Слишком долго мы были затеряны в безднах

Слишком долго мы были затеряны в безднах, Волны-звери, подняв свой мерцающий горб, Нас крутили и били в объятьях железных И бросали на скалы, где пряталась скорбь. Н. С. Гумилев «Беатриче» (1910)

Чарльз не помнил, как вернулся домой в тот вечер: все было будто в тумане, в дымке, и не могло быть отчетливо воспринято его сознанием. Мысли о Леншерре вновь принесли с собой лишь бессонную ночь и, как следствие, дурное расположение духа с утра. В университете он благоразумно решил держаться подальше и от аудитории со сценой, и от крыла, в котором занимались историки и литературоведы. Чарльз был весьма доволен собой под конец дня, поскольку смог усмирить свой душевный раздрай и привести себя в состояние относительного покоя и умиротворения. Спокойствие длилось ровно до того момента, пока в бушующем потоке учеников, стремящихся по домам, Чарльз не услышал свое имя: довольно ловко лавируя между студентов, его нагоняла светловолосая девушка, которая вчера стояла на сцене. – Привет, ты – Чарльз, так? – Добрый вечер, да, мисс…э… – Рейвен, мое имя Рейвен. – Очень приятно, – Чарльз смущенно поправил очки, сползшие на кончик носа. И не то, чтобы он врал, вовсе нет, просто Чарльзу скорее хотелось уйти, чтобы не столкнуться…ну, мало ли с кем. Тем временем, Рейвен подхватила его под локоть и оттащила в сторону. – Хорошо, что ты присоединился к нам, – уверено начала она, а Чарльз вдруг подумал, что в данном случае первое впечатление, судя по всему, было обманчиво: на сцене она была достаточно меланхолична и нетороплива, но вне сценического образа (или как там это называют творческие люди) девушка явно не отличалась стеснительностью. – Новые люди это всегда хорошо, – тем временем продолжала новоявленная знакомая, неотрывно глядя Ксавьеру в глаза, чем приводила его в легкий ступор, – возможно, после нескольких встреч ты проникнешься и тоже будешь читать стихи или даже сам начнешь писать. – Это вряд ли, видите ли, мисс… – Вообще, сегодня мы тоже должны были собраться, но у Эрика появились какие-то неотложные дела, а он – наше ядро, связывает нас всех вместе, притягивает и… Чарльз, чувствуя, что собеседница теряет нить разговора и ее речи приобретают несколько эфемерный характер, решил прервать поток ее красноречия, и довольно невежливо перебил: – Это все очень занимательно, Рейвен, но какое это имеет отношение ко мне? Девушка словно перестала витать в облаках, и вернулась на грешную землю: – Вечер состоится послезавтра, – молвила она с таким выражением, будто уже минут десять пыталась донести эту мысль до Чарльза, а он никак не хотел ее понимать, – Эрик просил передать, чтобы ты был в курсе. И не опаздывал, как вчера. Брови Чарльза поползли вверх, он только было нашелся, что ответить, но девушка не дожидаясь согласия или же отказа, посчитав свой долг выполненным, обогнула Чарльза и, поглощенная какими-то своими – явно неземными думами, с достоинством удалилась. Чарльз постоял, оглянулся по сторонам, будто вспоминая, как он вообще тут оказался, и куда собирался идти. Как бы Чарльз не отрицал, в глубине души он все равно знал, что сегодня весь день ненароком оглядывался, искал – пусть и неосознанно – светлую макушку в толпе людей. Боялся, но в то же время желал столкнуться с Эриком. Вообще после того вечера все стало, пусть и незаметно, но существенно меняться. К Чарльзу, который облюбовал последний ряд в театре, в один из вечеров подсела Рейвен. Так и началась их странная дружба. Она действительно была не от мира сего, но Чарльзу было с ней спокойно. Девушка изучала физику, но творческое начало рвалось наружу, требовало выхода, поэтому она и оказалась в этом разношерстном кружке. Рейвен оказалась не только занимательным собеседником, но и прекрасным наблюдателем. Именно она первая обратила внимание на то, как Чарльз с галерки пытается высмотреть кого-то на первых рядах. – Чарльз, кого ты пытаешься там разглядеть? Если твоих очков недостаточно, могу подарить тебе свой бинокль. – Никого, – Чарльз, как вор, которого застали на месте преступления, принялся отнекиваться. – Я ни на кого не смотрю. – Как тебе будет угодно, – казалось, потеряв всякий интерес к происходящему, протянула девушка. И только Чарльзу удалось вновь принять невозмутимый вид, как Рейвен ехидно добавила: – Смотри, как бы этот «никто» не съел тебя взглядом. Чарльз робко взглянул на первые ряды, и, поймав на себе взгляд Эрика, почувствовал, как заливается краской смущения. Леншерр вскинул брови в немом вопросе и едва заметно улыбнулся. Эти слабые улыбки стали практически традицией в их недообщении. Лишь спустя две недели после первого вечера встреч, у Чарльза и Эрика состоялся более-менее полный разговор. Леншерр вновь выступал в качестве гостя в доме Ксавьеров: им с отцом не терпелось обсудить какой-то очень важный, не требующий отлагательств вопрос, который касался эпохи Реставрации[1]. Именно поэтому отец решил, что