
– Если нет, – Валентин Сергеевич с искренним сочувствием смотрел на нас, – у вас будет ровно столько времени, сколько мы сможем стабильно удерживать её состояние хотя бы на том уровне, что сейчас.
– А если нет? – вырвалось у меня дрожащим голосом. – Она умрёт?
Валентин Сергеевич устало и обречённо кивнул.
Отец охнул и закрыл лицо руками.
– Я не знаю… не знаю, где искать деньги… у кого занимать… И так срочно…
– Понимаете, – поколебавшись немного, пояснил врач, – если бы состояние Нины Андреевны было хоть немного полегче, вы могли бы спокойно стать в лист ожидания, дождаться следующего года и сделать операцию совершенно бесплатно. Разве что затратив незначительную сумму на дорогу и проживание сопровождающего лица в гостинице. Незначительную в сравнении с той, что требуется сейчас, разумеется. Но, увы, состояние Нины Андреевны требует экстренного оперативного вмешательства – это единственный реальный шанс на её спасение.
– А разве экстренные операции не проводятся бесплатно? – проявил я неожиданную даже для себя осведомлённость. – По страховому полису?
– Аппендицит, язва, даже трепанация черепа – да, – кивнул врач. – И ещё целый ряд показаний, но только не аорто-коронарное шунтирование.
– Для чего тогда вообще нужен страховой полис? – горько проговорил отец.
Валентин Сергеевич вздохнул и перешёл на казённый медицинский сленг:
– К сожалению, не все медицинские манипуляции оплачиваются системой обязательного медицинского страхования. Операции на открытом сердце входят, в том числе, хотя смертность от сердечно-сосудистых заболеваний очень высока. Но государство сделало большой шаг вперёд, финансируя высокотехнологичную медицинскую помощь, однако при той потребности в подобной операции, что существует в стране на сегодняшний день, бесплатных мест катастрофически не хватает, квота заканчивается даже не к концу года, а в третьем квартале, и люди вынуждены ждать. Но если кто-то и может себе это позволить, то вы – нет. Нине Андреевне нужна экстренная операция, и оплачивать вы её будете из своего кармана.
– Я понял, – обречённо кивнул отец, опуская глаза. – У нас есть всего день-два, чтобы найти деньги?
– Может быть, и три, и десять, – врач машинально поправил очки, – а может, нет ни одного.
– То есть… я даже не успею продать квартиру, если другого выхода не будет? – отец облизнул пересохшие губы. – Потому что кредит в банке на такую сумму… да при моей зарплате…
– Увы, – развёл руками Валентин Сергеевич, – правила придумывали не я и не вы, но играть по ним приходится нам всем. Ситуация такова, что времени у вас практически нет совсем.
– Допустим… – отец неуверенно посмотрел на врача, – я наскребу эти полмиллиона – займу или ещё как, не знаю… Этого будет достаточно?
– Если честно, то не знаю, – признался тот, – учитывая, что вам придётся оплатить санитарный транспорт, да и сама операция плюс наркоз и послеоперационный период… Думаю, вам всё же придётся искать бóльшую сумму. Но, повторяю, точно я вам сказать не могу.
– Что за санитарный транспорт? – уточнил я.
– Существует служба санитарной авиации, занимающаяся транспортировкой больных в медицинские учреждения для оказания необходимой помощи. В распоряжении службы нашего города имеется, в том числе, и самолёт, – разъяснил Валентин Сергеевич. – Однако если везти Нину Андреевну в соседнюю область, то целесообразнее и безопаснее использовать реанимобиль. Да и быстрее намного выйдет: скорость у машин приличная, трасса неплохая.
– А в ре… рени… мобиле… этом будет кто-то из медиков? – спросил отец.
– Разумеется, – кивнул Валентин Сергеевич. – Сопровождает больных опытная врачебная бригада, а сам автомобиль оснащён современнейшим оборудованием, позволяющим оказывать необходимую помощь в пути следования.
– Х-хорошо, – отец обессиленно опустился на жёсткий кожаный диванчик и закрыл лицо руками. – С-спасибо вам.
Валентин Сергеевич сочувственно посмотрел на него, перевёл взгляд на меня и ободряюще кивнул.
– Удачи.
– Спасибо вам, – повторил я слова отца, испытывая одно только желание: рухнуть на сиденье рядом с отцом и разрыдаться. Но позволить себе быть слабым я не мог, потому что кто-то должен был взять на себя всю эту неподъёмную тяжесть, вдруг свалившуюся на нас, а отец явно не мог этого сделать, слишком уж сломленным и разбитым он выглядел сейчас. Он вообще, кажется, пребывал в какой-то прострации, словно душа покинула его, оставив бренное сломленное тело. Впрочем, так и было, если считать, что папиной душой была мама.
