Слишком долго мы были затеряны в безднах

As a rapturous voice escapes, I will tremble a prayer And I'll beg for forgiveness. Your sins into me. (c)

Матрас прогибается под тяжестью второго тела, и спину Чарльза обжигает жаром, исходящим от Эрика. Леншерр медленно скользит горячими, чуть шершавыми ладонями по рукам Ксавьера. Ведет обратно, с нажимом проводит по бокам, а Чарльз, заливаясь румянцем и судорожно дыша сквозь зубы, утыкается лицом в подушку. Эрик трется об него всем телом; жарко, прерывисто дышит в ухо, проходится языком по шее, оставляя влажный след, слегка прикусывает нежную кожу. – Эрик, – выдыхает Чарльз, облизывая пересыхающие от возбуждения губы. Эрик хрипло посмеивается, а после дразняще шепчет: – Поджарить тебе яйца, Чарльз? Плавящимся от перевозбуждения мозгом Ксавьер не сразу осознает, что только что услышал. – Ч-что? – Яйца. Ты будешь яйца, Чарльз? Ксавьер начинает понимать, что что-то явно не так. Сквозь сон он слышит стук в дверь, и голос матери, которая вновь спрашивает: – Так что с яичницей, милый? Тебе приготовить завтрак? Вставай, Чарльз, проспишь учебу! Ксавьер окончательно просыпается и торопливо отвечает: – Да, мам, встаю! Уже встал, – тихо добавляет он, когда шаги матери удаляются по направлению к кухне. С тяжелым стоном переворачивается на спину, понимая, что все это время терся вставшим членом о постель, а подсознание услужливо подсунуло соответствующий сон. Чарльз сползает с кровати, голова будто чугунная, несмотря на то, что он лег прошлым вечером пораньше. Встает под прохладный душ; вода смывает липкий пот, которым покрылись грудь и лоб студента. Чарльзу надо бы поторопиться, чтобы успеть собрать сумку и не опоздать на первую лекцию, но в голове возникают картинки их поцелуя с Эриком. Губы начинает покалывать, и Чарльз чувствует новую волну возбуждения, которая прокатывается по телу. Судорожно выдыхает, обхватывая стоящий член, обводит головку большим пальцем. Чарльзу хочется, чтобы Эрик был сейчас здесь: прижимался грудью к спине, как во сне, прихватывал острыми зубами мочку уха, чтобы это ладонь Эрика сжимала его член. Ксавьер упирается свободной рукой в мокрый кафель, смыкает зубы на плече, чтобы не застонать, и продолжает фантазировать, как бы он толкался в ладонь Эрика, чувствуя бедрами возбуждение самого Леншерра, как бы тот ласкал Чарльза, шепча, что и как он бы сделал с Ксавьером. Чарльз кончает с задушенным всхлипом, смотрит, как вода смывает следы семени, и боится представить, как будет смотреть Эрику в глаза. Они пересекаются с Леншерром во время большой перемены. Толкутся среди студентов, которые торопятся высыпать во двор, чтобы хоть немного подышать свежим, весенним воздухом, и отдохнуть от жарких, душных аудиторий. – Как ты? – спрашивает он, отодвигая Чарльза за свое плечо, и прокладывая путь к лестнице. Ксавьер вспоминает о том, что произошло утром, и чувствует, что краснеет. В этот момент, Эрик, пробившись сквозь толкучку, тянет Чарльза за руку, и они оказываются в коридоре, который ведет в крыло кафедры биологии. – У меня последняя пара, – поясняет Леншерр, – провожу тебя, а после пойду в театр. Приходи, как закончится лекция. Отпускает руку Ксавьера, напоследок проведя кончиками пальцев по запястью. От этого мимолетного, чуть ощутимого прикосновения, Чарльз вспыхивает с новой силой. На губах Леншерра появляется плутовская улыбка, и он едва слышно шепчет, чтобы только Чарльз услышал: – Хочу тебя поцеловать, Чарльз, – и от того, как Эрик произносит его имя, Ксавьеру хочется довольно зажмуриться и нырнуть в объятья Леншерра, но кругом люди, поэтому с нежностями приходится повременить. – Кстати, сегодня мне приснился довольно интересный сон, – переводит он тему, довольный реакцией генетика, а Чарльз готов проклинать всех и вся, потому что в голове тут же начинают крутиться, словно кадры из кинофильма, моменты его сновидения, – хочешь, расскажу? И судя по взгляду с хитрецой и лукавой улыбке немца, Чарльза ждет весьма занимательный рассказ. – Я уверен, что ты замечательный рассказчик, Эрик, – он