Падай в рай.

Посмотри как он работает, и попробуй собрать. - Поспеши, поспеши скорей в Маленький Дом, Ведь сегодня с полей надвигается мрак, Этой ночью увидим его за окном, Так давай же скорее растопим очаг. Позабудь эту тьму, позабудь всю ту боль, Что ночами преследует разум, Еще можно помочь, и прервать эту роль, И поверь — все изменится сразу И всегда, и везде, и во все времена, Тьма отступит, придет время Света, Ведь во мраке души все дороги — одна И нигде не найдешь ты ответа. - Насколько ничтожна участь глупцов, Что светом живут или дышат. Как серое стадо безумных лжецов, Хоть им говорят — не услышат. Что сможешь ты там, где есть свет, и нет тьмы? И с чем же ты будешь бороться? Все люди так рады, все люди равны, Но разве не скучно живется? От счастья глупеют, ведь счастье слепит. Всех учит лишь боль и печали, Но вот — мир Божественным Светом горит, И снова мы в самом Начале. - Ты несешь только боль, и внушаешь лишь страх, Твои мысли темны и туманны, Вечный поиск чужих душ, вечный голод и мрак, Нанесешь ему новые раны. А когда он умрет, утонув среди слез, Или боль разорвет его душу, Что же сделаешь ты? Все ведь было всерьез! О, я знаю. Ты тоже послушай: Ведь когда он умрет ты не станешь страдать. Ты не станешь бороться с собою. Ты сожрешь его душу. Ну как не признать. Ты не сможешь бороться с судьбою. Это продолжалось уже не первый день. Видимо, чувства Реноры все же задевало то, что Бальтазар может так легко делать то, к чему она шла всю свою жизнь, а потому каждый день по нескольку часов они соревновались подобным образом, пытаясь победить друг друга, дождаться, пока у кого-то не хватит слов, и сочиняя подобное на любые животрепещущие темы. Я понимал Ириса и Ренору, что в каждой песне пытались донести до меня, что с таким, как Бальтазар, связываться не стоит, понимал, что они просто волнуются за меня, но все зашло уже так далеко, что я ничего не мог сделать. Бальтазар развлекался. — Я знаю все языки и слова в вашем мире, неужели ты думаешь, что я проиграю тебе в таком нелепом занятии? — смеясь, спросил он после очередного раза. Я понимал, что он частично прав, однако говорить об этом Реноре явно не стоило — если сейчас надежда на то, что рано или поздно они прекратят еще оставалась, то после подобных слов барды не успокоились бы до конца жизни. — Снова мышление типичного демона, — тяжело вздохнув, покачала головой Ренора, подбирая гитару. — Дело ведь совсем не в языках и словах. Дело в чувствах и посыле. В том, что ты пытаешься передать тем, что поешь или пишешь. Мы — люди. Слабые, эмоциональные твари для тебя. Однако ты ведь ешь наши души не просто так. Мы — чувствуем, мы испытываем боль, мы умеем любить. У нас есть то, чего нет у вас. Оттого вы нуждаетесь в нас. — я замолчал и оцепенел от такого заявления, она же кивнула мне, и, развернувшись, понеслась с холма вниз, вместе с Ирисом, так что вскоре мы остались одни. Я устало сел около Бальтазара, прислоняясь спиной к его груди, и он обнял меня. Хотелось обдумать все то, что они говорили и доказывали сегодня, однако я отчего-то чувствовал себя действительно уставшим. Некоторое время мы сидели молча. — Она права в некоторых вещах, — неожиданно сказал Бальтазар, я же поднял голову, глядя на него снизу вверх, ожидая продолжения, — Я мало что знаю о некоторых эмоциях. Вообще о том, что происходит в голове у людей. Но мне интересно было бы узнать. — Есть какой-то способ? — спросил я, уже подозревая, что он скажет. Его взгляд всегда говорил гораздо больше, чем его фразы, он никогда не скрывал в нем желаний или эмоций. И сейчас он просто посмотрел на меня, видимо, понимая мои мысли. Я поднялся и шагнул к нему, и он обнял меня, прижимая к себе одной рукой и закрывая крыльями казалось, от всего мира. Я любил такие мгновения, а он знал, что я люблю их. — Впусти меня к себе, — прошептал он, наклоняясь и дыша едва ли не мне в губы, — Дай мне узнать тебя. Дай мне смотреть на тебя. Полностью. И мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться, и не потому, что у меня не было выбора, как говорил потом Ирис, и не из-за страха, как подозревала Ренора. Нет. Я сделал это потому, что это был он. Потому что его голос завораживал, потому, что его взгляд смотрел в меня, так глубоко, как, казалось, не смотрел никто до этого. Потому что он улыбался мне, потому что его крылья плотной и мягкой стеной сейчас ограждали меня от внешнего мира, потому, что его руки обнимали меня, и я чувствовал, как в его грудной клетке бьется сердце. — Ладно, — просто сказал я. А потом все вокруг вдруг стало темнеть и я медленно опустился в его объятия, теряя сознание. Наверное, это было лучшее забвение в моей жизни.

