Цинис +330

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Роулинг Джоан «Гарри Поттер»

Основные персонажи:
Гарри Поттер (Мальчик-Который-Выжил), Северус Снейп (Снегг, Принц-Полукровка)
Пэйринг:
Гарри Поттер/Северус Снейп
Рейтинг:
R
Жанры:
Романтика, Драма, Психология, POV
Размер:
Мини, 14 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«За любовь к Северусу.» от Leo_L
Описание:
Мидквел к "Пеплу" http://ficbook.net/readfic/3155178 - история не отпустила меня так просто.
Северус Снейп, по традиции, ведёт двойную жизнь: днём он как всегда, а по вечерам - горячий танцовщик на пилоне, предмет страсти прожигателей жизни всех возрастов.
Как он дошёл до жизни такой и до чего она его довела?

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Портрет (он только что снял маску): http://www.isok.ru/img/full/517b95820415d33d8ec561123204c46e.jpg
А это - музыка: http://pleer.com/tracks/4838923FD5m
9 мая 2015, 17:47
После тесного общения с Волдемортом, знавшим два решения любых кадровых проблем — Авада и Круцио, к телесным ощущениям начинаешь относиться иначе.

Во-первых, радуешься, что твоё тело всё ещё живо. Во-вторых, даже боль не кажется такой уж неприятной, когда знаешь, что она твоя, естественная, а не вызванная заклинанием пытки.

Хелен наорала на меня, когда я в первый раз дёрнулся было отказаться от её мази для мышц. Хотя её мазь была то ещё фуфло — это словечко Хелен, «фуфло», маленькая вредная мисс никогда не стеснялась в выражениях — первокурсник сварил бы зелье лучше.

— Ненавижу учить мужиков, — рявкнула Хелен, — сначала корчат из себя терминаторов, а потом стонут и охают.

Мои мышцы и правда ныли после уроков, но это была моя боль, честно мной заработанная, и я не хотел от неё отказываться. Хелен мои соображения не интересовали, и я придержал их при себе, послушно втирая её «волшебное» снадобье в кожу, по инерции определяя состав: воск, сезамовое масло, эвкалипт, чайное дерево, мята — не хотелось казаться ещё более странным, чем я и так был.

Странностей во мне, с точки зрения маглов, хватало. Я не понимал нюансов многих слов и выражений, был анекдотично беспомощен с техникой, а к их мобильникам я так и не привык, и постоянно пропускал звонки, не различая сигнала собственного телефона — до мозга просто не доходило, что значат эти звуки.

— Да зачем ты его вообще носишь?

Так говорил мне Дэн. Он вообще говорил много всего, но был особенно хорош, когда молчал. Ему шло молчание и очки. Это уже я ему говорил.

Я обманывал его, совершенно бессовестно.

Я с ним спал, или он со мной спал, не знаю как правильнее назвать. Я избегал вдаваться в подробности наших взаимоотношений, без ненужных рассуждений просто отогреваясь рядом с тем, кто готов и согласен был дать мне долю тепла; как бы то ни было, Дэн стал первой моей такой долгой связью за последние… да за всю жизнь, пожалуй. В молодости я был тем ещё придурком, а потом случился Волдеморт и разрешить себе иметь сколько-нибудь близкого человека я просто не мог, даже когда захотел.

Не от этой ли невозможности проросли корни моей горькой болезни, моей иссушающей страсти к тому, кто никогда не сможет принадлежать мне? К тому, чьё имя немыслимо поставить с моим в один ряд. К тому, кому сначала я был ненавистен, а после стал смешон.

Старый, уродливый, самоуверенный болван, ни с того ни с сего возмечтавший, что ему позволено дышать одним воздухом с Гарри Поттером. Приползший вслед за ним в Хогвартс, где моё появление никому не доставило радости, где сами камни кричали мне о моём оправданном судом преступлении, где к вечеру я падал с ног от усталости — не потому, что много работал, хотя работал я адски много, а потому, что есть предел даже силам мага. Жить в атмосфере, пропитанной ненавистью ко мне, ненавистью, которая после победы потеряла стратегический смысл, но не исчезла, лишь скрылась за мишурой вынужденных извинений и натянутых улыбок, стало слишком тяжело. Но у меня всё равно оставался этот последний год рядом с ним, который я намерен был испить до дна, и с утра я собирал себя по частям, чтобы выйти к завтраку с прямой спиной, непроницаемым лицом и быстро восстановившейся репутацией главного мерзкого ублюдка.

И я поверил, как последний дурак, в несбыточную мечту, когда он вдруг отразил летящее мне в спину заклятие — можно подумать, я не справился бы сам - но это вдруг прорвавшееся с его стороны желание защитить, уберечь, оградить опустилось нежданным теплом на мою закоченевшую душу. А он устроил разнос маленьким мерзавцам, приволок их ко мне за шиворот и заставил извиняться, игнорируя мой сарказм, а ещё он смотрел на меня так, будто это что-то значило…

Я провалился в ту же западню, я наступил на те же грабли, что некогда с Лили: щедрость доброго сердца я принял за что-то более личное. Просто потому что мне так хотелось, мне хотелось этого больше всего в моей жизни — и жажда затмила рассудок.