пытается скрыть смущение, – но зачем мне твой сон? – Как зачем? – в свою очередь Эрик старается скрыть довольный оскал, – хотя знаешь, Чарльз, я не только хороший рассказчик. Своим ртом я могу делать много других, не менее восхитительных вещей. И заливисто смеется, глядя на пунцового от смущения студента. Чарльз вскидывает изумленный взгляд на Эрика, потому что впервые тот смеется так открыто и заразительно. Обычно Леншерр смеется редко, и будто бы про себя. Поэтому Чарльз забывает, что вроде как должен обидеться, что смеются над ним, и сам расплывается в лучистой улыбке. Чарльз не перестает поражаться тому, насколько ласковым оказывается Эрик. Ксавьер сопоставляет свое первое впечатление о Леншерре, и то, каким он оказывается в действительности. Чарльз замирает с трепетом каждый раз, когда Эрик нежно обхватывает его лицо и мягко целует, ласкает, дарит тепло и заботу, ничего не требуя взамен. Все, что хочет Чарльз – свернуться клубком в сильных руках Леншерра, в кольце которых он чувствует себя так безмятежно и уютно. Ксавьер утыкается ему в шею, тычется холодным носом в бьющуюся жилку, проходится невесомыми поцелуями по подбородку, а после с довольным стоном глубоко вдыхает его запах. Леншерр пахнет дождливой осенью, золотисто-каштановой листвой, прохладным, свежим ветром и солоноватым морским прибоем. В тайне Чарльз мечтает побывать с Эриком на море: стоять у кромки бескрайней и бездонной воды, смотреть на кипучие волны, рокот которых утробно отзывается внутри, и чувствовать себя самым защищенным, потому что пока Эрик держит его в своих руках, Чарльзу не страшна эта седая необъятная пучина. Еще Чарльз хочет знать, как это – засыпать рядом с Эриком, лежать у него под боком, едва ощутимо поглаживая лицо, чтобы не потревожить сон. И как это – просыпаться рядом с ним, когда он взъерошенный, одолеваемый дремотой, теплый, еще пахнущий сном. Чарльз изводит себя этими видениями, грезит о них, вот только Эрик никуда не торопится. Сначала Чарльз переживал, что не может быстро дать Леншерру всего, что дают друг другу люди в отношениях, но Эрик оказался очень степенным и терпеливым, не давил Чарльза, ни на чем не настаивал. И теперь вот Ксавьер сам начал ломать голову над тем, как дать понять ему, что он готов двигаться дальше. Когда он стучит в дверь Леншерра трясущейся от холода рукой, с него потоком льется дождевая вода. Вообще, – доходит до Чарльза с опозданием, – не самым мудрым решением было относить Леншерру забытую у Ксавьера куртку. Чарльз видел, что на горизонте собираются темные грозовые тучи, но решил, что успеет быстро найти дом Эрика, оставить куртку и вернуться до дождя домой. Погода была явно не на его стороне, когда на полпути к цели обрушила на студента потоки холодной воды. В тот момент, когда Эрик открывает дверь, Ксавьер не может с точностью сказать, какие эмоции написаны на лице немца, потому что очки запотели и то, что Чарльз трет их мокрым рукавом пиджака, не особо меняет ситуацию. – Чарльз? – судя по тону, он все же удивлен, потому что явно не ожидал встретить в девятом часу вечера под своей дверью гостя, который похож на промокшего до нитки бездомного щенка. – Проходи скорее. Эрик втягивает Чарльза внутрь и закрывает за ним дверь. – Я хотел занести твою куртку, думал, вдруг она понадобится тебе завтра, – объясняет Ксавьер, протягивая ему вещь, с которой тоже капает вода. И снова усиленно трет стекла очков рукавом. Леншерр лишь усмехается, забирает из рук горе генетика злосчастную куртку, небрежно откидывает ее в сторону, снимает очки с Чарльза, и говорит: – Раздевайтесь, мистер Ксавьер. Чарльз тут же заливается краской смущения, хлопает растерянно глазами и не знает, что сказать, потому что он представлял себе все несколько по-иному. – Раздевайся, а я сейчас наберу ванну. Я никуда тебя не отпущу, посмотри на себя – хоть выжимай. Ты весь продрог, простудишься, заболеешь. Снимай одежду, пока будешь отогреваться в ванной, развешу твои вещи, – Эрик начинает раздевать Ксавьера, но тот краснеет еще сильнее (хотя, казалось бы, сильнее некуда), и начинает сам судорожно раздеваться. Леншерр понимает, что смущает Чарльза, поэтому уходит готовить ванну. Через несколько секунд до генетика доносится голос Эрика, который старается перекричать звук льющейся воды: – Я оставил для тебя полотенце и штаны с футболкой! Ванна слева по коридору, первая дверь! Буду ждать тебя в комнате! Чарльз торопливо стягивает с себя остатки одежды, которую скидывает к мокрой куртке, и, трясясь от холода, торопливо идет на звук льющейся воды. Ванная комната оказывается довольно маленькой: стены покрыты светлым кафелем, слева от двери небольшой, вычищенный умывальник, на нем мыльница, стакан с одинокой щеткой. Над умывальником небольшой шкафчик с зеркалом, которое уже успело запотеть. С обратной стороны двери прибит крючок, на котором весит обещанное полотенце, справа стоит невысокая табуретка, на которой аккуратной стопкой лежит одежда. Чарльз плотно прикрывает за собой дверь, стягивает последнюю деталь гардероба, и с блаженным стоном опускается в горячую воду. Окунается до самого носа, чтобы быстрее согреть озябшее тело. Вода уже едва теплая, когда он все-таки решает, что пора вылезти и показаться на глаза радушному хозяину. Насухо вытирается, надевает чистые вещи, от которых пахнет порошком, и подходит к зеркалу. Чарльз откровенно не доволен тем, что видит в данный момент: глаза и нос слегка покраснели, влажные волосы вьются крупными кольцами. «А чего ты хотел? Выпорхнуть из ванны, как нимфа?» – фыркает про себя Ксавьер, и покидает ванную комнату. Напротив он видит еще одну дверь, которая ведет в кухню, которая тоже обставлена весьма скромно, но вместе с тем там есть все необходимое. Кухня оказывается проходной и дальше Чарльз наконец-то заходит в комнату, которая является единственной в доме Эрика и служит тому и кабинетом, и гостиной, и спальней. Раньше Чарльз никогда не был у Леншерра, поэтому с интересном оглядывается: у окна стоит массивный, потемневший от времени деревянный стол, на котором кипа бумаг, стопки книг и печатная машинка. По обе стороны от стола – шкафы, доверху набитые книгами. С левой стены – комод, который явно из одного гарнитура со столом. Справа – односпальная железная кровать с кованой спинкой. Чарльз переводит взгляд на Эрика, который стоит около кровати. Эрик в темно-синем халате и с влажными волосами после ванны. – Я сделал чай, чтобы ты согрелся, – Леншерр поднимает с прикроватной тумбочки кружку, от которой идет пар, и протягивает ее Ксавьеру. – Чувствуй себя, как дома. – Мне очень неловко, Эрик. Прости, пожалуйста, за эти неудобства, – Чарльз берет кружку и греет ладони о теплые бока. – Перестань, никаких неудобств. Я рад, что ты, наконец-то, посетил мою скромную обитель. Он с легкой улыбкой смотрит на гостя, и не мешает осмотру. Дом немца и правда выглядит довольно скромно, но вместе с тем очень уютно. Везде идеальный порядок, кроме письменного стола. – Тебе идет моя одежда, Чарльз, – нарушает тишину Леншерр. – Только штанины немного длинноваты, – неловко улыбается тот, и слегка разводит руки в стороны, то ли, чтобы выразить свои чувства по этому поводу, то ли, чтобы Эрику лучше было видно, как выглядит в его футболке и пижамных штанах Ксавьер. – Иди ко мне, – Эрик ложится на кровать и слегка хлопает ладонью по покрывалу. Чарльз медлит, после аккуратно ставит опустевшую кружку обратно на тумбочку, и опускается на кровать рядом с ним. – Места, конечно, маловато, – замечает Леншерр, двигаясь ближе к краю. – В самый раз, – не соглашается Чарльз, устраиваясь у Эрика под боком. Сразу же перекидывает через него руку и ногу, утыкается холодным носом в шею. Леншерр целует Ксавьера в макушку, обнимает крепче, прижимает ближе к себе. Они лежат в тишине, только дождь продолжает шуметь за окном. Эрик мягко перебирает вихры Чарльза, изредка прикасаясь губами к виску Ксавьера. Чарльзу кажется, будто они с Эриком уже тысячу раз лежали вот так: вместе, согревая друг друга. Он потягивается, поднимает голову с плеча немца – тот лежит с закрытыми глазами, дышит