***

Я открыл глаза в темноте, медленно садясь и пытаясь осмотреться, однако, сколько бы не вглядывался в тьму — не мог ничего разглядеть. Я чувствовал странное жжение во лбу и легкое давление в голове, и понял, о чем говорил Бальтазар: он действительно проник в мой разум. Он действительно был здесь, в моей голове. Непонятно было только одно, впрочем, он поспешил объяснить мне это, в тот же миг материализовавшись из пустоты со мной рядом. — Мы в твоем подсознании. В самом начале. Но, чтобы пройти дальше, нужно двигаться вместе. — Но разве ты не можешь сам? — я удивленно поднял на него глаза, беря за руку. Он лишь неопределенно пожал плечами. — Если бы все было так просто, вашего мира бы давно не существовало — он стал бы лишь дополнением к Аду. — он тихо рассмеялся, сжимая мою руку, медленно шагая вперед, — Мы можем вселяться в людей и без их согласия — тут ты прав. Однако люди не такие слабые и простые существа, как ты полагаешь. Когда мы делаем это против человеческой воли, весь разум жертвы, все подсознание стремиться помешать этому, восставая против нас и нашего вмешательства. Оно понимает, что происходит что-то плохое, и стремится вытолкнуть постороннюю сущность. Разумеется, в конечном итоге у него не выходит, и нужно искать другие пути. И тогда оно отдает все свои силы на то, чтобы поскорее уничтожить человека, чтобы не позволить кому-то другому управлять им. А когда твой собственный разум восстает против тебя — ты не проживешь долго. Так что если сам человек против — пребывание кого-либо в его голове не продлится более двух дней. Казалось бы, два дня для демона — можно успеть повеселиться, а потом — найти себе новую игрушку. Однако борьба с чьей-то сутью, если угодно — с чьей-то индивидуальностью — совсем непростое дело. Порой она очень истощает. И нужно быть очень избирательным в жертвах. Например, может идеально подойти часть душевно больных. У них нередко вообще нет сути. Однако если ошибешься — можно навсегда остаться там. Демоны существуют не только в Аду. Те, что заперты в людских головах, могут просто уничтожить подобных мне. — Вот как? — я изумленно открыл глаза, — Ты уже бывал в таких ситуациях? Он хрипло рассмеялся, — Я - нет. Обычно в такую ловушку попадают те, кто ниже рангом. Глупцы, уверенные в собственной неуязвимости, самый низший сброд у нас. Впрочем, их можно понять — когда я присоединился к семье — я сам попал в подобную ситуацию. Едва ли мне удалось выбраться без серьезных последствий. — И теперь, чтобы проникать в чей-то разум, демоны постарше и те, кто имеет хоть какой-то опыт, заключают контракты… — задумчиво закончил я, прищуриваясь, — И люди впускают их добровольно. — Умный мальчик, — он снова рассмеялся. — Но полно. Мы пришли. Тебе осталось лишь толкнуть дверь. И действительно — если раньше нас окружала лишь тьма, то теперь перед нами оказалась высокая, деревянная дверь. И я толкнул ее, впуская его внутрь самого себя.