***

Дело, конечно, было в моей тоске и некотором сходстве, которого для тоски оказалось достаточно. Некрупная ладная фигурка, ласковая детская улыбка, непослушные тёмные волосы — нет смысла врать себе, похож, только глаза у Дэна были серые. Зато они видели во мне то, чего не видели те, другие, равнодушные, холодные, насмешливые.

Я не понимал, что во мне — немолодом, странном, нелюдимом, сомнительной внешности — находит такой симпатичный молодой человек, а Дэн говорил, что тащится от моего тела. Я отвечал ему, что он конченый извращенец. Я был в действительности так смущён комплиментами, что буквально изгрыз его издёвками, и в очередной раунд наших лениво-неловких пререканий Дэн вскочил и насильно потащил меня голышом к зеркалу, поворачивая моё лицо, чтобы я смотрел, с пылкой злостью рассказывая мне о моих собственных бёдрах, плечах, груди, точно я не прожил со всем этим набором частей тела до сорока лет. Я глумился над его страстными речами, а он рычал, что не видел ещё таких упёртых самоненавистников, что нельзя так по-скотски относиться к такому телу, и что он этого мне так не оставит.

Я и предположить не мог, во что выльются его страшные угрозы, но однажды с помощью сладких уговоров и небольшой дозы алкоголя он затащил меня на фестиваль стрип-дэнса, где среди прочих выступала какая-то его подруга.

Мне там понравилось сразу всё, как будто я вдруг, сам не ожидая, в одночасье нашёл то, что долго искал. Музыка, конечно, слишком била по ушам, но я быстро привык и перестал обращать на неё внимание — я только смотрел, всеми чувствами, телом и разумом ощущая: вот оно. Ритм отточенных движений завораживал, затягивал, опьянял, а горделивое бесстыдство, с которым выступающие преподносили своё мало прикрытое тело, было почти священным. Больше, чем эти немыслимые танцы, меня поразило лишь нескрываемое желание, плескавшееся в устремлённых на артистов глазах зрителей.
Нет, эти танцы не были похожи на те, к которым привык я — глупое парное топтание по залу под музыку, перекрывающую собственное смущённое сопение.

И я догадался, заворожённым взглядом ловя каждое откровенное, смелое движение, что я завидую танцорам отчаянной завистью, что я хочу именно того, что сейчас достаётся им. Хочу восторга в глазах, хочу направленного на меня желания, хочу, чтобы мной любовались, затаив дыхание.
Окончательно столкнула меня в бездну странно одетая, нелепо выглядящая приятельница Дэна, подошедшая его поприветствовать и настойчиво потребовавшая от меня признаться, что я тоже танцор. Почему навязчивость глупой и нетрезвой девицы уронила в меня семена веры в себя, проросшие до самозабвенной наглости, я не смог бы объяснить и себе самому.

Но я поставил себе цель — а чем она была более безумна, нежели упрямое намерение выжить в мясорубке второй магической или наивная попытка предложить свою любовь презирающему меня легкомысленному мальчишке? — и стал искать пути к ней.

Так в моей жизни появилась Хелен. Великолепная, лучшая Хелен, которая и табуретку бы могла научить сексуально двигаться, приди табуретка к Хелен на уроки.

За что я буду вечно благодарен моей строгой учительнице — она не посмотрела на меня как на умалишённого, она ничего не сказала ни про мои далеко не юные годы, ни про неприглядную внешность. Она протестировала возможности моего не первой свежести организма, деловито отметила, что данные у меня есть, и предупредила, что скидок на возраст не будет.

Брала за уроки она недёшево, а обращалась с учениками ещё похлеще меня: даже будучи в ударе, я никогда не награждал школьных оболтусов сочными шлепками и не обзывал беременными тюленями. Впрочем, хвалила она тоже своеобразно, и от некоторых её комплиментов впору было провалиться на месте — тогда я ещё не изобрёл верного от стыда средства.

— Стыдно, Северус, должно быть за хреновую работу! За фальшь должно быть стыдно, за танец в полноги! А таким задом, как у тебя, гордиться надо! Ещё бы научить тебя шевелить им под музыку, а не мимо!

В студии, где мы занимались, одна стена была зеркалом — так полагается. Смотреть туда я избегал — что от Хелен, конечно же, не укрылось.

— Не смей отворачиваться! Смотри, я сказала! Как ты собираешься работать своим телом, если боишься на себя посмотреть! Или ты начнёшь уважать себя, или мы можем больше не терять времени!
Этим чёртовым уважением к своему телу Хелен преследовала меня не хуже, чем Дамблдор — силой любви, и я, в сотый раз прокляв тот день, когда начал всё это, нашёл выход.