глубоко и размеренно. Чарльз несколько секунд не отрывает от него взгляд, а после целует в щеку. Леншерр никак не реагирует. Ксавьер приподнимается на локте, а другой рукой касается ключицы, осторожно ведет ниже, отодвигая ворот халата. Чарльз задерживает дыхание, когда кончики пальцев касаются груди: он никогда еще не трогал Эрика так, никогда еще не был так близко к его телу. Чарльз опускает руку еще ниже, только успевает дотронуться до пояса, чтобы развязать его и откинуть полы халата в стороны, как руку перехватывают. Чарльз испуганно вскидывает голову, и натыкается на пристальный взгляд Эрика. Тот совсем не выглядит сонным: смотрит на Чарльза, пытается казаться равнодушным к происходящему, но Ксавьер по глазам видит, что Леншерра ведет. – Что ты делаешь, Чарльз? – И голос тоже выдает его. Вместо ответа генетик торопливо и немного неуклюже седлает бедра Эрика, ложится ему на грудь, и с нетерпеливым стоном приникает к губам. Эрик не перехватывает инициативу, не пытается направлять Чарльза, просто позволяет делать Ксавьеру все, что тому вздумается. И тот не собирается упускать момент: покрывает его лицо быстрыми поцелуями, спускается на шею, скользит губами ниже к груди, отрывается лишь на секунду, чтобы наконец-то развязать пояс и избавиться от мешающей вещи. Чарльз поспешно откидывает полы халата в стороны и замирает: он даже не претендует на роль самого объективного и рассудительного человека, но Эрик – самое прекрасное, что Ксавьер видел в своей жизни. Леншерр по своему понимает паузу, протягивает руку к Чарльзу, касается щеки: – Чарльз, не нужно торопиться. Если ты не готов, то… – Нет, Эрик, пожалуйста! Я очень хочу, чтобы… чтобы ты… – и вмиг теряет всю свою решительность. Чарльз смущен и не знает, как сказать, что безумно хочет Эрика, что много раз представлял и мечтал о том, как они будут вместе. Но все это было лишь в его фантазиях, а открыто признаться Леншерру у Чарльза не хватает духа. Эрик все понимает без слов. Садится на кровати, успокаивающе целует юного студента, пробирается большими горячими ладонями под футболку, оглаживает бока. Постепенно Чарльз расслабляется, обвивает руки вокруг шеи Леншерра, отвечает на поцелуи и трется об Эрика. – Одежда мешает нам, Чарльз, – Эрик стягивает свою же футболку с послушно поднявшего руки Ксавьера. Скидывает болтающийся на локтях халат, и ждет, пока генетик неловко выпутается из штанов. И в этот момент, стоя на коленях между раздвинутых ног Эрика полностью обнаженным, Чарльз сконфуженно и застенчиво пытается прикрыться руками. Отступать уже поздно, но Чарльз чувствует себя просто гадким утенком по сравнению с Эриком. У Леншерра крепкие плечи и руки, гладкая золотистая кожа, красивое сильное тело, и на фоне всего этого Чарльз еще больше стесняется своей бледной кожи, и усыпанных веснушками плеч и груди. Эрик же качает головой, тянет Чарльза на себя, укладывает спиной на кровать, сам опускается сверху: – Ты очень красивый, Чарльз. Самый красивый. Верь мне, – и когда Эрик смотрит так нежно, проникновенно и чувственно, говорит низким от возбуждения голосом, Чарльз готов поверить каждому его слову. Ксавьеру кажется, что один из его снов стал реальностью: Эрик медленно целует его, проникает языком в рот, касается неба, проходится языком по кромке зубов. Выцеловывает веснушки на плечах, переходит на грудь. Ксавьер быстро, поверхностно дышит и тоненько скулит сквозь зубы. Леншерр довольно урчит в ответ, не отрываясь от покрасневших сосков Чарльза: покусывает, проходится языком, оставляя влажную дорожку, на которую слегка дует, от чего кожа тут же покрывается мурашками. Генетик не выдерживает и вскидывает бедра – начинает тереться членом о живот Эрика. Леншерр сразу же отстраняется от него и все, что остается Ксавьеру – разочарованно, обиженно застонать. – Тсс, тихо, Чарльз, – шепчет Эрик хрипло на ухо, цепляя зубами мочку, – мы же не хотим, чтоб фрау Хольц за стеной услышала нас? И закрывает рот Чарльза широкой ладонью. Ксавьеру кажется, что еще немного, и он кончит только от того, как