было бы здорово, если бы Эрик заглянул к ним на ужин. И вот Чарльз оказался сидящим напротив Леншерра, который успевал и с жаром обсуждать причины Великой Французской революции, и активно нахваливать мамину тушеную говядину. Незаметно от политики тема перешла к искусству, а потом и к религии. Эрик говорил что-то о нарушении главных заповедей, посте и причастии. Чарльз слушал, чувствуя, как саркастичные комментарии рвутся наружу. Потом не выдержал и презрительно хмыкнул в ответ на очередную реплику немца. Все сидящие за столом обратили свой взгляд на Чарльза. – Я что-то не так сказал, Чарльз? На самом деле, они до сих пор обращались друг к другу на «вы» и исключительно добавляя чопорное английское «мистер», но в присутствии профессора «мистер» все же по праву отходил Ксавьеру-старшему. – Интересно рассуждаете, Эрик. Что же мне, по-вашему, делать, если я безбожно нарушаю заповеди? Ксавьер чувствовал себя неуютно под предупреждающим взглядом отца, встревоженным взглядом матери и – впрочем, как обычно, – ершистым взглядом Эрика. Вообще, он понимал, что ведет себя, как избалованный ребенок, который дуется из-за того, что окружающие заняты какими-то своими «взрослыми» разговорами, а он будто и не у дел. Он хотел, чтобы Эрик обратил на него внимание. Тот, в свою очередь, опустил взгляд, мягко улыбнулся родителям Чарльза, будто говоря: «да все в порядке, он просто немного не в настроении, но я что-нибудь сделаю с этим», а после вновь обратился к воинственно настроенному студенту: – В таком случае, Чарльз, если вы интересуетесь моим мнением, то может все же стоит начать учить латынь? Мне кажется, что в аду с вами ни на английском, ни на немецком разговаривать не будут. Чарльз на мгновение утратил дар речи и позабыл подготовленный заранее ехидный ответ. Посидел в ступоре пару секунд, глянул на Эрика, который, облокотившись на стол, всем своим видом: выражением лица и языком тела, показывал, что весь во внимании, а после, гордо задрав нос («что выглядело невероятно комично», – поделился с ним позже Эрик), отчеканил: – Во-первых, я знаю латынь, мистер Леншерр! А во-вторых, смею надеяться, что смогу избежать столь незавидной участи. – Что же, – с важным видом покивал Эрик, словно признавая превосходство оппонента, – как говорится dum spiro spero[2], мистер Чарльз. Чарльз оценил. И довольно остроумный ответ, и скрытую за серьезным тоном насмешку. Под конец вечера, стоя в прихожей и провожая дорогого гостя, Ксавьер все еще слегка взвинчен из-за фиаско за ужином. Эрик не спеша накидывает светло-серую куртку, которая очень ему идет, расправляет штанины темных брюк, которые подчеркивают его… Чарльз, по идее, вообще не должен обращать внимание, что в каком месте у Эрика подчеркнуто и выглядит весьма привлекательно. В общем, Чарльз чувствует, что опять попал впросак, и ему опять неловко, и он опять не знает, куда девать взгляд. Наконец Леншерр вновь обращает все свое внимание на студента, который желает быстрее выпроводить гостя, и отправиться в свою комнату, чтобы предаться рефлексии. – Так что насчет завтрашнего вечера, мистер Ксавьер? Вы не забыли? – Не забыл о чем? – Чарльз торопливо роется в памяти, но все важное, что у него было запланировано на завтрашний вечер – его очередь драить аудитории на кафедре биологии. – О том, что завтра мы не встречаемся в театре, Чарльз. Кажется, Эрик уже привык к тому, что генетик довольно рассеянный в вопросах, которые не касаются его любимой науки. Только этим Ксавьер может объяснить то, что Леншерр постоянно находит его в коридорах университета в перерывы, и напоминает о вечерних встречах. – Совсем забыл, – честно признается Чарльз, и продолжает, – я бы все равно не смог прийти, завтра я дежурю на кафедре, нужно будет все вымыть и привести в порядок. – Я мог бы помочь, – Ксавьер удивленно вскидывает взгляд на Леншерра, – я завтра все равно не работаю, и раз уж так получается, что поэтический вечер не состоится, то… в любом случае, вдвоем мы управимся быстрее, не так ли? – Если только вас это не затруднит… – чего греха таить, не очень-то Чарльз и сопротивляется данному предложению. – Абсолютно нисколько. – Торопится убедить его Эрик и, попрощавшись, выскальзывает за дверь. Весь следующий вечер молодые люди проводят вместе, перемывая пробирки, полируя парты и рассортировывая по шкафам и секциям многочисленные методические материалы. Чарльз давно заметил, что Эрик очень начитан и разносторонне развит. С ним интересно. Леншерр действительно располагает к себе, он невероятно обаятелен. Ксавьер и заметить не успевает, как неуловимо немцу удается преодолеть выстроенные им барьеры. В один из моментов, когда Леншерр делает какое-то очередное остроумное и верное замечание, и широко улыбается Чарльзу, тот понимает, что улыбается в ответ. Оказывается, им очень легко найти общие темы для разговора. Генетик не совсем понимает как это так, но они абсолютно точно на одной волне с Эриком. И