Я скрыл лицо.

Не стану отрицать — эту идею я украл у Пожирателей: маска делала меня не совсем мной, и то, что было бы немыслимо для Северуса Снейпа, танцор в маске выполнял с лёгкостью. Я перехитрил собственный мозг, и на этого неизвестного в маске я сам смотрел совсем другими глазами.

Хелен сначала предсказуемо обругала мою находку, потом смирилась, заметив, как «самая кретинская хрень» влияет на результат.

О том, что, кроме маски, на результат влияет немного магии и зелий, я помалкивал. Статут о секретности разумнее соблюдать, да и не признаваться же мне было перед моей суровой наставницей в обмане? Хелен бы не простила мне нечестной игры.

Совесть за обман меня не терзала. Моё творение — так я стал мысленно именовать танцора в маске — и должно было состоять из обрывков моей прежней жизни: моя страсть, моя боль, мои тайны и мои зелья, всё измельчено до неузнаваемости и истёрто в крошку, в пыль, в прах.

Из праха я и лепил его, как сам господь.

В честь праха я и назвал моего танцора, ведь надо же было как-то его называть, для благозвучия переведя это имя на язык заклинаний.

Циниса я создал не слишком молодым: по тому, как я чувствовал его, ему было не меньше тридцати, но он дожил до этих лет, не зная горечи несчастной любви, не зная страха и отчаяния, не зная мук совести. Его мир — это сцена, его любовь — танец, его мораль — музыка. Он улыбается всем, но не любит никого, его тело полно страсти, а ум холоден, он до предела откровенен и совершенно недостижим. Он знает, что не желать его — невозможно, и умело манипулирует чужой похотью, играя на струнах вожделения ту мелодию, что подсказывает ему его капризная фантазия: от лёгкого нежного трепета до откровенно-смачного разврата.

Цинис — совершенство, и ему это прекрасно известно.

***

Я не думал, зачем я рассказываю это Хелен. Видимо, уставший от долгой репетиции организм принял заботливо предложенную ею минералку за что-то опьяняющее, а долгие годы молчания утомили меня слишком сильно.

В моей жизни было довольно грязи и боли, и мне самому странно, почему именно этот эпизод, который показался бы пустяковым на фоне моей извилистой судьбы, терзает меня, прокручиваясь в памяти снова и снова. Может, оттого что в нём моя полная беспомощность была явлена для всех, кто пожелал ею позабавиться; может, оттого, что мне было всего пятнадцать, а юность многое воспринимает остро; может, оттого, что после этого я чувствовал себя изнасилованным, хотя никто из моих преследователей не прикоснулся ко мне и пальцем.

— Будем считать, что юные мерзавцы на самом деле мечтали насладиться видом моего прекрасного обнажённого тела, и отчаяние, помноженное на врождённое скудоумие, толкнуло их на преступный путь.

Мой глумливый тон не ввёл в заблуждение Хелен — уж она-то превосходно умела читать сообщения жестов и позы. Я уже и забыл, когда в последний раз меня обнимали так — будто ребёнка, ищущего защиты и утешения.

***

Чуть меньше, чем через год с начала наших занятий Хелен объявила мне:

— Я хочу, чтобы ты выступил.

Моё мнение, как оказалось, в расчёт не принималось изначально: Хелен сама договорилась с администрацией клуба, сама выбрала день и сама торговалась за гонорар.

Но я не стал спорить с ней. Я и сам чувствовал, что готов.

***

Слизеринцев почитают лжецами и притворщиками — взгляд поверхностный и пристрастный. Правильнее было бы назвать нас мастерами перевоплощений, но и этим искусством достаточно хорошо владеет далеко не каждый из нас, ведь тонкость его в том, чтобы, принимая форму сосуда, в котором содержишься, обращаясь в воздушный пар или застывая в непробиваемый лёд, внутри себя оставаться собой, помнить свою суть, не поддаваясь внешним изменениям.

Играть с Тёмным Лордом было рискованно ещё и потому, что он тоже был слизеринцем, и об этом нашем общем таланте, склонности, образе действий был превосходно осведомлён. Мне повезло, что после возрождения он утратил часть человеческих черт, лишился тонкости восприятия и, видимо, только по этой причине мне удавалось так ловко водить его за отсутствующий нос.

В этой игре — «стань тем, кем хотят тебя видеть» — для меня изначально не было ничего святого. Я изображал лютую ненависть к маглам, вспоминая выходки пьяного отца, вынося за скобки то, как я любил и жалел папу Тоби в его хорошие дни, а преданность Лорду я имитировал по образу и подобию своих полудетских чувств к моей единственной подруге. Я открыто смотрел в паскудные змеиные глазёнки, внутренним взором своим видя только Лили, некогда самого дорогого на свете человека, которым и ради которого я дышал. Имитация мне удавалась, я знаю это наверняка, поскольку Риддл ни разу не усомнился, что все мои страстные взгляды, присягающие в верности душой и телом, предназначались ему одному.