Врач давно уже попрощался и ушёл, а я сидел рядом с отцом и молча гладил его по вздрагивающему плечу. Мой отец плакал. Я не знал, чем ему сейчас помочь, как утешить и поддержать. Мне и самому требовались и помощь, и утешение, и поддержка. Я не представлял свою жизнь без мамы. Как же так? Ведь она была всегда – с самого моего рождения – и вдруг её не станет? Этого не может быть, мама не может уйти, не может оставить нас! Это не должно произойти, этого нельзя допустить. Мысли суматошно бились в моей голове, а где-то в глубине души рождалось и зрело решение, заслоняя собой все страхи и сомнения.
– Что же нам делать, Димка?.. – отнимая руки от покрасневшего и явно заплаканного лица, пробормотал отец. – Где взять деньги?.. У нас на книжке тысяч сто, не больше… Надо было нам сразу квартиру продавать или менять с доплатой, а мы…
Я почти не слушал его. Смысла говорить о том, что нужно было сделать, теперь, когда ситуация стала безвыходной, не было никакого. Я точно знал, куда я пойду и у кого буду просить деньги. И что предложу взамен финансовой помощи. И мне было плевать, как смотрится это со стороны.
* * *
Продать себя Кириллу. Это было то самое решение, которое вызрело и распустилось в моей душе махровыми цветами, когда я смотрел на тихо плачущего отца и сам едва сдерживал слёзы. Проклятые деньги! Ну, почему наш мир зиждется на них, словно это и есть та самая мифическая черепаха с тремя слонами на спине?.. Ради денег совершаются преступления, развязываются войны, ради них человек способен предать самых близких людей. Ради них человек предает даже самого себя. Продаёт самого себя. Но выбор у меня был невелик. На кону была жизнь моей мамы, и я готов был на всё, чтобы она продолжала жить дальше. Я не знаю, смог бы я убить человека, чтобы добыть эти чёртовы полмиллиона, но слепая судьба предоставила мне шанс никогда это не узнать. К счастью, она ограничилась убийством моих собственных гордости, совести и чести. Но какую ценность имеют эти давно устаревшие понятия? Что значат гордость, совесть и честь, когда речь идёт о жизни самого дорогого для тебя человека? Я готов был продать себя хоть в пожизненное рабство – это не имело значения. Важно было только то, что эти деньги продлят жизнь мамы. Я понимал, конечно, понимал, что выглядит это, по меньшей мере, непорядочно. Человек объяснился мне в любви, говорил о высоких чувствах, признавался в том, что хочет меня, практически вывернул свою душу наизнанку, и тут вдруг я приду и скажу: «Купи меня». И назначу цену за свою не такую уж офигительно прекрасную тушку. Тушка была, прямо скажем, совершенно обычной и, разумеется, не стоила той суммы, которую я хотел получить за неё. Расчётливость никогда не была моей сильной стороной. Не был я и корыстолюбив и жаден. Наверное, именно поэтому я и ощущал жуткий дискомфорт, когда представлял себе предстоящую «сделку». Но, в конце концов, разве моя будущая профессия не предполагает продажу товара покупателю с выгодой для себя? Ведь маркетинг – это удовлетворение потребителя с целью взаимного извлечения максимальной прибыли. Так что мне нужно просто представить, что моё тело – товар, который нужен моему клиенту, – а он сам утверждал, что хочет меня, его никто за язык не тянул! – и мне необходимо кровь из носа сбагрить этот товар как можно дороже. Будем считать акцию по продаже самого себя своей первой практической работой по извлечению максимальной прибыли. Тем более что прибыль эта пойдёт на благое дело. Самое благое, какое только можно представить – на спасение жизни человека. И не какого-то там абстрактного человека, а моей мамы. Где находится компания Кирилла, я запомнил с первого и единственного раза, с того самого, когда Маринка, захлёбываясь от восторга, показывала мне своё место работы. Поэтому особых проблем с доставкой «товара» по месту назначения не возникло. Проблема была в другом: как бы я ни убеждал себя, что всё нормально, как бы ни бодрился, меня неслабо трясло, а душа надёжно ушла в пятки и не отсвечивала, когда я подошёл к зданию, в котором находился офис ЗАО «Вест-трейд» – детища Кирилла. Я чувствовал себя настолько паршиво и мерзко, что готов был немедля развернуться и рвануть назад. Только мысль о том, что от моей решительности, от моих действий зависит сейчас жизнь моей мамы, не позволила мне это сделать. Но я ощущал себя проституткой. Нет, хуже того – я ею и был. Я шёл к мужчине, намереваясь прямым текстом предложить ему своё тело и получить взамен деньги. Какой уж там маркетинг?! Хотя проституция – тоже маркетинг, если хорошо подумать. Хорошо думать у меня не было ни времени, ни сил, ни желания. Я поднимался в лифте и утешал себя рассуждениями на тему, что, согласно общественному мнению, как раз из проституток получаются самые лучшие жёны. Самые верные. Ну а что? Нагуляются девушки по молодости, а