Эрик накрывает его своим телом, едва толкается бедрами навстречу бедрам самого Чарльза и горячей сухой ладонью запечатывает губы генетика, с которых рвутся приглушенные стоны. В этот момент вторая рука Эрика ложится на напряженный член Ксавьера, и того подкидывает на постели. Леншерр крепко обхватывает член длинными пальцами, неторопливо с оттяжкой дрочит, ласкает чувствительную головку, проходится большим пальцем по уздечке. Чарльз теряется в ощущениях и престает контролировать себя – вскидывает бедра, мокро вылизывает ладонь Эрика, которую тот по-прежнему держит на его губах. Чарльз чувствует, как нарастает напряжение внизу живота, скручиваясь в тугую пружину, и кусает руку Эрика, кончая. Леншерр удивленно выдыхает, когда белесые капли оседают на пальцах. – Прости, Эрик, я... – Чарльза потряхивает после оргазма, но он чувствует себя сконфуженно, потому что продержался совсем недолго, и вообще нужно было предупредить, что он уже близко, и... Эрик видит, что Чарльз опять начинает накручивать себя и нервничать, ласково убирает прилипшие ко лбу волосы, целует, прерывая этот ненужный поток извинений. – Все хорошо, Чарльз, – Леншерр сыто улыбается и размазывает сперму по животу Ксавьера. Тот откидывается обратно на подушку, и тут до него доходит – Эрик все еще возбужден. – Эрик, ты же не... – Все в порядке, Чарльз, правда, – Леншерр садится на колени между широко раскинутых ног Ксавьера. Чарльз тянется рукой к члену Эрика, вскидывая вопросительный взгляд на Леншерра: – Можно..? – и не дожидаясь ответа, проходится кончиком пальца по выступающей венке. Завороженно смотрит, как Эрик толкается бедрами в его руку, и покрасневшая от возбуждения головка появляется и исчезает в кулаке. Ксавьер поднимает сверкающий взгляд – рот Леншерра приоткрыт, с губ срывается тяжелое дыхание, а челка опять упала на покрывшийся испариной лоб. Тогда Чарльз делает то, что так давно хотел сделать: зарывается пальцами свободной руки в отросшие волосы Леншерра, откидывает их со лба и притягивает Эрика к себе. Целует, целует, целует и не может оторваться. Леншерр хрипло стонет в губы Чарльза и кончает ему на живот. Чарльз ждет, пока дрожь в теле Эрика стихнет. Они лежат и обмениваются дыханием. Леншерр чмокает генетика в нос, перекатывается на бок и собственнически притягивает разомлевшего Ксавьера к себе. – Надо бы в ванну, – расслабленно мурлычет Чарльз, обнимая Эрика. – А я-то хотел предложить выпить по чашечке чая, – фыркает тот в ответ, поглаживая бедро своего англичанина, и получает в ответ тычок под ребра. Чарльз вытирается полотенцем после вторичного принятия водных процедур, когда Эрик заглядывает в ванну: – Твоя одежда не просохла, да и дождь до сих пор идет, – и после непродолжительной паузы, – останешься? – У тебя одна кровать, и та – односпальная, как мы поместимся? – Ну… ты на мне или я на тебе, как пожелаешь, – губы Леншерр изгибаются в бесстыжей улыбке, – нет, серьезно, уж как-нибудь да уляжемся. Оставайся, – и, видя, что Кавьер почти готов согласиться, добавляет, – я и чай уже заварил! Чарльз смеется. Спустя две недели после их первой проведенной вместе ночи, Чарльз торопливо идет в сторону театра, потому что Эрик ждет его уже почти десять минут, а Леншерр очень не любит, когда опаздывают. Ксавьер залетает в аудиторию и готов с порога объяснить причину опоздания, но с удивлением видит, что Эрика нет на месте. Чарльз недоуменно поправляет очки, сползшие на кончик носа: Эрик, как, пожалуй, и все немцы, невероятно пунктуален. В их паре опаздывать и забывать разные мелочи – прерогатива Чарльза. Ксавьер не успевает толком возмутиться, как двери за его спиной хлопают, и в аудиторию входит запыхавшийся Эрик. – Прости, я опоздал, – они снова идут на встречу друг к другу. Чарльз, приподнимаясь на носках, целует Леншерра в щеку. – Что-то случилось? – Нет, преподаватель задержал после лекции. И через 20 минут собирается старостат. Не знаю, сколько все это продлится, поэтому не жди меня, иди домой, – Эрик достает из кармана ключи и протягивает Чарльзу, – в столе, в