***

За дверью оказалось поле. Просто поле и ветер, что качает траву, да висящие над полем темные, грозовые тучи. — Если честно, я ожидал чего-то… Иного. — я неловко улыбнулся Бальтазару, осматриваясь и снова пытаясь найти хоть что-то примечательное, однако его не было. — О, Робин, не волнуйся: это только начало пути. Нам еще многое предстоит увидеть, уверен, ты в себе не разочаруешься. Это ведь только начало. — он тихо рассмеялся, осматриваясь подобно мне, и вдыхая полной грудью. — На самом деле — даже такой пейзаж в начале уже очень многое говорит о тебе. — Да? — я неуверенно поднял глаза, с опаской глядя на тучи над нами, — И что же? — Твое подсознание в напряжении, — сказал он с улыбкой, выбирая одну из многочисленных тропинок, пересекающих поле, направляясь вперед, — Тебе немного не по себе после того, что ты узнал, однако ты и не понимаешь этого. Это не страх, что похвально. Ты, однако, не настолько беззаботен, как я думал. — И это хорошо? — я слабо улыбнулся, идя за ним. Пейзаж вокруг нас постепенно менялся, и чем дальше мы шли, тем страннее он становился. — Естественно. — он пожал плечами, — Если бы тебя совсем ничего не волновало, это являлось бы явным признаком глупости. Он, очевидно, хотел сказать что-то еще, однако не успел: из-за деревьев вихрем вынеслось огромное, светлое существо, да напрыгнуло на нас с такой скоростью, что я даже не успел понять, что происходит. Только через несколько секунд до меня дошло в чем, собственно, дело. В тот самый миг, когда Шорох, отчего-то раз в пять крупнее, чем в жизни стал вылизывать нас. Я смеялся и пытался его оттолкнуть, однако это оказалось не по силам даже Бальтазару — сейчас мы оба едва ли доходили псу до морды. — И… Как ты это объяснишь? — спросил он, наконец выбираясь из-под придавившего нас пса, отряхиваясь и недовольно оглядывая его. — Я не знаю, — мне тоже удалось подняться, чему я теперь несказанно радовался, — Но в детстве он казался мне просто огромным. Таким огромным, что даже мог катать меня. — Вот как… — произнес Бальтазар, задумчиво оглядывая нас, — Забавно. Что ж, теперь, я полагаю, можем идти дальше. Прикажи ему остаться здесь. И мы отправились дальше. Там было все: Шорох и барды, пройти мимо которых Бальтазар стремился как можно быстрее, пытаясь не слышать их песен, что, оказывается, так прочно засели в моей голове. Подумать только: среди прочего были песни, которые я слышал лет в шесть! А еще выяснилось, что тогда я сам мог их придумывать, хоть и получалось у меня не так хорошо, как у них. Порой мы натыкались на какие-то из моих воспоминаний, и в них Бальтазар наоборот стремился задержаться подольше и изучить. Но самое большое впечатление на него произвели совсем не мои воспоминания. То есть… Не совсем они. Каждый отдел моей памяти сопровождался определенным пейзажем, к тому времени, как дойти Сюда мы прошли снега и поля из подсолнухов, туманные долины и дождливые улицы города, цветущие луга и шумящие леса, что смыкали над нами ветви… Мы прошли всю мою жизнь. Место, в котором мы теперь находились напоминало горы, точнее — перед нами неожиданно оказался высокий холм. Настолько высокий, что вершина его скрывалась в облаках. Конечно, мы пошли туда — Бальтазар ни в коем случае не хотел пропускать то, что ждет нас там. И чем дальше мы поднимались, тем более знакомым казался мне этот пейзаж. Это был дом. Просто… Намного больше, чем я привык его видеть. Увеличенный во сто крат, наш дом. Конечно! — Я изумленно осматривался, пытаясь понять, отчего все так, и в чем дело. Не могло быть никаких сомнений — это был наш дом. Я узнавал наши светлые шторы, дубовый стол, камин и плетеное кресло, стук часовых стрелок и тихое дыхание моего пса, потрескивание дров и дрожащий свет от свечей. А еще моего отца. Он сидел и держал на коленях какую-то книгу, глядя в текст через стекла очков, от него исходил мягкий свет, и все было так… Тепло и спокойно, и тихо, и кругом было счастье. Это заметил даже Бальтазар. — Кто это? — спросил он, изумленно расширяя глаза, — Где мы? — Это… — Я выдохнул, широко улыбаясь, — Это Кастодиан. Мой отец. И все вокруг горело теплым светом, и везде были слова-слова-слова, и тысячи сказок, и его плетенное кресло, и наш камин, и все, что составляло мою жизнь до этого, везде, всюду, куда не погляди. — О, Люцифер… — восхищенно прошептал Бальтазар, — Да ведь у тебя есть свой бог. Потому ты так легко идешь на подобное: Ты не боишься смерти! О, мальчик, ты и не знаешь, что тебя ждет… Для тебя не существует Ада, есть лишь свой рай… — он резко развернулся, глядя на меня со смесью изумления и восхищения. — Просто невероятно. Но что же случится, если ты потеряешь своего бога? Ведь он смертен, и, судя по его возрасту, ему не так уж долго осталось. Я не успел ответить — земля содрогнулась от мощного удара, дом мгновенно раскололся на тысячи осколков и исчез в тумане, а сами мы оказались на пустынном и безлюдном поле. Землю, между тем, сотряс новый удар, да такой, что я едва устоял на ногах, падая — мне сегодня везло, — в объятия Бальтазара. А мир, между тем, разрезал гром, небо затянулось серыми тучами, медленно превращаясь в серую, поглощающую все вокруг дыру. — Что… Что происходит? — спросил я, ошарашенно, расширяя глаза. — Твое подсознание в панике. — сказал Бальтазар, видимо, ошарашенный подобным не менее меня, — Это плохо. Нужно уходить, пока все это не поглотило нас. — И… Как мы это сделаем? — растерянно спросил я, уже, кажется, переставая удивляться, он же развернул меня к себе. И я утонул во тьме его глаз, и все вокруг погасло.