может Чарльз бы и удивился такой быстрое перемене своего восприятия, но на тот момент он всецело поглощен Леншерром, и не хочет, чтобы это прекращалось. С Эриком легко и спокойно, и, пожалуй, это то самое внутреннее состояние, которого так долго не доставало Чарльзу. Эрик и Чарльз сближаются медленными, неуверенными шажками. Они много говорят о естественных науках (насколько это позволяют знания Эрика), литературе и культуре разных стран (тут Чарльз слегка сдает позиции), но может как раз из-за того, что они дополняют друг друга, им так комфортно вместе. Только вот, будто по негласному договору, ни одни из них не говорит о прошлом. Как-то раз Чарльз рассказал Эрику историю из детства: когда он был совсем маленьким, каждую зиму папа делал ему деревянные лопаточки, чтобы те подходили малышу по росту, и копаться в снегу было удобнее. Это было одно из самых теплых воспоминаний Чарльза, он хранил его в себе, оберегал, но решился рассказать Эрику, потому что тот всегда с очень большим уважением и пониманием относился к вещам, которые посторонним могли показаться пустячными, но для самого человека были очень ценными. Немец тогда мягко улыбнулся, но ненароком перевел тему разговора. От Ксавьера не укрылось то, как потяжелел взгляд Леншерра, но расспрашивать он не решился, потому что в глубине души боялся услышать что-то, что оттолкнет его от немца. На самом деле Чарльз врал себе: больше всего он боялся того, что Эрик каким-то образом причастен к войне, что он был не просто наблюдателем. Чарльз не знал, как бы он справился в таком случае, и как бы изменилось его отношение к человеку, с которым у него только-только начала возникать эмоциональная связь. Первый звоночек прозвучал в один из «библиотечных» вечеров. Они могли часами корпеть над книгами, изредка перебрасываясь шутливыми репликами. Чарльз знал, что Эрик работает над каким-то проектом по литературе, который был посвящен «Божественной комедии» Данте, но особо в суть исследования не вникал, потому как у самого Ксавьера на носу было промежуточное тестирование по биологии. Он уходил с головой в учебники, забывая на время про Эрика, который сидел по правую руку от него. Иногда они перемещались из университетской библиотеки в личную библиотеку профессора, хотя Чарльзу там особо делать было нечего, поскольку, в основном, отец собирал научные труды и книги по истории и литературе. Но Ксавьеру-младшему нравилось проводить такие мирные, спокойные вечера с Эриком. Поэтому, как-то в конце недели, они, под тихое тиканье часов, сидели в кабинете профессора Ксавьера; Чарльз разложил свои альманахи по биологии и с довольным видом грыз гранит науки. Вдруг Эрик стал энергично шуршать страницами и перерывать отложенные в сторону бумаги. – Что-то не так, мистер Леншерр? – иногда Чарльз и Эрик в шутливой форме обращались друг к другу на «вы». – Кажется, конспекты оставил в сумке, – Эрик встал и направился к двери. Чарльз лишь хмыкнул, заметив вдогонку, что не он один тут растяпа, который все забывает. Он собирался было вернуться к изучению генотипа человека, но его взгляд упал на раскрытую книгу, которую читал Эрик. Чарльз прислушался – не идет ли Леншерр обратно, поднялся и, обогнув стол, заглянул в книги. Бегло пролистав страницы и просмотрев записи, Чарльз понял лишь то, что Эрика Данте если и интересует, то в последнюю очередь. Леншерр изучал философию и историю. Ницше, Кант, Райх и Фромм. Первая Мировая и политика Германии 20х годов. Чарльз не мог понять, что Эрик пытается… исследовать? Когда Эрик вернулся, Чарльз сидел на своем месте и усиленно делал вид, что ничего не произошло, хотя в глубине души он пожалел, что сунул свой нос в чужие дела. На вопрос англичанина, почему он так долго ходил в прихожую за записями, Леншерр ответил, что миссис Ксавьер попросила его достать с верхней полки шкафа посуду. Чарльз задумчиво покивал, но будто не слышал ответа, погрузившись в свои мысли. – Что-то случилось, Чарльз? Возникли какие-то сложности? – Эрик с беспокойством взглянул на Ксаврьера. Тот поднял глаза и неожиданно даже для себя выпалил: – Данте тут ни при чем, Эрик. Почему ты соврал? Все эти книги… выборки, пометки, записи. Для чего они? Что ты пытаешься там найти? Ведь ты же что-то ищешь, так? Эрик? На мгновение немец замирает, застигнутый врасплох, а потом смотрит на Чарльза. И того коробит от усталого, больного взгляда Леншерра. Чарльз понимает, что зря затеял этот разговор, что он вообще не хочет ничего знать, если молчание поможет Эрику сохранить душевное спокойствие. – Мне не нужно было начинать этот разговор и лезть в твои записи, прости меня. Давай забудем, если хочешь и… Ксавьер пытается пойти на попятный, он вообще готов сделать все, что в его силах, лишь бы вернуть то настроение, которое присутствовало каких-то несколько минут назад между ними. Но Эрик лишь отрицательно качает головой и говорит: – Я не могу сказать тебе, Чарльз. Не могу рассказать, что я ищу