правом ящике, я спрятал от тебя шоколад, – и, видя, что у Ксавьера от несправедливости происходящего округляются глаза, поясняет, – это чтобы ты не съел все сразу! Чарльз забирает ключи, и гордо вскинув голову, шествует к двери: – Я съем все один, ничегошеньки тебе не оставлю! – Себя главное оставь, глупый, – усмехается Леншерр, срывает с губ ретивого студента поцелуй и убегает в сторону кафедры. По дороге домой Чарльз заходит в булочную и покупает рогалики, которые Эрик так любит есть по утрам с кофе, и не спеша идет в сторону квартиры Леншерра, довольно щурясь на солнышке. Вообще, за пару недель Ксавьер успел перетащить в квартиру Эрика половину своих вещей, и теперь чувствовал себя там, как дома. Поэтому, закрыв за собой дверь, Чарльз первым делом направляется в комнату – к письменному столу – и открывает верхний левый ящик. Никакого шоколада нет и в помине. Зато есть куча каких-то папок и листов, сшитых вместе. Чарльз начинает поднимать все эти бумаги, надеясь, что сладости где-то под очередным отчетом, но ничего не находит. Перерыв все до последней папки, генетик, уже потеряв надежду найти шоколад, приподнимает ее и видит на самом дне небольшую черную книжку. Он сам не знает, что заставляет его вытянуть книжицу из-под всей этой кипы макулатуры, но достав, понимает – это не книга вовсе. Дневник. Личный дневник с имперским орлом на обложке[1]. Чарльз замирает на секунду. Он знает, что не должен лезть в личные вещи Эрика, но в тот момент это сильнее него. Ксавьер трясущимися руками открывает первую попавшуюся страницу, и, пробежав глазами по строчкам, написанным таким знакомым каллиграфическим почерком, чувствует, как в горле встает комок. «2 ноября 1942 года Новости совсем не утешительные. Фюрер не позволяет Паулюсу прорвать кольцо советских войск и уйти от Сталинграда. Письма от отца приходят все реже, но и в них он не может написать всего. Ясно лишь, что этот город словно заколдованный, перемалывает все новые и новые полки и дивизии, как вражеские, так и наши. Главное, чтобы папа остался жив». Чарльз торопливо переворачивает страницу и читает следующую запись: «9 декабря 1942 года Отца больше нет. Погиб в рукопашном бою с русским солдатом. Нам прислали извещение о смерти и личные вещи: серебряный портсигар, нашу с мамой фотографию, документы. И "мертвую голову"[2]». И дальше: «20 октября 1944 года Гитлер объявил всеобщую мобилизацию населения[3]. Я ухожу в следующий вторник, наконец-то буду приносить пользу своей стране в составе Гитлерюгенд[4]! Мама плачет и боится отпускать меня, думает, что я, как и отец, останусь на этой войне. Но это же все ради нашего народа, ради будущего. Мама проклинает Фюрера, Геббельса, Гиммлера – всех, кто развязал эту бессмысленную (по ее мнению) войну. Увы, но матушка ничего не понимает». Чарльзу страшно, он не хочет больше ничего знать, но и остановиться вот так – на полпути – не может тоже. Поэтому пролистывает еще пару страниц, читает очередную запись и находит ответ на свой главный вопрос. Без сил опускается на стул и закрывает лицо руками: «2 февраля 1945 года Я никогда не думал, что запах паленой человеческой плоти въедается так глубоко. Он внутри меня, и от этой вони никак не избавиться. Я никогда не видел, как умирают солдаты в горящем танке; до сегодняшнего дня не видел. Не могу вспомнить, как заряжал "Фаустпатрон"[5], как целился, как стрелял. Помню лишь, как зарево пожарища, что охватило советский танк в один миг, осветило руины, в которые превратился город. Из танка доносились крики горящих заживо людей, а я стоял и смотрел». Чарльза мутит. Он растоптан. Он не может и не хочет представлять, как Эрик – его любимый, самый заботливый и нежный Эрик – делал все это, видел и пережил. Генетик открывает предпоследнюю страницу: «5 марта 1945 года Почему наши люди убивают себя целыми семьями? Мы так боимся советского народа, который изменил направление удара и теперь рвется к самому сердцу нашей страны? Сумасшедшие русские, белорусы, украинцы... Сколько их еще? И почему они смогли отбросить