потом всю жизнь хранят верность собственному мужу – на других мужиков и смотреть-то не хочется. И ведь они тоже начинают заниматься проституцией не от хорошей жизни, не от распущенности, а по каким-то причинам, наверняка очень значимым для них. Возможно, тоже из желания спасти чью-то жизнь. Слабые возражения внутреннего голоса или совести, не знаю уж, кого именно, что верность проституток как жён здесь вообще не к месту, потому как я не женщина и, возможно, даже не гей, я не слушал, боясь переубедить самого себя. Уже на подходе к офису в голове мелькнула мысль, что можно было бы и не продавать всё тело целиком, вероятно, даже дороже бы вышло. Ну, то есть можно было бы распродать самого себя по частям: почки, костный мозг, кусочек печени и что там ещё требуется для трансплантации? И проституцией тут даже не пахнет, это же помощь людям, благородное занятие. Я даже остановился на мгновение, судорожно взвешивая возможности, но рука сама собой потянула за дверную ручку, и я вошёл в приёмную Кирилла. Секретарша, милая белокурая девушка с огромными голубыми глазами, принятая Кириллом вместо Маринки, которая сразу после свадьбы заявила, что работать с супругом в одной компании – это извращение, оглядела меня с ног до головы подозрительным взглядом и хорошо поставленным голосом безапелляционно заявила, что у Кирилла Алексеевича важное совещание, и предложила немного подождать. Я не стал спорить и настаивать на своём, спешить мне было некуда, просто сел на стоявший в приёмной кожаный диванчик – не чета тому жёсткому больничному, кстати! – и уставился в стенку напротив. На стенке не было ничего интересного, кроме самой стенки, и я невольно вернулся к своим мрачным пессимистичным мыслям. Я с горечью вспоминал о своём недавнем твёрдом решении не вставать между Кириллом и Маринкой, не разрушать их брак, не делать несчастной любимую подругу. Но теперь готов был перешагнуть через всё, чтобы получить заветные денежки. Конечно, то, что я собирался сделать, было настоящей подлостью по отношению к Маринке, но что мне оставалось делать? Действительно, продать свою почку? Но я слышал, что торговля органами в нашей стране запрещена, а связываться с чёрным рынком и подпольными операционными… Нет уж, пожалуй, лучше продаться целиком и человеку, которого я хотя бы знаю и который любит меня. И к которому я испытываю глубокое уважение и симпатию. Но вот только… только ли симпатию – вот в чём главный вопрос. Может ли быть такое, что любовь Кирилла, его страсть, его желание пробудили в моей душе какой-то отклик? Может ли возникнуть ответное чувство из банального чувства вины? Можно ли влюбиться в человека вопреки собственному убеждению, что этого нельзя допускать ни в коем случае? И можно ли внезапно стать геем? Я снова и снова представлял себе реакцию Маринки, если (или когда?) она узнает обо мне и Кирилле. Ей будет больно и обидно, она наверняка сочтёт меня предателем. Даже Кирилл в её глазах будет выглядеть лучше, чем я, ведь не он, а я был другом её детства, не он, а я был рядом с самых пелёнок. И вдруг – такое вероломство, нож в спину. И от кого? От того, кто не так давно убеждал её в своей любви и желал, искренне желал видеть её своей. А если узнает не только Маринка? А если узнает мама?.. Холодея от ужаса, я поклялся, что единственным моим условием будет сохранение всего случившегося в тайне. Пусть он делает со мной всё, что угодно, только никому не рассказывает об этом! Я настолько погрузился в свои раздумья, что не сразу заметил, как приёмная наполнилась людьми, высыпавшими из кабинета Кирилла. Лишь когда секретарша окрикнула меня, я словно очнулся и недоумённо огляделся. – Молодой человек, как о вас доложить? – поинтересовалась она чопорно. – Я сам доложу о себе, – иронически усмехнулся я, вскакивая с дивана и устремляясь к двери в кабинет. – Но так нельзя! – услышал я вслед гневное, однако даже не повернулся, чтобы взглянуть на разъярённую девушку, и, дёрнув дверь на себя, почти влетел в кабинет. Сидевший за столом Кирилл поднял голову и взглянул на меня. Он выглядел довольно усталым, но таким солидным, респектабельным и ужасно чужим, незнакомым, что я вдруг опять усомнился в том, что он может испытывать ко мне хоть какие-то чувства, не говоря уже о любви. Полноте, да неужели он на самом деле хочет меня?.. Вот этот представительный импозантный мужчина самого аристократичного вида – меня, обычного мальчишку из обычной, чуть ли не нищей семьи? Да он выгонит меня прочь, едва я заикнусь про деньги. Такие, как он, привыкли получать всё, что только пожелают, не прикладывая никаких усилий, просто по мановению руки. И уж тем более – не выкладывая полмиллиона за чью-то невзрачную полуобморочную тушку. Но отступать было уже слишком поздно. – У меня к вам… то есть к тебе, есть предложение, – решительно заявил я.
