Слишком долго мы были затеряны в безднах

На мир земной взирая, как ни странно, Мы слепоты не можем превозмочь. Д. Алигьери «Божественная комедия» «Ад», песня десятая, 133 терцет.

Март принес с собой скорую оттепель и долгожданный приход весны. Солнце стояло высоко над городом, отражаясь в витринах магазинов и окнах редких трамваев. На улицах можно было встретить робко улыбающихся людей, которым словно было неловко от проявления столь легких, беззаботных чувств, что они тут же спешили стыдливо опустить глаза, и мимолетные улыбки исчезали с их лиц. Это было мирное время. Но только не для Чарльза – девятнадцатилетнего студента факультета генетики, одного из крупнейших университетов Германии послевоенного времени. Каждый день Чарльзу приходилось воевать с собой, потому что ему было физически противно находиться там, где он был в данный период своей не столь длинной жизни. Люди, которые окружали Чарльза, рождали в нем волну возмущения, презрения и неприязни. Он не мог избавиться от мысли, что вот тот мужчина лет тридцати – тридцати пяти, переходящий дорогу, какие-то жалкие четыре года назад хладнокровно убивал людей, потешался над их мучениями и страданиями. Или вот та полная женщина с грубым лицом, которая вышла из лавки и сейчас протирала витрину, была одной из надзирательниц в концлагере и пытала измученных женщин и детей. Чарльз чувствовал, что не выдержит здесь долго. Страна постепенно приходила в себя после разорительной и жесточайшей войны: города, превратившиеся в руины и пепелища, отстраивались заново, постепенно восстанавливалась экономика, приходила в какой-никакой, но все же порядок, социальная жизнь, образование занимало пусть пока и не лидирующие позиции в жизни людей, но все же постепенно восстанавливало свои права. Собственно, из-за образования семья Чарльза и обосновалась в самом сердце Старого Света. Ученая степень не спасла отца Чарльза от мобилизации, поэтому, когда мистер Ксавьер в составе союзных войск дошел до Эльбы, а позже и стал свидетелем капитуляции нацисткой Германии, мать Чарльза и сам – на тот момент пятнадцатилетний – мальчишка ждали скорый приезд главы семьи домой, но отец в одном из писем сообщил, что задержится на территории поверженного государства и, возможно, жене с ребенком придется приехать к нему. Так и получилось: позже мистеру Ксавьеру предложили место в одном из университетов и Чарльзу, который готовился к поступлению в одно из престижнейших учебных заведений Англии, пришлось смириться с тем, что все решили за него, и что его планам, судя по всему, не суждено сбыться. Стоит ли говорить, что он был крайне огорчен сложившейся ситуацией, ведь еще дома читая сводки с фронта под тусклым освещением свечей, ежась от холода и промозглости, от которых, к сожалению, не спасали толстые стены бомбоубежищ, он понимал, что на другом континенте свирепствует страшная чума, которая не оставляет после себя ничего, кроме смерти и разрушений. И вот теперь он с родителями окружен людьми, которые были виновниками тех страшных событий. Это все равно, что сидеть на пороховой бочке, думалось Чарльзу. Это же чистое безумие – жить бок о бок с народом, который оказался столь бесчеловечным и жестоким. Уж кому, как ни мистеру Ксавьеру это должно было быть известно, ведь за что-то же он получил доктора исторических наук. Порой недальновидность и слепота взрослых приводила Чарльза в исступление. Погрузившись в безрадостные мысли, Чарльз не заметил, как добрался до университета. Перед лекцией Чарльз зашел к отцу на кафедру, тот как раз готовился к следующему семинару. Глядя на него, Чарльз задавался вопросом, каково ему было во время войны, ведь отец был спокойным, доброжелательным человеком. Профессор Ксавьер всегда умудрялся видеть в людях хорошее. Всегда мог найти общий язык со студентами, войти в их положение. Ни разу за все годы Чарльз не