наши лучшие войска, переломить ход войны после тех потерь, которые понесли в первые годы сражений? Отец был прав, когда писал, что русские не люди, а машины, которые никогда не устают и не боятся огня. Во время вчерашнего боя они падали на доты, когда их косила пулеметная очередь, а еще живые, мимоходом скорбя о павших, продолжали наступать. Мы боимся мести за то, что сделали с их Родиной и семьями за эти 4 года? Но если они пришли мстить и ими движет ненависть, то почему они щадят нас? Я попал в окружение. Отстреливался из очередного разрушенного дома, когда в него ворвались советские солдаты. У меня оставалось несколько патронов, я понимал, что не смогу долго обороняться. И вдруг услышал щелчок затвора за спиной. Обернулся и увидел, что солдат нацелил на меня винтовку. Он посмотрел на меня несколько секунд, что-то крикнул своим. Вошел еще один и сказал по-немецки: "Отдай оружие". В тот момент я подумал, что меня расстреляют. А они забрали ружье с парой оставшихся патронов и отпустили. Сказали, чтобы проваливал оттуда. Почему они это сделали? И может ли слабый, недостойный народ так поступить? Все это время я был неправ? Неужели все это время мы были неправы?»[6] – Правый. Я же сказал правый ящик, Чарльз. Чарльз вздрагивает и медленно оборачивается. Эрик стоит посреди комнаты и, кажется, что он постарел лет на десять: лоб прорезают глубокие морщины, а носогубные складки исказили рот, превратив его в узкую кривоватую линию; будто ножом чиркнули. Ксавьер не знает, что сказать и не знает, что Леншерр собирается говорить или делать. Чарльзу хочется плакать, он смотрит Эрику в глаза и впервые не видит ничего: ни усталости, ни злости, ни вины. Взгляд Леншерра словно присыпан пылью или пеплом: настолько он тусклый и безжизненный. Чарльз чувствует себя отупевшим и абсолютно пустым внутри, и он абсолютно точно не готов к тому, что происходит дальше. – Чарльз, не оставляй меня. Не оставляй меня, пожалуйста. И это первый раз, когда Эрик просит его о чем-то, умоляет. Обычно: "Эрик, поцелуй меня. Эрик, обними. Почитай мне перед сном, Эрик. Сильнее, Эрик, пожалуйста!". Леншерр делает неуверенный шаг в его сторону. Боится напугать? Ксавьер сидит сгорбившись, обессилено опустив руки вдоль тела. Эрик подходит близко-близко и опускается к ногам Чарльза, обхватывает колени руками, словно готов держать его, если он попытается встать и уйти. – Мне так больно, Эрик, – с трудом разлепив губы, сипит Ксавьер. – Чарльз, прости меня. Я сделаю все, что ты захочешь, только не уходи. Я скажу все, что захочешь, только не отказывайся от меня. Пожалуйста, Чарльз. – Скажи мне правду, Эрик. Расскажи мне все. Спустя долгие часы пребывания в прошлом они снова возвращаются в настоящее. Следуя за голосом Эрика, Чарльз из зрителя превращается в участника тех событий, в действующее лицо. Он сидит у Леншерра за спиной, прижавшись щекой к плечу, обхватив немца руками поперек живота. – Я просто не знаю, что мне делать со всеми этими воспоминаниями. Они роятся у меня в голове, всплывают в памяти отрывками. Я хочу избавиться от них, но тогда все, что у меня останется – чувство вины за то, что сделано. – Что сказал тот солдат? Эрик оборачивается. Его блеклый, остекленевший взгляд встречается с воспаленными, покрасневшими глазами Чарльза. Немного помолчав, Леншерр отвечает: – В сорок шестом году я познакомился с одним чехом, он неплохо знал русский, научил меня самым основам. Тот солдат сказал: «Здесь ребенок». Ты можешь это представить? «Здесь ребенок». А ведь мне уже скоро должно было исполниться восемнадцать, да и тот боец не выглядел намного старше меня. У Ксавьера все это не укладывается в голове. Он думает, что не может понять и самой малой части той боли и вины, которыми с ним поделился Эрик. Чарльз думает, что мама Эрика была права, когда боялась, что ее сын не вернется. Он так и остался на той войне: до сих пор скитается по разрушенному городу, который память сохранила удивительно четко и незабвенно. Прячется среди развалин, в подвалах, чтобы скрыться от смерти, обмануть