Я бы хотел воскресить его на пару минут, чтобы рассказать, какой он глупец, и как я обманул его с помощью погубленной им же самим женщины. Лили отомстила — сказал бы ему я. Тебя, Величайший, обратила в ничто маленькая грязнокровка, на чью жизнь ты смотрел как на пыль под ногами.

***

Перед тем первым выступлением я был почти спокоен, потому что танцевать вышел, в конечном счёте, не я. Под взгляды публики шагнул Цинис, моё совершенное творение, моя гордость, мой обольстительный гений. А я словно остался в зрительном зале, с восхищением и любовью впитывая каждое его движение, сердцем читая его рассказ — ведь подлинный танец — никогда не просто техника, не набор замысловатых движений, но прежде всего — послание, объяснение, рассказ, текущий от одной души к другой, от тела к телу, минуя слова.

Хелен никогда не говорила мне этого. Мы с ней знали это, не обсуждая. Может, поэтому мы и смогли работать вместе — какую бы мы ни несли друг перед другом ересь, как бы не перекидывались колючими фразами, главное мы понимали, не открывая рта и не утруждая слух.

***

Прошло немало месяцев моих скитаний по магловским заведениям — я и на континент ездил, с нужными людьми, организовавшими мне гастроли, меня познакомила та же Хелен. С маглами проще, потому что их много, и если тебе не понравилась одна компания, всегда можно найти другую. И с маглами сложнее, потому что они довольно бесстрашны: если бы волшебники остереглись вести себя со мной невежливо, то маглы совершенно не опасались парня, выступающего в маске, а вот желание познакомиться ближе он вызывал нередко.

Но я с самого начала решил, что Цинис только танцует, он не станет разменивать восхищение зрителей на сомнительные интрижки — и о решении своем я ни разу не пожалел. Созданный для танца, живущий лишь в лучах софитов, существующий в центре восхищённых взглядов, он не должен был никого подпускать слишком близко, чтобы не растаять, как фантом. Не в меру пылкие поклонники получали холодный отказ, а наиболее упорные — ещё и одно из неприятных заклятий, потому что терпением в том, что касалось Циниса, я не отличался.

Где-то во время моих странствий по площадкам потерялся Дэн. Один раз через десять дозваниваясь на мой мобильный, он сумел наконец высказать мне, что был дураком, когда поддержал моё решение учиться; что ему следовало заранее понять, что я неугомонный маньяк; и что его не устраивает место, которое я оставляю ему в своей жизни.

Я пожелал ему удачи. Он обозвал меня холодной задницей, послал к чертям и бросил трубку. Так кончились мои самые долгие отношения в жизни, в которых, кажется, я был нужен больше, чем всегда считал. Я бы, может, напился, но меньше чем через полчаса Цинис должен был танцевать.

Он танцевал в тот вечер — для Дэна, пусть Дэн и не увидел его прощального танца.

***

Через какое-то время я стал понимать, чего мне не хватает.

Всё-таки мир маглов был для меня чужим. Я сбежал сюда, как в сказку, как будто уехал на каникулы, которые рано или поздно должны закончиться. Моя жизнь, настоящая жизнь, принадлежала Магическому Миру.

Моё возвращение стало вопросом времени. То, что я вернусь не один, вопросом даже и не было. Послевоенная Магическая Британия стала падкой на развлечения и удовольствия, и то, что Цинис будет встречен с распростёртыми объятиями, я ни на минуту не сомневался.

Так же как и не сомневался, что никто, абсолютно никто, не скучал по Северусу Снейпу. Не скучали по мне ученики Хогвартса, не скучали коллеги-преподаватели, да и коллеги-зельевары вряд ли задавали себе вопрос, где носит их зловредного конкурента. Уцелевшие орденцы, несмотря на свою малочисленность, тоже вряд ли скучали по своему неудобному соратнику, и уж совсем не тосковали по предателю-полукровке бывшие Пожиратели, где бы они ни были. Но больше всех не скучал, без сомнения, не в меру смешливый молодой человек с зелёными глазами, маленькой ямочкой на подбородке и сладко трепещущей жилкой на шее, которую я так часто накрывал губами, нежно целуя — во сне, конечно же, только во сне.

Сон такой предатель. Ему глубоко плевать, о чём ты запретил себе думать при свете дня — ночью он приносит тебе все твои запретные фантазии на красиво сервированном блюде.

***

Любители легкомысленных развлечений собирались в нескольких местах, но я остановил свой выбор на заведении некоего Джойса, которое было устроено на очень магловский манер — все удовольствия за ваши деньги. Я заглянул туда вечером, чтобы присмотреться к месту, а на следующий день я зашёл уже с деловым предложением для хозяина. Предложение было принято с недоверием, которое сменилось на восторг и согласие на все мои странные условия после первого выступления Циниса.