там – в прошлом, – и немного помолчав, словно обдумывая заканчивать начатую мысль или нет, добавляет, – потому что сам не знаю, но и забыть не могу. Ему нелегко даются эти слова. Пусть пока это не полное признание в чем-то, раскрытие каких-то секретов или тайн, но Чарльз чувствует, что он первый, кому Эрик слегка приоткрыл душу. Ксавьер благодарен и за этот небольшой жест. Он чувствует, что сейчас не стоит давить на Эрика, пытаться выудить из него еще какую-то информацию, поэтому только кивает, не отводя взгляд. Леншерр облегченно выдыхает, и нервное напряжение покидает его тело. Он привычным жестом откидывает челку со лба и говорит: – Я расскажу тебе все, Чарльз, все, что ты захочешь узнать, но мне нужно еще немного времени. Еще немного времени. – Я буду ждать столько, сколько потребуется, Эрик. Чарльз чувствует себя как никогда взрослым, потому что впервые кто-то действительно доверяет ему, надеется на него и готов на него положиться. Это огромный груз ответственности, понимает Ксавьер, но он ощущает себя очень твердо, основательно стоящим на земле. Настолько, что готов разделить эту ношу с Эриком. Тогда, когда Леншерр будет к этому готов. Первое, что делает Чарльз, закрыв дверь за ушедшим Эриком, – возвращается в кабинет отца, который только успел удобно устроиться в своем кресле с чашкой чая. – Чарльз? Вы ведь и так просидели тут с Эриком весь вечер, – будто бы недовольно ворчит отец. На самом деле ему нравится проводить вечера в компании сына; тот не так часто заглядывает к нему. Обычно Чарльз отвечает что-то в столь же шутливой форме, а после они садятся играть в шахматы или просто обсуждают прошедший день. Иногда мама читает им вслух письма от тетушки Гертруды, которая постоянно жалуется на ревматизм и давление, но это не мешает ей путешествовать по Европе, которую она успела исколесить вдоль и поперек за последние два года. Но сейчас Чарльз настроен решительно, поэтому он сразу переходит к делу: – Папа, мне нужна твоя помощь. Чарльзу кажется, что Эрик не очень эмоционален (хотя со временем он поймет насколько это утверждение ошибочно), поэтому видеть удивленный взгляд Ленршерра, когда Чарльз заходит в аудиторию, садится слева от него и готовится к лекции профессора Ксавьера по истории – незабываемо. В ответ на немой вопрос Чарльз наспех карябает записку: «Решил подтянуть свои знания по истории. Будет о чем вести дискуссии по вечерам. Неужели вы не рады, мистер Леншерр?». Эрик ухмыляется, вчитываясь в убористый почерк, и отвечает одними губами: «Безмерно», а глаза смеются. Группа как раз приступила к изучению и обсуждению краха Веймарской системы 1929-1933 годов, и Чарльз ощущает некоторое напряжение и нервозность, которые исходят со стороны немецкой части группы. Немцев, разумеется, большинство. Кроме Чарльза из представителей других национальностей лишь одна француженка, отец которой тоже преподает на кафедре, и еще один англичанин – Кевин Браун. Отец изредка рассказывает о своих учениках, и со слов профессора этот Браун довольно самолюбивый и нахальный тип. У Чарльза не вызывает симпатии его холеное лицо и наглые серо-голубые глаза, да и светлая челка, спадающая волнами на лоб, тоже раздражает. Другое дело Эрик, вдруг думает Ксавьер. Эрик красивый, но он совершенно не интересуется тем, что думают окружающие по этому поводу, не кичится своей внешностью, не строит из себя непонятно кого. Чарльз не замечает, как начинает улыбаться собственным мыслям, но поймав насмешливый взгляд Леншерра, понимает, что пялится на немца слишком долго. Эрик слегка приподнимает брови и чуть заметно кивает в сторону профессора: «Хватит витать в облаках, приобщайся к прекрасному». Чарльз берет себя в руки и начинает слушать. Выразительный, живой голос профессора плывет по аудитории, и Чарльз понимает, что зря все эти годы отказывался хоть немного, но поучиться у отца. Ксавьер-старший очень эмоционально воспринимает и передает события прошлого, своим настроем заражая студентов. Те внимают каждому слову, и на их лицах, словно в зеркале, отражаются эмоции преподавателя. Профессор Ксавьер переходит к перечислению финансово-экономических проблем 1930х годов и к анализу путей их решения. Его внезапно прерывает скучающий голос – Браун, растягивая слова, ехидничает: – Нельзя сказать, что Германия выбрала верный путь, не так ли, профессор? – Видите ли, мистер Браун… – Чарльз понимает, что отец возмущен поведением студента, но в силу своего воспитания и высоты своего жизненного опыта умело скрывает это, пытается урезонить студента, вернуть разговор в прежнее русло. Но неугомонный англичанин снова прерывает, добавляя еще больше яда в голос, косясь при этом почему-то в сторону Эрика: – А я считаю, что людям должно быть стыдно за такое прошлое, – громко с гонором произносит он. В аудитории виснет мертвая тишина. Чарльз замирает, потому что будто со стороны видит самого себя: вот как, оказывается, выглядело его поведение все