слышал, чтобы отец повысил голос, чтобы вышел из себя, позволил себе оскорбление в адрес кого-то. Наверное, благодаря всему этому, за довольно короткий срок он стал уважаем и среди коллег, и среди учащихся. Чарльз восхищался отцом и бесконечно любил его; тот, в свою очередь, всегда старался уделить единственному сыну как можно больше времени. Воскресные прогулки в парке, праздники в кругу семьи, рыбалка и походы – у Чарльза было все, чтобы тот с уверенностью мог сказать, что лучше детства не было и быть не может. Вот только с войны отец вернулся абсолютно седой, и с протезом ниже колена вместо левой ноги – осколками противопехотной мины раскрошило кости. Он стал более отрешенным. Чарльз не мог подобрать правильных слов, чтобы объяснить, что именно изменилось в отце, да и понять в полной мере причин этих изменений по объективным обстоятельствам не мог. Но все это в купе лишь подогревало и увеличивало его неприязнь к стране, в которой он сейчас жил, и к людям, с которыми ему приходилось находиться рядом. Услышав звук открывающейся двери аудитории, профессор поднял голову от бумаг, и, увидев сына, мягко улыбнулся. Чарльз приблизился к столу. – Мама тут просила передать, ты опять забыл обед. – Чарльз достал из сумки сверток с едой. В бытовом плане отец был совершенно рассеянный. – Точно, совсем вылетело из головы: забегался с лекциями для историков. Спасибо. – Мистер Ксавьер бережно взял сверток и переложил в сумку. – Как мама? Все в порядке? Чарльз закатил глаза в притворном раздражении: – Ты ушел из дома пару часов назад, что, по-твоему, могло произойти? Только спустя много лет к Чарльзу придет понимание того, что отец как никто знал – за пару часов может измениться многое. Измениться навсегда и непоправимо. И спустя много лет, привычно, сквозь сон, прижимаясь к теплой спине любимого человека, он в который раз будет благодарить Бога за то, что ему и его близким не доведется испытать ужасы войны. А пока юный студент Ксавьер поспешил смягчить свои слова улыбкой, которая так была похожа на отцовскую. – Кажется, мама затевает что-то грандиозное. Она уже успела сбегать в магазин и достать свежую рыбу! Хотя, может это был сюрприз, который она готовила для тебя: хотела испечь твой любимый пирог. К удивлению Чарльза отец слегка напрягся. – Видишь ли, Чарльз, – отец снял очки и начал протирать линзы краешком пиджака. Сыну был знаком этот жест: отец всегда так делал, когда чувствовал себя неловко или был смущен. На памяти Чарльза первый раз он стал свидетелем этого ритуала, когда ему было двенадцать, и отец решил (не без давления и увещеваний со стороны мамы), что пора поговорить с сыном на тему полового созревания. Кто из них двоих в тот момент был похож на самый зрелый помидор, так и осталось для Чарльза загадкой. – Видишь ли, Чарльз, – начал отец заново, – сегодня к нам придет гость и… – Гость? – несмотря на хорошие отношения с преподавательским составом среди них не было кого-то, кто стал отцу другом или близким приятелем. – Да, этот молодой человек – мой студент, посещает дополнительные семинары по истории. Весьма способный парень. Знаешь, в свои двадцать два года он прекрасно разбирается в истории прошлого столетия, и, если память мне не изменяет, страстно любит литературу… – Папа, - Чарльз прервал отца. – Он немец? Ксавьер-старший тяжело вздохнул. – Да, Чарльз, но это не имеет никакого значения, я же объяснял тебе, что… – Мне все равно, отец. – Профессор и правда проводил с сыном воспитательные беседы, но все исторические факты и доводы оставались для Чарльза пустым звуком. Нет оправданий тому, что сделано. Нет и быть не может. – Все равно я сегодня задержусь в лаборатории. Мы с миссис Хаггард начинаем работу над новым проектом. Надеюсь, все пройдет хорошо. Своей интонацией Чарльз ясно дал понять, что думает по поводу всего этого. Обернувшись напоследок, стоя