***

— Я впечатлен, Робин, — его глаза горели новым, совершенно особенным светом, он смотрел на меня совершенно особенно, и я ощущал лишь, как трепещет сердце в груди, и не мог оторвать от него взгляда. — Пожалуй, я соглашусь с твоими желаниями. — Моими… Желаниями? — я боялся поверить. Я действительно просто не мог допустить подобной мысли, не мог позволить себе поверить в это. — Правда? — Отчего же. Правда, — он улыбнулся, прижимая меня к себе, — Однако просто так я сделать этого не смогу. Есть несколько условий и тебе решать, соглашаешься ты на них, или нет. Советую подумать. По тени, что пробежала по его лицу я понял, что на этот раз все серьезнее, чем обычно. Понимал я так же, что это — мой единственный шанс на счастье. — Какие условия? — я улыбнулся. Терять мне было нечего, и весь мир, что очаровывал меня до этого переместился в одно-единственное существо, и ничего более не было важно, и ничего не было нужно. — Твоя жизнь, — его шепот обжег мне губы, заставляя податься навстречу, мелко дрожа, — У тебя все еще остались часы от нашей первой встречи: отдай их мне и я заберу некоторый отрезок твоего существования здесь. И ничего нельзя будет изменить. Но твое желание исполнится. Подумай обо всем этом. Я не стану торопить тебя. Он дышал мне в губы, и я не мог думать ни о чем другом: слишком долго я мечтал о таком, слишком я желал этого поцелуя, слишком все было безумно, казалось, все мое существо рвалось к нему, невзирая на скорый конец, на возможную боль и страдания. О, я понимал, я прекрасно знал, что все не будет так, как я желаю, что все пойдет по иному пути, что я умру, что он сделает все так, как хочет сам, но… Я не мог иначе. Просто не мог. И я подался к нему, и он поцеловал меня. И мне больше не нужен был мир, и не нужна была жизнь. — …Часы ограничивают твою жизнь, — тихо сказал он, надевая их мне на шею, застегивая цепочку, — Ты не сможешь узнать, осталось тебе десять лет или же неделя. Твое будущее перестает существовать, твое настоящее — один день. Я делаю это, чтобы суметь все закончить. — его рука на моей щеке. Я перестаю связно мыслить, он опьяняет. — И когда все закончится я не смогу вернуть тебя. Даже если у меня и появится такое желание. После своей смерти ты никак не сможешь спастись. И время перестанет существовать. — Я не собираюсь передумывать, Бальтазар, — я слабо улыбнулся, — Все хорошо, если это обезопасит тебя. И если ты забудешь обо всем в итоге. Все хорошо.