это время, каким дураком он был. Ксавьер взволнованно поворачивается, чтобы убедиться, что Эрик в порядке, но при взгляде на Леншерра у него все внутри обрывается. На Эрике нет лица: он прячет взгляд, крепко стискивает челюсти, так, что на скулах начинают играть желваки. Француженка взволнованна не меньше Чарльза: с тревогой оглядывает притихших студентов, которые неловко потупляют взгляды, и тоже не смотрят на профессора. Сам Ксавьер-старший в замешательстве, он силится подобрать слова, но нужных не находит. И только Кевин довольно ухмыляется и чувствует себя хозяином положения, издевательски смотря на Эрика. – А нам не должно быть стыдно? Чарльз сам не понимает, как ему хватает смелости подать голос. Он, не будучи любителем привлекать внимание к себе, никогда не стремился защищать слабых и угнетенных, но в данный момент его жгло невероятное чувство вины за свое поведение, и яростная обида за всех этих людей, которые сидят тут абсолютно потерянные и униженные из-за какого-то идиота. – Нам не должно быть стыдно? – задает свой вопрос Чарльз громче, и смотрит прямо в глаза англичанину, ухмылка которого медленно исчезает с лица. – Конечно, Гитлер такой отвратительный злой тиран и убийца. Все немцы по локоть в крови, а мы ни при чем. Мы чистенькие, так? Побороли «коричневую чуму»[3], вышли победителями… А где мы были, когда все это только начиналось? Почему Великобритания вела политику «умиротворения»[4], а Соединенные Штаты политику «изоляционизма»[5]? Советский Союз, не сумев договориться с Европой о создании системы коллективной безопасности, понимал, что не готов к войне, и что нужно выиграть как можно больше времени, чтобы как-то исправить ситуацию, подготовиться, чтобы не быть растоптанными в первые же дни войны. И если для того, чтобы оттянуть войну, нужны были жертвы, смерти других людей, Советы готовы были пойти на это. В 1939 году Германия насильно присоединила Австрию и никто, – никто! – слова не сказал. Целое государство исчезло с политической карты мира, но ни один не возразил! Мы все были безмолвными свидетелями того, что в итоге вылилось в эту дикую бойню, в которой – я уверен – пострадал каждый из здесь присутствующих. Но это не дает нам никакого права сваливать всю вину на немцев. Мы все виноваты; весь мир виноват в том, что произошло. «Все нацисты должны гореть в аду, немцы – звери, а не люди». Да, само собой. Вот только ручаетесь ли вы за себя, что в условиях войны, в условиях вседозволенности, вы останетесь людьми? Чарльз переводит дух, гневно сверкает глазами на виновника разгоревшейся и вышедшей из под контроля ситуации. Тот сидит, будто пришибленный, съежившись под напором Чарльза. – Прошу меня извинить, – неловко мямлит Ксавьер, к которому возвращаются привычные спокойствие и стеснительность. Он садится на место (обуреваемый чувствами, не заметил, как вскочил на ноги) и сконфуженно смотрит на отца. Профессор изумлен не меньше студентов; он и не подозревал, что после того, как Чарльз в тот вечер пришел в его кабинет и с серьезной сосредоточенностью попросил рассказать о Второй Мировой все, что известно отцу, он вынес для себя столько информации, пересмотрел свою точку зрения, и теперь защищает тех, кого так слепо презирал все время. Англичанин ощущает на себе взгляд человека, на которого сам не решается взглянуть, потому что опасается, что сказал что-то неверно, необдуманно, и тем самым обидел Эрика. Но тот смотрит на Чарльза, отвести не смеет взгляд полный благодарности, восхищения и обожания. Леншерр похож на пса, который наконец-то нашел своего хозяина, и готов покорно свернуться клубком у ног, ходить на привязи, жизнь свою отдать, если понадобится. Чарльз несмело улыбается Эрику, хочет подбодрить его, показать, что не о чем тревожиться, что все хорошо. И, кажется, теперь Ксавьер, как никогда, чувствует, что больше ничего не будет, как прежде. После поэтического вечера они неторопливо бредут в сторону дома Чарльза. Эрик сегодня работает в ночную смену, и ему по пути с Ксавьером, поэтому он его провожает. Они не говорят о том, что произошло днем, но Чарльз чувствует, что это повисло между ними, и этого так не оставить, поэтому первый прерывает молчание: – Эрик, я еще раз хотел бы извиниться за сегодняшнее. Я уверен, что Кевин не хотел никого обидеть, просто ляпнул не подумав. Леншерр молчит довольно продолжительное время. Чарльз пытается незаметно разглядеть его выражение лица в свете фонарей, но видит лишь профиль со сжатыми в тонкую полоску губами. Ксавьер готовится вновь заговорить, извиниться еще раз, если потребуется, но Эрик его опережает: – Спасибо тебе за твою смелость, Чарльз. Эта короткая фраза звучит так искренне, и в ней столько благодарности, что Ксавьер заливается краской смущения. – Я ничего не сделал, – лепечет он, – любой бы поступил так же на моем месте… – Нет, Чарльз, – довольно резко прерывает его Леншерр, – не любой, и ты это знаешь. Поэтому и благодарю