уже около двери, он увидел, что отец тяжело качает головой. – Пап, не начинай, – поморщился Чарльз, – люблю тебя, до вечера! И поспешно выскользнул за дверь. Стоило поторопиться: он опаздывал на пару. День прошел весьма насыщенно. Лишь в лаборатории Чарльз забывал обо всех проблемах и невзгодах: генетика была для него волшебной страной, полной загадок и тайн. Он мог часами не вылезать из лаборатории, изучая замысловато закрученные нити ДНК или сидеть в библиотеке по несколько часов, с головой зарывшись в очередной научный источник, посвященный новому открытию в биологии или химии. Для Чарльза не было более захватывающей науки. Нельзя сказать, что он больше ни в чем не разбирался, вовсе нет: он неплохо знал математику и физику, иностранные языки давались ему легко, но вот такие предметы, как история и литература не были его стезей. Если изначально отец лелеял надежду, что сын пойдет по его стопам, то, когда Чарльз достиг четырнадцати лет, надежды оставили профессора: Чарльз получил «неуд» по истории. Тогда отец лишь тяжко вздохнул и, словно утешая самого себя, заметил, что у сына высшие баллы по естественным наукам. У забегавшегося за день Чарльза, совсем вылетело из головы, что сегодня они принимают гостя. Поэтому, вернувшись вечером уставшим и измотанным, он по привычке кинул сумку с учебниками в прихожей, и двинулся по направлению к своей комнате. Он услышал голос матери, которая окликнула его, выглядывая из кухни. – Здравствуй, мама, – сын поцеловал мать в щеку. – Все хорошо? – Да, милый. Ты, наверное, устал? Будешь кушать? – Мать заботливо потрепала Чарльза по отросшим каштановым вихрам. – Нет, я перекусил в столовой, не беспокойся. А где отец? – Папа в кабинете с Эриком, весь вечер обсуждали какие-то мемуары очередного исторического деятеля. Такой приятный мальчик, ты знаком с ним? – Нет, – Чарльз изменился в лице. Он совсем забыл о том, что отец говорил ему утром. – Если тебе не нужна помощь, то я пойду к себе. Чарльз поспешно направился к своей комнате. Он не хотел встречаться с этим Эриком. Наверное, Ксавьер даже не понимал, как глупо выглядит его поведение со стороны, поэтому, когда прямо перед его носом распахнулась дверь отцовского кабинета, он лишь смог досадливо чертыхнуться. – Чарльз, сынок! А мы даже не слышали, как ты пришел, совсем засиделись, Эрик вот собирается домой. Генетик поднял взгляд и с вызовом посмотрел на молодого человека, который вышел вслед за отцом. Взглянул, и у него перехватило дыхание – перед Чарльзом стоял идеальный пример нацистского солдата: высокий, статный, светло-русый, на его мужественном лице выделялись светлые холодные глаза. Ксавер не смог так сразу определить их цвет, потому что его взгляд словно сломался об это уверенное и прямое выражение глаз, и уперся в пол. – Эрик, познакомься, мой сын: подающий надежды юный исследователь генетики – Чарльз Ксавьер. – Отец словно не заметил неуверенность сына. – Сынок, это Эрик Леншерр, мой студент, о котором я говорил. Так же подающий надежды молодой человек. – Ну что вы, профессор, – от вкрадчивого хрипловатого голоса Чарльз вздрогнул, – на данный момент я всего лишь дилетант, ни о каких особых надеждах и речи быть не может. Приятно познакомиться с вами, Чарльз. Эрик протянул руку для рукопожатия. Генетик на секунду замешкался; в тишине воздух зазвенел, натянулся, словно струна, готовая вот-вот лопнуть. Младший Ксавьер нашел в себе силы поднять взгляд от пола и протянуть руку в ответ. Ладонь Леншерра оказалась теплой; рукопожатие сильным, но вместе с тем мягким. Чарльз застыл изваянием. «Прекрати параноить, – приструнил сам себя Чарльз, – что он тебе сделает? Достанет свой «Вальтер»[1] и пристрелит, а потом будет пытать твоих родителей? Возьми себя в руки, он уже уходит». – Мне… я тоже… мне приятно, да, – неубедительно пробормотал Чарльз под нос, вновь уставившись себе