— Наш малыш покорит магический мир!

Фамильярность Джойса, помнится, меня порядком взбесила. Цинис мог быть только моим, и не этому пришлому сквибу тянуть к нему жирные ручонки, примазываясь к труду создателя.

***

Выходить на выступление в мантии я выдумал специально для магов. Мне даже на заказ костюма тратиться не пришлось — я просто выбрал самую эффектную из тех, что у меня были, и придумал, как обыгрывать её в танце. Это был мой вызов всем им, моя над ними тонкая издёвка: настолько я был уверен, что меня не узнают. Ни у кого в магической Британии не хватило бы фантазии предположить, что неизвестный, полуголым танцующий зажигательные танцы к удовольствию жадно пялящейся на него толпы, и закутанный по шею в мантию нудный зельевар Снейп настолько близки, что даже та самая мантия у них одна на двоих.

Первые такты… Музыка вливается в тело через позвоночник, взгляды зрителей словно поднимают меня вверх. Мелодия и ударные не существуют отдельно от меня, я не существую отдельно от этих звуков — мы становимся целым. Каждое движение отзывается звенящим в мышцах удовольствием — оно чисто, точно, совершенно и наполнено чувством. Я всегда гордился своей зельеварской точностью, умением определять, как и когда добавить компонент, сколько раз помешать в котле и насколько сильный огонь развести под ним, чтобы после скрупулёзного соблюдения всех этих, казалось бы, пустяковых мелочей стать создателем мощной магии. В танце я сам себе зелье и зельевар, сам себе котёл и огонь, я творю магию, используя только своё тело, его гибкость, его выразительность, его способность очаровывать и провоцировать, соблазнять и открывать себя алчущим взглядам. Нестройные овации подпитывают мой кураж – да, ненадолго, на пару минут, но эту пару минут я чувствую себя самым желанным, самым обожаемым; весь свой скепсис я оставлю на потом, а пока я слишком занят: душой и телом я впиваю этот сладкий яд, этот чувственный наркотик, ради которого я танцую и буду танцевать снова и снова.

***

Знаете ли вы, о чём мечтают юные дурнушки вроде легендарной Плаксы Миртл, при жизни, конечно же?

Они мечтают стать красавицами, но, разумеется, простой обычной красоты им мало. Это должна быть красота — триумф, красота — реванш, красота, которую они швырнут в лицо прежде отвергавшему их миру, в отместку за то, что он не желал ценить их раньше. Свою красоту они гордо пронесут мимо позеленевшей от осознания упущенного счастья толпы, во главе которой упадёт к ногам бывшей дурнушки тот самый мальчик, упадёт и забьётся в отчаянии, умоляя простить и изливаясь в любовных клятвах, получая в ответ лишь холодное — ты опоздал…

Насколько не оригинальнее Плаксы Миртл Северус Снейп, я осознал, выглянув за несколько минут до выхода в зал и зацепившись взглядом за столик для особо важных гостей, где в скучающей позе являл себя взорам возмужавший и подросший мальчик, который… тот самый мальчик.

Я знал, что это должно было случиться, и скорее рано, чем поздно. Всеобщий любимец, герой войны и просто обаятельный парень Гарри любит проводить время весело, это известно всем. Наша встреча была неизбежна.

Но знать и действительно видеть — разные вещи. Я следил за ним, замерев, прислонившись к вдруг так сильно пригодившейся мне в качестве опоры перегородке…

По плавным, расслабленным движениям и рассеянно-блаженному выражению лица, с которым он говорил что-то сидевшему рядом Драко, я заподозрил, что герой магического мира и моих постыдных грёз не трезвей того напитка, что он потягивал из высокого бокала.

И тогда я ощутил прилив ярости, словно неумеренность мистера Поттера была личным оскорблением мне, нет, хуже — оскорблением моему Цинису. Я создал Циниса не для того, чтобы он развлекал каждую пьяную свинью. Триумфальный выход бывшей дурнушки рисковал закончиться фарсом, и я уже был готов хлопнуть дверью чёрного хода, когда услышал за своей спиной шорох шагов:

— Волнуешься, мой маль…

«Мальчиком» я заставил Джойса подавиться, резко обернувшись и с наигранной выразительностью зло сверкнув глазами из-под маски. Он поспешно отступил, подняв ладони и явно струсив. Хоть поднимать палочку на сквиба считается поступком недостойным, видимо, Джойсу не раз приходилось узнать на собственной наглой шкуре, как опасен разгневанный маг.

— Твой выход скоро, — пробормотал он, пытаясь натянуть на лицо улыбку.

Моя ярость перешла в холодную стадию, вернув мне мою обычную собранность. Я был готов к бою.