тебя. Это очень много для меня значит. Эрик наконец-то перестает неотрывно глядеть перед собой, и поворачивается к генетику. – Ты не замерз? Может, возьмешь мою куртку? Утром было солнечно и довольно тепло, но вечером погода стала более прохладной, и Чарльз слегка ежился в одной рубашке. Эрик же сняв свою куртку и, перекинув ее через плечо, вполне комфортно чувствовал себя в одной водолазке. Чарльз открыл было рот, чтобы отказаться, но Эрик уже расправил куртку и ждал, пока Ксавьер проденет руки в рукава. После обошел его, проворно вжикнул молнией и поправил воротник, задев кончиками пальцев шею Ксавьера. Чарльз стоял ни жив, ни мертв, пока Эрик проделывал все эти нехитрые манипуляции. – Ну вот, так лучше. Спрячь руки в карманы, они у тебя всегда ледяные, может станет хоть немного теплее. Чарльз послушно засунул ладони в карманы, наслаждаясь теплом, оставшимся от чужого тела, и глубоко вдыхая запах, исходящий от ткани. Эрик лишь довольно поглядывал на генетика, но не торопился прервать молчание. Дойдя до подъезда, Чарльз встал напротив Эрика, и, решив немного поднять тому настроение, сказал: – Кстати говоря, я закончил с «Адом»[6]. – Присматриваешься к будущему месту обитания? – вспомнив разговор за ужином, подыграл Леншерр. – Что-то вроде того, – рассмеялся Ксавьер. – Как ты думаешь, на каком бы круге мы с тобой оказались? – Если бы я мог выбирать, то остался бы с тобой на втором[7]. – Тихо и серьезно произнес Эрик. Чарльз замер, боясь, что ослышался, и тут же поспешил перевести тему: – Что насчет стиха на прощание, мистер Леншерр? – протараторил он, – вы сегодня не выступали. – Стих на прощание? – повторил Эрик, не отрывая взгляд от Чарльза, – у меня есть пара четверостиший, но я не уверен, что вам понравится, мистер Ксавьер. – Мне нравятся все стихи, которые ты читаешь, Эрик, прошу. – В глаза голубого цвета Влюбиться не сложно ни капли, От глаз голубого цвета Не сможешь уйти безвозвратно. Такие глаза ты увидишь И будешь ты ими пленен. Такие глаза ты увидишь И сразу поймешь: «Я влюблен». – Что скажешь, Чарльз? – глаза Эрика горели тем же безумным блеском, как в их первый вечер, когда Леншерр впервые околдовал его своими стихами. – Это о-очень красивый стих. Очень красивый, мистер Леншерр. Мне, наверное, пора, да и вы как бы не опоздали на работу. Я пойду, спасибо вам за стих. До свидания. Чарльз просто сбежал от мужчины, который только что, если Ксавьер все правильно понял, признался ему в чувствах. Чарльз понимал, что это подло и трусливо, но ничего не смог сделать с собой в тот момент, потому что это было как удар под дых. Чарльз не ожидал такого, поэтому капитулировал с поля боя. Уже ночью, лежа без сна в своей постели, он прокручивал в голове строки стихотворения снова и снова, понимая, что попался. Ксавьер тоже влюбился. На следующее утро Чарльз высматривал Эрика в толпе студентов, но нигде не видел знакомую фигуру. На большой перемене его перехватила Рейвен. – Чарльз, сегодня не будет никаких стихов, – расстроенно сказала она, – Эрик просил предупредить. Сказал, что ему срочно нужно куда-то пойти. Так что встречаемся послезавтра. Ксавьер рассеянно кивнул, обеспокоенно думая, что должно быть обидел Эрика своим необдуманным поведением. Чарльз не верил, что у Леншерра появились какие-то дела: буквально пару дней назад они говорил о планах на ближайшие дни, и у Эрика не было никаких неотложных дел. Чарльз был твердо намерен увидеться с Леншерром сегодня. Именно поэтому после последней пары он побрел на поиски своего затерявшегося немца. На кафедре Эрика не оказалось, в деканате тоже, но один преподаватель сказал, что Эрик абсолютно точно присутствовал сегодня на лекциях. Значит, оставалось лишь одно место, где мог находиться Леншерр. Чем ближе подходил будущий генетик к театру, тем быстрее улетучивалась его уверенность. Зачем он туда идет? Чего вообще ждет? На что надеется? Он попытался себя успокоить: Рейвен ведь сказала, что у Эрика появились какие-то неотложные дела, скорее всего его уже нет в университете. Значит, Чарльз просто постоит перед дверьми («Для чего?!» – попытался вразумить Ксавьера его внутренний голос, но Чарльз не был настроен внимать гласу разума) и, с чувством выполненного долга, пойдет домой. Взяв себя в руки и подбодрив самого себя уверенным кивком головы, он взялся за ручку и, к своему удивлению, ужасу и, о Боже, затаенной радости – дверь поддалась. Чарльз зашел, плотно закрыл за собой дверь, стараясь двигаться, как можно тише, и, когда глаза привыкли к полумраку (горела лишь пара ламп над сценой), двинулся к подмосткам. Пол слегка скрипел под шагами профессорского сына, но на фоне оглушающей тишины эти звуки казались резкими и громкими. Чарльз дошел до сцены, оглянулся по сторонам, еще раз вслушался в гробовую тишину вокруг и, подтянувшись, забрался на сцену. Было очень душно. Воздух, казалось, загустел. Чарльз повернулся лицом в залу. Даже после войны, бомбоубежищ и авиационных