под ноги, – извините, мне нужно идти, я собирался… в общем, мне нужно там… я… Вытянув свою руку из ладони Леншерра, Чарльз торопливо и немного нервно обогнул его, уходя от очередного соприкосновения, и поспешил к своей, как ему казалось, спасительной комнате. Прикрывая за собой дверь, он услышал донесшиеся обрывки речи отца и студента. – … простите его, Эрик. Просто мальчик устал за день, поэтому знакомство получилось немного неловким. Знаете, он вообще довольно стеснительный. – Ничего страшного, – послышалось в ответ из прихожей, – я все прекрасно понимаю, профессор. Чарльзу показалось или в словах немца прозвучала едва различимая насмешка? К своему разочарованию и досаде, он никак не мог перестать думать об этом после того, как за гостем хлопнула дверь, после того, как Чарльз пожелал родителям спокойной ночи и лег в кровать, надеясь, что устав за день, он быстро уснет. Сон не шел. Чарльз ворочался с боку на бок и повторял у себя в голове слова папиного ученика. Уже в третьем часу ночи, сбив под собой все простыни, он замер от внезапного осознания: ему стыдно. В душе медленно, но неукротимо зарождалось неприятное чувство стыда за то, что, возможно, Леншерр догадался об истинных причинах поведения Чарльза. Ксавьер попытался оправдать сам себя, но так внезапно проснувшаяся совесть не спешила умолкать. Рассердившись на себя, на отца, пригласившего этого чертового немца к ним в дом, да и на самого упомянутого выше немца тоже, Чарльз попытался абстрагироваться от сложившейся ситуации и подумать о чем-нибудь приятном. На помощь тут же пришла любимая наука: окунувшись в обдумывание хода проекта, который он начал сегодня, Чарльз не заметил, как наконец-то погрузился в царство Морфея. – Отнести кому?! – на следующий день, стоя около отцовского стола в деканате, Чарльз надеялся, что ему послышалось. – Чарльз, – профессор говорил с сыном, как с маленьким несмышленым ребенком, – вчера мы договорились с Эриком, что я одолжу ему книгу, но через 10 минут у меня начнется лекция, а мне еще нужно подготовиться. У тебя больше нет пар, неужели ты не выручишь своего старика? Чарльз был крайне возмущен: мало того, что он полночи не мог уснуть из-за так некстати пробудившейся совести, так еще теперь отец говорит, что Чарльзу следует пойти к этому немцу Эрику и отнести какую-то книгу. – Я… хорошо, да, конечно, я выручу своего старика. – Пусть Чарльз и был параноиком в какой-то мере, но отец не так часто просил его о чем-то. Чарльз сможет пережить пару минут рядом с Леншерром, никаких проблем. Абсолютно. – Что за книга?.. «История Европы XX столетия», пап, ты сейчас серьезно?! – Чарльз, прекрати жить предрассудками, просто отнеси книгу Эрику. Мистер Ксавьер устало опускается в кресло и взмахом руки отпускает сына. Чарльз, кипя от негодования, и рассуждая о нелепости сложившейся ситуации, идет на поиски Эрика Леншерра. Найти того оказывается не так просто, но полученная в результате поисков информация становится для Чарльза сюрпризом – он ни разу даже не задумывался, что в их университете есть театр. Эрика он находит сидящим в первом ряду в абсолютно пустой, погруженной в полумрак аудитории, которая даже не является актовым залом в полном понимании этого слова. Леншерр оборачивается на звук открывающейся двери и, увидев вошедшего человека, позволяет вежливому удивлению отразиться на своем выразительном лице. – Мистер Ксавьер, добрый день. Что вас сюда привело? Чарльз обводит взглядом помещение: ряды стульев стоят неровно, все здесь кажется ветхим, покрытым пылью. Темно-бордовый занавес выглядит монолитным, словно его никогда не поднимали, да и вряд ли когда поднимут. После непродолжительного молчания Чарльз понимает, что от него ждут ответа, он чувствует себя скованно и неловко, ему неуютно под пристальным взглядом Леншерра. Ему хочется развернуться и уйти отсюда как можно