— Чуть позже, хочу поменять музыку, — сказал я Джойсу, и от моего ответа тот всё-таки сумел масляно разулыбаться. Я его не виню. Учитывая сценический костюм Циниса и его вынужденную манеру разговаривать только шёпотом, чтобы не выдать меня голосом, любая его реплика звучит в диапазоне от заигрывания до непристойности.

Я отказался от запланированного номера в пользу самого горячего из тех, что я когда-либо танцевал. Не зря я ещё ни разу не показывал его здесь, приберегая для особого случая: вот и он. Как бы ни был пьян мой тот самый, он не заметит Циниса, только если будет нуждаться в срочном применении заклинания Энервейт.

***

Терпеть не могу, когда Циниса объявляют, как мартышку в цирке. Он должен выходить к зрителям тихо, словно просто шёл мимо, и ему вдруг вздумалось шагнуть под лучи осветителей. Он посмотрит в зал, а зал начнёт замечать его: сначала один человек, потом другой, вот тот трогает свою спутницу за руку, указывая на сцену, а этот пихает соседа в бок; звучавшие прежде разговоры глохнут, чтобы смениться на ожидающее молчание и приветственные выкрики от самых смелых. Пока Цинис с лёгкой улыбкой подгримированных губ принимает полагающееся ему внимание, я слышу пьяный голос со столика для VIP-гостей.

— В мантии, блядь! Ещё бы шубу надел!

От этой пьяной издёвки у меня всё сжимается внутри от обиды и злости, но Циниса такими пустяками не проймёшь. Он уверен в себе, он не смотрит на не умеющих пить сопляков, он как ни в чём ни бывало приветствует публику в ответ, сегодня — воздушным поцелуем, и этот жест сигнализирует, что выступление началось.

Раздаются первые звуки мелодии — глупой, но заводной магловской песенки о любви, Цинис двигается в такт, легко, словно ступая по воздуху. Мантия, к которой только что высказал безосновательные претензии мистер Поттер, послушно выплясывает вокруг, дерзко обнажая и тут же скрывая от неотрывно следящих взглядов гибкое, соблазнительное, умелое тело моего Циниса. Пока Цинис работает, я краем глаза слежу за почётным столиком, и то, что я вижу, нравится мне полностью. Что, мистер Поттер, мантия вам уже не кажется неуместной? Это только начало.

Цинис умеет заставить желать его.

***

Папа Тоби читал мне сказки на ночь, всегда, если только был трезв. Если не был — страшная сказка начиналась прямо у нас в доме, но за свои трезвые вечера папа Тоби прочёл мне немыслимое количество сказочных историй, и, конечно, во взрослом возрасте я позабыл их почти все.

Одна из сохранившихся в памяти сказка была о принце, который посватался к принцессе и получил отказ. Тогда он переоделся почему-то в свинопаса и пытался добиться её расположения, преподнося ей в подарок волшебные вещи. Я не забыл эту историю, потому что в детстве никак не мог взять в толк, почему в конце сказки принц, добившись своей принцессы, отказался на ней жениться? Зачем он тогда затевал свою авантюру с переодеванием?

Я, кажется, разгадал теперь эту детскую загадку.

***

Как обычно, Цинис скрывается после выступления в гримёрке, из которой раньше аппарировал ко мне домой, но теперь его уже ждут, и путь домой пока не лежит. Цинис не знает, где он окажется через минуту, но не снимет маски он ещё долго. Объятия, трудно сказать, приветственные, любовные или имеющие в виду совместную аппарацию чисто технические, характерная лёгкая дурнота и новый вид вокруг: вместо тесной каморки — очередные роскошные гостиничные апартаменты.

Поттер когда-нибудь разорится на моём Цинисе.

— Выпьешь чего-нибудь?

Протянутый бокал вина Цинис берёт теперь без опаски и подозрений. В первые разы он отказывался, отрицательно качая головой, или наколдовывал себе воду, показывая, что не доверяет предложенному ему напитку. Но настолько не доверять своему любовнику — бессмысленно, лучше уж тогда прекратить всё и не встречаться больше. Цинис бы так и сделал, но я, я не могу.

Цинис делает глоток и ставит бокал на стол; я хочу поцеловать Гарри и я целую его, пока Цинис занят пуговицами на его рубашке. Я медленно и сладко встречаю его язык своим — здравствуй, мой хороший, я тоже скучал — а Цинис снимает рубашку с тёплых плеч, а затем легонько надавливает на них, толкая вниз: он любит, когда Поттер ласкает его член ртом, стоя перед ним на коленях, хотя я не прочь был бы целоваться ещё. Я и Цинис обычно живём по очереди, тактично не мешая друг другу, но в этом случае мы вынуждены пихать друг друга под локоть.

Занимаемся любовью с Гарри мы вместе, хотя Цинис, конечно, играет первую скрипку: ведь хочет Гарри его, а не меня, жалкого обманщика, исподтишка ворующего ласки, предназначенные другому.