налетов, во время которых пропадало электричество, он не боялся темноты, скорее она несла в себе покой и спасение: в темноте можно спрятаться и выжить. Но сейчас, стоя посреди сцены, вглядываясь в задние ряды, едва видимые в полумраке, Чарльзу становится тревожно. Он не может понять, откуда взялось это чувство смятения и беспокойства. Ксавьер пытается успокоиться: дышит глубже и убеждает себя, что бояться нечего. Ну, в самом деле, что может случиться, какая опасность может его поджидать? По загривку бегут мурашки, а волосы на затылке встают дыбом, потому что в этот момент Чарльз чувствует (интуицией, шестым чувством, внезапно открывшимся на затылке третьим глазом, да хоть самой задницей) – за его спиной кто-то стоит. Ксавьер совершенно отчетливо ощущает на себе пристальный тяжелый взгляд, и в страхе зажмуривается. Он сглатывает вязкую слюну, которая наждачкой проходится по пересохшему горлу, и медленно оборачивается. Чарльз не знает, что он чувствует – невероятное облегчение или животный ужас, когда видит, что в тени занавеса стоит Леншерр. Удивительно неподвижный, будто бы застывший, но все же Эрик. Эрик, который держит руки за спиной и немигающе смотрит на Чарльза. – М-мистер Леншерр, это вы… – Чарльз нервно улыбается и тоже не сводит глаз с немца, – а я тут заглянул, думал, что, может, сегодня будет вечер поэзии. Чарльз слышит свой тонкий испуганный голос со стороны, и понимает, что вообще ничего больше не понимает. – Вам так понравилось вчерашнее зрелище, что вы проигнорировали предупреждение Рейвен о том, что мы собираемся послезавтра, и… И что, Чарльз? Решили прийти и порепетировать, проникнуться атмосферой искусства? Эрик медленно сокращает расстояние между ними, и с каждым его шагом сердце Чарльза стучит все быстрее и заполошнее. От Леншерра за версту несет скрытой угрозой и какой-то звериной, нечеловеческой силой. И это завораживает его – Ксавьера, чертового психа. Эрик наступает на Чарльза, а тот пятиться к краю сцены, чувствуя себя глупым слабым зверьком, который сам забрел в капкан, и теперь ему некуда бежать, и не спастись никак. Вдруг Чарльз чувствует, что опоры под ногами нет, кажется успевает издать удивленный вскрик, но его тут же хватают чужие руки, рывком дергают обратно и уверенно удерживают от падения. Чарльз вертит головой и понимает, что чуть было не навернулся со сцены, торопясь скрыться от того, кто сейчас стоит так близко, и что Ксавьер практически упирается носом во впадинку между ключицами Эрика. Чарльз нервно облизывает губы, поднимает широко распахнутые блестящие глаза и его сердце, пропустив удар, начинает вновь неистово биться о ребра. Леншерр смотрит на красные губы Чарльза, пожирает глазами, в которых полыхает тот же голодный безумный блеск, который Ксавьер видел вчера, а англичанин по своей глупости снова проходится языком по губам, делая их влажными и еще более яркими. Наверное, в этот момент у Эрика слетают шестеренки: он берет Чарльза за подбородок, заставляя приподнять голову, и едва ощутимо проводит большим пальцем по щеке. У Чарльза все замирает внутри от этой нехитрой ласки, он неосознанно льнет к чужой руке, чтобы продлить прикосновение, но Эрик держит крепко, не позволяя своевольничать. Леншерр наклоняется ближе, и Чарльз чувствует теплое дыхание на своем лице, смотрит умоляюще невыносимыми глазищами в ответ. – Мистер Леншерр… Эрик, пожалуйста. И Чарльз не знает, о чем он просит Эрика: чтобы тот отпустил его, дал уйти, сбежать отсюда, не оглядываясь, или чтобы уже наконец-то сократил это смехотворное расстояние между ними, и поцеловал Чарльза. Эрик усмехается прямо в губы глупого мальчишки, и шепчет своим глубоким хрипловатым голосом: – Чарльз, Чарльз, Чарльз… И от этого гортанного, раскатистого «р», у Ксавьера коленки подгибаются, и дышать совершенно невозможно. – Беги отсюда, Чарльз. Беги, пока я тебя отпускаю. Потому что в следующий раз я не остановлюсь. Эрик напоследок мягко проводит губами по скуле, и выпускает Ксавьера из своей хватки. Чарльз пару секунд стоит на месте, одурманенный Эриком. До него медленно доходит осознание происходящего, и он с коротким судорожным выдохом бросается прочь, не оглядываясь, как ему и говорил Леншерр. Следующие два дня Чарльз ходит сомнамбулой, он по-прежнему не понимает, почему его с такой силой тянет к Эрику, как вообще все это произошло, и что теперь делать. Мать, заметив, что сын притих и не находит себе места, начинает было переживать, но Чарльз вовремя убеждает ее, что просто переутомился на учебе, и волноваться совершенно не о чем. Ей-то может и не о чем, а вот сам Ксавьер думать не может ни о чем и ни о ком, кроме совершенно определенного немца. Он ведь практически не знает Эрика. Не знает о нем ничего, кроме того, что тот безумно любит литературу и интересуется историей. Почему-то Чарльза начисто не беспокоит тот факт, что такой нездоровый интерес вызывает в нем не дочь их соседей, например. «Очень хорошая