скорее, никогда больше не попадаться на глаза этому немцу. Чарльз неуверенно направляется в сторону Эрика, поднимает взгляд и видит, что тот идет ему навстречу между рядов старых, скрипучих даже на вид, стульев. Идет твердым шагом (словно маршируя, тут же отмечает про себя Чарльз), открыто глядя на парня, который сжимает в руках книгу до побелевших костяшек, и держит ее перед собой, как щит. – Мой отец, то есть, профессор Ксавьер попросил передать вам это, – Чарльз и Эрик останавливаются друг напротив друга, встретившись посередине этой затхлой, всеми забытой аудитории. Чарльз злится на себя. Злится на то, что его голос звучит тихо и неуверенно, что он смотрит куда угодно, но только не на собеседника, что в глубине души у него все замирает, а он не может найти ни одного внятного объяснения этому иррациональному чувству, которое возникает при виде мистера Леншерра. – О, – Чарльз поднимает глаза как раз в тот момент, когда губы Эрика растягиваются в предвкушающей улыбке. Юного наивного студента – мамино дарование и папину гордость – прошибает холодным потом с головы до пят. Чарльз в первый (и надеется, что в последний) раз видит акулий оскал так близко, буквально в нескольких сантиметрах от своего лица. В уголках глаз у Эрика расползаются морщинки, да и взгляд вроде становится более доброжелательным, но все, что видит перед собой Чарльз – это острые даже на вид, крепкие зубы, которые делают улыбку хищной. «Такими зубищами только кости перемалывать», – почему-то с грустью думает Чарльз. И тут же спохватывается, понимая, что пялится на рот Эрика неприлично долго. – Да-да, вот ваша книга, мистер Леншерр, ну, я пойду, – Чарльз буквально впихивает учебник в руки студента, и суетливо пятится спиной в сторону выхода. – Спасибо вам, мистер Ксавьер, – Эрик слегка склоняет голову в знак благодарности, и отросшая челка падает на высокий лоб, а Чарльзу опять слышится едва различимая насмешка в голосе нахального германца. И вдруг Ксавьера охватывает безотчетный гнев: как смеет какой-то немец относиться к нему столь снисходительно?! Смеяться над ним и паясничать? Кто он вообще такой, чтобы позволять себе такое поведение? Гнев придает Чарльзу силы. Он вскидывает свои сверкающие голубые глазищи и, пожалуй, впервые смотрит с вызовом прямо в иссиза-серые глаза наглеца: – Не стоит благодарностей, мистер Леншерр, – Чарльз буквально выплевывает последние два слова, стараясь вложить в них все презрение и неприязнь, что кипят в нем, но взгляд Эрика по-прежнему не меняется. Чарльз разворачивается на пятках, летит к двери, берется за ручку, и тут весь его запал пропадает, словно и не было. – Простите меня, – понуро произносит он. На душе паршиво, и не понятно отчего, ведь этот зубастый немец ему никто. Ну и что с того, что Ксавьер его, возможно, обидел или задел своим поведением, какое Чарльзу до этого дело? Он относится к этому народу так, как тот того заслуживает, и вообще… И вообще у Чарльза не остается доводов или оправданий для своего отвратительного поведения. Он устало оборачивается и смотрит на Эрика. Тот не выглядит рассерженным или обиженным. Смотрит на Чарльза в ответ, слегка улыбаясь, а не скалясь во весь рот, задумчиво постукивает кончиками пальцев по злосчастной книге, и тут неожиданно произносит: – Приходите сегодня вечером, мы собираемся трижды в неделю на поэтические вечера. Ваш отец говорил, что вы не особо любите литературу, но порой совершенно неожиданно находишь то, что открывает тебе глаза, и понимаешь, что не видел того, что теперь видишь так ясно. Рот Чарльза удивленно округляется и он думает, что ослышался, но Эрик терпеливо ждет ответа, поэтому Ксавьер выдавливает из себя всего несколько слов: – Хорошо, я приду. – И поспешно ретируется. Вечером, замерев перед аудиторией со сценой и пропыленным занавесом, Чарльз в который раз спрашивает себя, что он тут