Ты- мой наркотик.

— Опять ты, — Леви, нахмурив брови, пристально взирал на Ирвина. Он пытался как можно больше спрятать свой интерес к гостю, которого он ожидал на протяжении целого часа. Командир смущенно вошел в уже полутемный кабинет. Ничтожный свет от лампы почти не освещал просторную комнату штаба. Стол был, как всегда, прибран давно ждавшим Смита капралом. Сам он не отрывал от Ирвина свой взор, трепетно ожидая вновь его вопроса, вопроса так хорошо известному Риваю. В комнате стояла тишина. Она давила на товарищей, но вскоре серьезный голос Ирвина разорвал, как тонкую пленку, тишь: — Леви, мне нужна твоя помощь. Разрешишь? — Опять ты за свое, — скверно прошипел капрал, обманывая сам себя, ведь он так ждал этого момента. Он скрестил руки на груди и тихо прошептал. — Ну, давай.

***

Ирвин проснулся, как всегда, с первыми лучами восходящего солнца. Он монотонно раскрыл веки, и первое, на что обратил свой взор, это на сопящего на его плече Ривая. Он был еще прекрасней во сне. Вечно недовольное лицо расслаблено. Тонкие черные брови не были нахмурены, что ему очень шло. Легкие лучи озаряли его тонкие черты. Темные после бурной ночи волосы встрепаны, на удивление, не убраны. Его нагое, мускулистое тело хотелось опять покорить, но, увы, уже лишь только вечером. Лежать было дискомфортно — вся простыня была липкой, мерзкой на ощупь. Зря, конечно, вчера Ирвин не сдержался, Леви ему этого с рук не спустит. Но командира это не беспокоило. Он снова и снова всматривался в черты своего любовника, знакомые ему уже давно, но с каждым разом находил что-то новое. Каждый вечер этот хрупкий, на первый взгляд, мужчина принимал на себя все срывы Ирвина, прилежно выжидая, иногда сквернословя. Все чаще и чаще начальство выводило из себя Смита, отчего тот, в свою очередь, отрывался на капрале. Каждую ночь, каждую ее секунду, Ирвин ощущал себя единым с Риваем, одним целым. Они всегда понимали друг друга с полуслова, знали все привычки. Каждую ночь узнавали о себе иные поступки, а потом делились за чашкой черного чая, любимого чая капрала, хотя сам Смит не выносил его горький привкус. И вот опять командир узнал о Леви новую особенность. Во время оргазма капрал громко вскрикивал имя Смита и, задыхаясь, с любовью смотря на него, тихо добавлял: «Черт бы тебя побрал». Эта ночь была так же незабываема и прекрасна, как и всегда. Ирвин расслабился после трудного рабочего дня, а Леви получил массу ощущений. Их совместные ночи являлись не просто штатской любовью, а настоящей привязанностью, зависимостью друг от друга.

***

Вновь эти солдаты-неучи, как же капралу все это наскучило. Солнце уже высоко стояло над горизонтом, ярко освещая целый штаб. Окно в кабинет Леви было словно фреска: пропускало солнечные лучи, искажая их истинную форму и играя на рабочем столе. Войдя в свою комнату, Ривай резко зажмурился. Солнце неистово било в глаза, отчего даже ему было неуютно. Держа в руках стопку документов и кружку горячего чая, капрал быстро одернул темную штору, чтобы как-то отбиться от этих лучей. Расслабившись, хоть и на время, Леви откинулся на спинку стула и начал разбирать стопку бумаг. Странно, но все свое время он размышлял об Ирвине Смите. Об этом бестолковом выскочке, как пытался внушить себе сам Леви. Но все же чувства не могли обмануть. Ему все чаще хотелось просыпаться на широких плечах Ирвина и знать, что он под хорошей защитой, чувствовать его, такого разгоряченного, в своем ничтожном теле, ощущать каждой своей частичкой его пребывание рядом. Даже в самые отчаянные моменты в голове у Леви воссоздавался образ капитана: его широкие брови, прямой нос, замытые временем глаза, тонкие нежные губы, каждый раз целующие его в шею, настолько ласково, аккуратно, что само собой заводит. Об этом можно размышлять часами, об их привязанности друг к другу, об их взаимной любви, появившейся с пустого места. Неожиданно под отчетом о завозке газа поставщиками, Леви обнаружил трепетно сложенную записку. Нахмурив брови и удивившись такой своей оплошности, он медленно раскрыл ее. Аккуратно выписанные чернилами буквы говорили сами за себя. Писал Ирвин. По телу прошлась легкая дрожь. Сердце ускорило темп, сковав разум Ривая. Когда он пробежал взглядом по строчкам, уголки губ капрала невольно приподнялись. В душе бушевал пожар, настоящий пожар нетерпеливости. Он с предвкушением ждал предстоящей ночи со своим Смитом, только своим. В письме было сказано: "Дорогой Ривай, не сочтите за грубость, но я жажду встретиться с вами этой ночью. Сегодня мое заседание, как ни странно, прошло успешно". Это была настоящая зависимость, зависимость друг от друга. Одна ночь переросла во множество, одна попытка — в целые года. "Ты — мой наркотик", — говорил Ирвин. "А ты — мой", — отвечал Ривай.