девочка. Вежливая и воспитанная. Фрау Мильх говорила, что ее дочка с отличием закончила школу». – Поведала Чарльзу мама как бы между прочим. Или даже не милая белокурая, хоть и не без странностей, Рейвен. Нет, Чарльза влечет высокий, опасный, загадочный немец, с полным суповым набором скелетов в шкафу. Ксавьер не знает, что думает о нем Эрик: просто играет ли он с Чарльзом или ставит какие-то свои опыты на наивном пареньке. Студент все глубже увязает в своих мыслях, сомнениях и страхах. Поэтому, когда приходит время встречи поэтического кружка, он и не думает опаздывать, а одним из первых оказывается у дверей той злосчастной аудитории. Генетик снова занимает место на последнем ряду, стараясь быть как можно незаметнее. Ребята относятся к этому с пониманием, поскольку, как позже объяснит ему Рейвен, в их кругу сложилось впечатление, что Чарльз довольно стеснительный и застенчивый. Ксавьера это нисколько не расстраивает, а скорее даже радует, потому что так он может смотреть на Эрика, как ему самому кажется, абсолютно незаметно. Леншерр, увидев среди собравшихся Чарльза, задерживает на нем взгляд, в котором пляшут черти, и едва заметно улыбается. Все, что остается делать Ксавьеру – это томиться в обветшалой аудитории, прожигать взглядом затылок Эрика и терпеливо ждать конца поэтического вечера. Он не знает, что произойдет потом, как себя вести, и что вообще делать. Чарльзу до нервного мандража хочется остаться с Эриком наедине, он уже даже и не пытается найти объяснение своему поведению, а только тянется к Леншерру с безумной силой. В конце вечера около Ксавьера останавливается Рейвен, и пытается выяснить понравились ли ему представленные сегодня произведения, Чарльз бормочет что-то невразумительное и на предложение девушки пойти домой вместе, ссылается на то, что ему еще нужно заглянуть на кафедру к отцу или нечто в этом духе. Рейвен отвечает усмешкой, едва заметно оглядывается куда-то через плечо, где двигает ряды стульев Эрик, и уходит. Дверь за ней закрывается, погружая театр в тишину. Чарльз оборачивается к сцене и видит, что Эрик стоит в проходе и с выжиданием смотрит на него. И вот он, глубоко вдохнув, как перед прыжком в воду, идет навстречу Леншерру, как в тот раз, когда они впервые встретились здесь. Тот тоже не стоит на месте, поэтому они опять встречаются на середине. Чарльза немного потряхивает, он не знает, куда девать руки, и куда смотреть, и что сказать, поэтому Леншерру, который выглядит совершенно спокойным, приходится начать. – Я рад, что ты пришел, Чарльз. И даже не опоздал. Ксавьер набирается храбрости, и смотрит на Эрика. Наверное, было бы неправильно сразу попросить Эрика, чтобы он поцеловал его уже, в конце-то концов. Поэтому Чарльз принимает правила игры и продолжает некое подобие светской беседы. – Я был очень впечатлен сегодняшними стихами, – безбожно врет Ксавьер, потому что он не слышал никаких стихов, несмотря на то, что один за другим двенадцать студентов выходили на сцену. Все мысли Чарльза были заняты одним единственным человеком. И судя по хитрой улыбке последнего, ему это было прекрасно известно. – Само собой, – Эрик пристально смотрит на генетика, слегка склоняясь над ним, нависая, снова пленяя Ксавьера. – И кто же произвел на вас наибольшее впечатление, если не секрет? – Этот человек сегодня не выступал, поэтому, к сожалению, я не смог насладиться им в полной мере. Чарльз сам не понимает, откуда в нем берется столько смелости, но он произносит эти слова с вызовом, глядя Эрику в глаза, давая понять, что пришел не просто так, что он весь вечер ждет ответного хода от Леншерра. – Хм, – Эрик делает вид, что задумался, – возможно, вам все же удастся услышать пару стихов сегодня, если, конечно… – О, Господи, Леншерр! Да заткнись ты уже и поцелуй меня! Чарльз не намерен больше терпеть эти акульи игрища. Надо нырять в омут с головой, пока не передумал и не стушевался, решает он, и первым тянется к Эрику. Тот наконец-то затыкается, обхватывает Чарльза за затылок и – не может этого быть – накрывает губы Ксавьера своими. Поцелуй получается трепетным и неторопливым. Эрик никуда не спешит, целует Чарльза тягуче, ведет его за собой, направляет, а Чарльз цепляется за рубашку Эрика, закрывает глаза и теряется в ощущениях. Для Чарльза в тот момент существует лишь сильная рука Леншерра, ласково сжимающая волосы на затылке, и его теплые, слегка обветренные, едва пахнущие табаком губы. Ксавьер не хочет и не может оторваться от Эрика, поэтому, когда тот прекращает поцелуй, Чарльз вновь слепо тянется к нему. – Так что там со стихами? – спрашивает Эрик между короткими и нежными поцелуями. – Прочитать тебе парочку стихов, м? – Конечно, конечно прочитай, Эрик. Чарльз обвивает шею Леншерра руками, льнет к нему всем своим существом, а Эрик расплывается в своей хищной, безумной улыбке, вот только Ксавьера теперь не пугает этот оскал, и бежать от него, куда подальше, он больше не собирается.