делает. Во-первых, он и правда никогда не питал особой любви к литературе, он не находил в ней для себя то упоение, которое приносили ему естественные науки. Литература не была для него загадкой: его не трогал мелодичный ритм стихотворных строк, сложно сконструированные длинные предложения, полные описаний, синонимов и метафор или же краткие ироничные ремарки авторов. Все это не находило отклика в его душе. Во-вторых, он не понимал, почему согласился на предложение человека, которого даже и не знал толком, который – на минуточку! – вызывал у него подозрение и опаску. Чарльз весь извелся, пытаясь объяснить причины своего поступка или найти хоть один повод, чтобы развернуться и пойти обратно домой. Но подлый внутренний голос не хотел ему помогать, поэтому, глубоко вдохнув и собравшись с силами, словно он готовился встретиться с врагом лицом к лицу, а не провести часа полтора в окружении других студентов, Чарльз толкнул дверь и вошел в тускло-освещенную аудиторию. В театре собралось от силы человек десять: внимание всех было приковано к сцене, на которой стояла невысокая девушка со светлыми волосами, и тихим, не особо выразительным голосом заунывно вещала что-то о пантере[2]. Чарльз попытался добраться до ближайшего ряда, производя как можно меньше шума. Однако на возню у двери никто не обратил внимания, повернулся только один человек – Эрик глянул через плечо и кивнул Чарльзу в знак приветствия, улыбнулся краешком рта и приложил длинный палец к губам, призывая к молчанию. Девушка тем временем закончила читать стих, в ответ раздались вялые аплодисменты, а Эрик встал со своего места, подал руку даме, помогая слезть со сцены (рядом с которой не были ни одной лестницы, только заметил Чарльз), и с легкостью сам взобрался на подмостки. Чарльз весь подобрался и напряженно уставился на Леншерра. – Сегодня я бы хотел вспомнить стих, который, я уверен, известен всем присутствующим. Эрик окинул взглядом людей на первых рядах, словно не замечая, что в самом конце приютился еще один человек. – Но для меня этот стих всегда был полон особой магии, поэтому представляю вашему вниманию «Лорелей»[3]: Не ведаю, что приключилось С моею печальной судьбой: Седое преданье приснилось, Проснусь - оно снова со мной. Проникновенный, глубокий голос Эрика плыл по аудитории, а Чарльз жадно вслушивался в строки незнакомого ему стихотворения. Он не мог объяснить, что чувствовал в тот момент: словно все внутри замерло на мгновение, и он всем своим существом ждал чего-то, что так неотвратимо надвигалось на него вместе с голосом Эрика. От волнения горло спазматически сжалось, и дыхание сбилось, в носу предательски защипало. Чарльз не мог сказать, что отчетливо слышал дальнейшие строки – они слились в одну волну, которая мягко окутывала его, укачивала и баюкала. Он поднял глаза: Эрик неотрывно смотрел на него поверх голов. Вглядывался в Чарльза, будто знал, что у того внутри все переворачивается с каждым произнесенным словом. Словно он пел ту самую колдовскую песню для Ксавьера, и она пленяла его своей властью, и теперь он слепо мчался на зов Эрика. Мчался без оглядки, наверное, еще даже не догадываясь какая страшная, неотвратимая катастрофа ждет его впереди. Как жаль, что свирепые воды Навеки его погребут, И ветры над вечным простором Прощальную песню споют. Повисло безмолвие, которое для Чарльза звучало, словно набат. Эрик наконец-то отвел взгляд. Голодный блеск, который полыхал так жадно, угас, и Ксавьер смог свободно вздохнуть. Он сидел, будто оглушенный. И то, что за считаные секунды прокралось в его душу, медленно начало пускать свои корни для того, чтобы врасти накрепко, намертво и остаться уже навсегда, чтобы тот наконец-то осознал, как слеп был все это время. Чарльз почувствовал, что что-то неотвратимо начало меняться. Он вновь поднял глаза и внутри него все оборвалось: Эрик тоже все понял.