ее. Бродит между тел бывших сослуживцев и врагов. А сам хоть и выжил, хоть война и закончилась, но он остался пленником собственных воспоминаний. – А история и литература? Что ты хочешь там найти? Немец неопределенно пожимает плечами: – Я тогда сказал тебе правду. Я и сам толком не знаю. Предпосылки, объяснения, ответы на то, как мы все это допустили? Почему это произошло. Когда мы перестали быть людьми? И у кого мне теперь молить о прощении, Чарльз? У тех, кого я убил или у их семей? – Ты делал то, что вам приказано было делать, Эрик. Все люди ошибаются, и ты тоже ошибся. Главное, что ты осознаешь свою вину, но не позволяй ей разрушить тебя окончательно. – Люди не учатся. Мы никогда не учимся на уроках прошлого, – Леншерр потерянно качает головой, – ты думаешь, теперь люди не будут убивать, притеснять и ненавидеть друг друга? Не будут создавать новое оружие? Будут, Чарльз. Все новое и новое оружие будет создаваться только для того, чтобы люди убивали людей. Нам не от кого больше защищаться. Мы защищаемся от самих себя, истребляем себе подобных. И я не знаю, как донести это до других, как заставить услышать и понять, что на войне гибнут простые люди, которым нечего делить. И не знаю, захочет ли вообще кто-нибудь услышать. – Напиши об этом, – Ксавьер сам поражается мысли, которая приходит ему в голову. Еще больше он удивлен тем, что Леншерр не сделал этого раньше, – напиши. Если не книгу, то рассказ, статью, очерк. – Как и о чем можно писать после всего нечеловеческого, что человечество совершило за эти годы? – Грустно усмехается немец, – я не могу себе этого представить. Что нового можно создать? – Не нужно создавать что-то новое, Эрик, – убеждает его Ксавьер, заражая Леншерра внезапным порывом, – никто не в состоянии предложить нечто совершенно новое. Все люди работают на основе идей предыдущих поколений! Главное то, какой вклад внесешь ты сам. Это может стать твоим искуплением, разве не так? Леншерр устало трет лицо руками: – Думаешь, у меня получится? – Ты бы рано или поздно сам пришел к этому, – уверенно произносит Чарльз, поднимаясь с постели, – я могу ошибаться, но мне кажется, что ты не раз и не два мысленно писал и переписывал эту историю у себя в голове. И дождавшись утвердительного кивка, продолжает: – Когда ты будешь готов, тогда и появится записанный вариант. – Я боюсь, что воспоминания ускользнут от меня, что я не сумею удержать их, что они не лягут на бумагу так, чтобы все поняли, что я хотел сказать. – Слишком мало времени прошло, Эрик. Ты взял на себя так много, и тебе кажется, что ты пережил и переосмыслил все произошедшее. Отпусти эту историю, заключи с ней перемирие на какое-то время. Может быть, пройдет не один год, но она вернется к тебе, и тогда ты сможешь увидеть совершенно по-иному то, что сейчас ускользает от тебя. – И ты не оставишь меня? После всего, что узнал? – Леншерр ждет ответа, но в то же время боится его услышать. Иногда Чарльз действительно не понимает, как Эрику – с его умом и знаниями – удается задавать Ксавьеру невероятно глупые вопросы. Поэтому он лишь тяжко вздыхает, с секунду молчит, вспоминая что-то, а потом тихо, но уверенно и выразительно произносит: – Я оставил соблазн роковых своеволий, Смиренный, покорный, я твой навсегда. На губах Эрика появляется неуверенная улыбка, он кажется немного обескураженным, но наконец-то приходит в себя после долгой, изматывающей прогулки по воспоминаниям прошлого. Он снова становится тем Эриком, которого так слепо и всепрощающе любит Чарльз. – Так что там с шоколадом? – Ксавьер подходит к столу, открывает правый верхний ящик, и видит лежащую поверх бумаг шоколадку, – правый, значит. Мне стоит внимательнее слушать тебя, мистер Леншерр. Тот тем временем подходит к невнимательному генетику, обхватывает его крепко-крепко руками, утыкается в затылок. Чарльз откидывает голову ему на плечо, касается губами подбородка и успокаивающе запускает пальцы в волосы. – Пойду, поставлю чайник, – говорит Леншерр, но не двигается с места и не выпускает Чарльза из кольца своих рук.