***

Принц бросил свою принцессу, потому что боялся сойти с ума, запутавшись, кто он сейчас: принц или свинопас. Ну и потому ещё, что он её по-настоящему не особо хотел.

Кроме того, он был самолюбивый и мстительный сукин сын.

Это я знаю наверняка, потому что сам не раз и не два помышлял о мести, да что там, о мести были мои самые сладкие мечты, ровно до того первого признания.

Я не поверил ему ни на минуту, я не мог допустить искренности, я считал признание всего лишь ловким ходом — в самом деле, попробуй Поттер предложить Цинису деньги, попытайся взять его силой или наглостью, и он бы горько пожалел об этом. Но к словам любви придраться было невозможно, их нельзя было обратить против. Я мог только отвергнуть его, посмеявшись, как он надо мной тогда.

Я не смог. Не захотел. Я закрыл глаза и заткнул глотку голосу разума, раздавил, как червя, свою гордость. У меня осталось только желание — быть с ним, хоть раз, и пусть потом Поттер бахвалится, расписывая своим прихвостням, как поимел недоступного для других недотрогу-танцора.

Я решил дать ему то, что он хочет, чтобы получить то, чем давно уже грежу. Справедливый обмен, жаловаться мне не на что.

***

Гарри говорит; я слушаю. Цинис изредка отвечает — шёпотом, предпочитая отделываться молчанием, жестами, а лучше всего, ласками, жаркими или снисходительными.

Чем меньше сказано, тем для нас проще.

Только на его «я люблю тебя» трудно удержаться от ответа. Гарри готов повторять своё признание при каждой встрече — внушает ли он это себе самому? Во мне оно отзывается тупой болью, и Цинис встаёт на мою защиту, отражая удар.

— Ты любишь не меня, — прерывает он бессмысленный разговор, опуская ладонь на готовые возразить губы.

Только однажды я не выдержал, поддался на эту нехитрую провокацию, пытаясь воззвать к голосу рассудка.

— Ты не можешь меня любить. Ты просто видел моё выступление. Нельзя полюбить только за танец.

— Значит, можно.

Упрямый мальчишка.

— Ты даже не знаешь меня, — Мерлин, до чего он доводит меня, я почти потерял контроль, и в моём голосе прорезалось столько горечи, что глаза Гарри настороженно вспыхивают.

Цинис смягчает мою оплошность мягкой ироничной улыбкой, гладя Гарри по волосам.

— Так кто же в этом виноват, — бормочет он дерзость, боязливо потупив взгляд, подворачиваясь под мою-его-мою руку, как кот.

«Ты! Ты! Ты и твоя ко мне ненависть!» — ответ сам рвётся с языка, я нахожу ему применение более безопасное, втягивая моего упрямого мальчишку в сладкий жадный поцелуй; мне хочется навсегда стереть этот разговор с наших губ, проглотить всё сказанное и — ещё больше — несказанное, уничтожить все слова, оставив только горячую влажную близость наших тел, в которой не задать опасных вопросов и не услышать опасных ответов.

Мой план провален, моя уловка просчитана.

— Я, значит, виноват, — его глаза смотрят на меня с непереносимой тоской и понимающей нежностью; он заранее соглашается со всем, что я отвечу — но я не отвечу, хватит. — Знать бы, что я делаю не так…

Цинис — теперь уже точно Цинис — притягивает его к себе и тихо хмыкает на ушко:

— Много болтаешь…

***

Мне, можно сказать, повезло. Мало кто может с такой чёткостью определить предел своих сил, воли и способности принимать решения, основываясь на разумном расчёте.

Мой предел наступает там, где появляется шанс быть с Гарри.

Я боролся и сбегал. Для того, чтобы позорно приползти обратно; для того, чтобы узнать, что Гарри едва не задушил Джойса, пытаясь добиться от него, где Цинис, а потом с той же целью долго безуспешно искал меня-Снейпа; для того, чтобы, выходя к пилону, жадным взглядом высматривать моего покинутого мальчика в зале — и едва не оступиться, увидя.

Это был первый раз, когда тревога не позволила мне чувствовать радости от моего выступления. Цинис двигался как всегда безупречно, но мои мысли были наполнены только Гарри, предвкушением встречи с ним и страхом перед его обидой.

Я не услышал ни слова упрёка.

Он робко скользнул в дверь, тихо задав вопрос:

— Мне можно к тебе?

Цинис пригласил его жестом, чтобы я мог обнять его, целуя покаянным поцелуем, крепко оплетя его тело руками, вжавшись в него со всей силой накопленной за время разлуки тоски.

Он не спросил меня ни о чём, только целовал с такой отчаянной нежностью, которую у меня не было сил выдержать — и я не выдержал.

— Прости меня, — шепнул я, заставляя глаза моего Гарри округлиться и застыть в неверии, — я обещаю больше так не исчезать.

Через секунду я уже готов был проклинать себя за эти сорвавшиеся в слабости слова, но проклятия ничего бы не спасли — да и нечаянно сорвавшаяся просьба о прощении испортила не так много. Что я увяз полностью, и единственный путь, предстоящий мне — это разоблачение и последующая за ним расплата, я знал уже, когда вернулся. Единственное, на что я надеялся — что расплата произойдёт не слишком скоро.

Обманщик моего масштаба ошибается только если втайне желает быть пойманным за руку.

***
— Я всё о тебе знаю. Самое главное. Я знаю, какой ты. Я вижу тебя таким, какой ты есть — когда ты танцуешь.

Гарри расслаблен, да мы оба расслаблены, уставшие от ласк и насытившие друг друга сполна — Цинис не прерывает его опасных речей, только глухо шепчет, уткнувшись лицом в шею:

— Бедный, бедный Гарри Поттер. Сценический образ плюс буйная фантазия…

Гарри не спорит, он продолжает.

— Ты думаешь, что спрятал себя под маской, но вышло всё как раз наоборот. Под маской ты показываешь себя, так, как не смог бы без неё. Твой танец выдаёт всё, что ты о себе скрываешь.

Маска ограничивает и мою мимику, поэтому вместо того, чтобы скептически поднять бровь, я изображаю недоверчивую ухмылку. Какая проницательность. Браво, Гарри.

Может быть, ты знаешь ещё, каково это — понимать, что только моя скрытность, моя тайна позволяют мне быть с тобой? Осознавать, что стоит мне открыться тебе, как ты с отвращением и гневом сотрёшь меня со страниц твоей жизни? Ясно видеть, что мы никогда не сможем быть вместе, если я скажу тебе правду?

Моя осторожность просачивается сквозь пальцы, я дошёл уже и до намёков о том, что моя настоящая личность может не понравиться ему, а он отбил мои доводы строкой Шекспира.

Мой наивный мистер Капулетти.

Мой хитрый мистер Капулетти, искушающий одуревшего от любви и отчаяния Монтекки поверить, что роза сохранит для него свой аромат — под любым именем.

Я много раз представлял себе эту сцену — всегда по-разному.

Мы отдыхаем после жаркой любовной схватки, и я, осмелев, предлагаю ему снять с меня маску. Лёгкое движение — и на лице моего мальчика быстрой чередой сменяются ошеломление, ужас, омерзение, гнев. Его тошнит — может быть, буквально. Он вцепляется мне в горло или бьёт по лицу. Он выхватывает палочку, чтобы проклясть. Он кричит мне, что ненавидит меня. Или, может, он отходит с гримасой холодного отвращения, цедя сквозь зубы: «Мне срочно нужно в душ». Или просто бросается в бегство, стремясь как можно быстрее забыть о том, что было у него со мной. Или смотрит так, будто я его ударил, молчит, тихо собирается и сообщает мне с порога: «Всё кончено».

Этому последнему варианту я предпочёл бы, конечно, проклятие.

***

Я не взял с него слова, что он не станет выяснять про Циниса у меня, у Снейпа. Я ошибся – или, может, измучился, каждый раз ожидая разоблачения, страшась его и, наконец, втайне желая прекращения пытки.

Но он приходит ко мне, и в какой-то момент я понимаю, что снова разыгрываю перед ним спектакль. Если под маской я играл Циниса, то теперь, без неё, я разыгрываю холодного стервеца Снейпа, которого больше не существует.

Я заигрался, и я проиграл — я потерял себя, растворившись в своём лицемерии. Себя настоящего, который не хочет прятаться и притворяться, который хочет просто любить, по-честному, без сводящего с ума обмана и унизительных условий.

Но я проиграл — и настало моё время платить за проигрыш.

— Если бы не вы, мы были бы счастливы! — кричит мне в лицо моя любовь, и я смеюсь тому, как он прав. Если бы не я. Если бы меня, Северуса Снейпа, не существовало, а реальностью был бы только Цинис. Порождение моего уязвлённого самолюбия, моей тоски по любви, моей горькой обиды и мечты о мести. Как же мало для счастья нужно моему молодому любовнику, без пяти минут — бывшему.

Когда Гарри говорит о своей любви, я остро чувствую, что с меня довольно. Цинис не сделал Гарри моим, как я наивно позволял воображать себе — Цинис украл его у меня, окончательно, и за это Цинис умрёт.

Мягкую бархатную маску, которая столько времени скрывала моё лицо — единственное и достаточное вещественное доказательство — я швыряю Гарри в бешенстве отчаяния.

Он расправляет её в руках, я вижу, как понимание истины меняет его лицо, и жду, что он уйдёт, может быть, на прощание попытавшись проклясть, но он не уходит, он поднимает на меня глаза, он просто молчит.

А я жду… я просто жду…