Fine days I went by

      Подвыпивший Стив — зрелище крайне редкое и, к совершенно невыносимому стыду Баки, чертовски привлекательное.       Теперь, зачарованно глядя в шало блестящие глаза Роджерса, Баки успевает уже в сотый раз пожалеть о том, что сегодня в таинственных недрах кухонных шкафов он обнаружил бутылку вина. Того самого вина, которое они со Стивом купили ещё на новоселье, и о котором потом, замотавшись с перетаскиванием вещей и уборкой, благополучно забыли. Приятная, конечно, находка, и ничего больше тут не скажешь, но боже, какой же он идиот, если предложил Стиву выпить немного.        Вся беда в том, что «немного» — достаточно для того, чтобы Стив после паршивого дня повеселел. И ладно бы этим всё закончилось, но... второй час подряд Джеймс старательно просит прощения у всех богов, толком не зная, куда смотреть, чтобы не прикипать намертво взглядом к лицу Роджерса.        У Стива на щеках горит яркий румянец, и губы у него, искусанные, будто вишнёвым соком вымазанные, блестят влажно. Это, кажется, самая изощрённая из всех пыток, что только можно выдумать для Баки Барнса. И, пожалуйста, ни слова о том, как Стив, смеясь, запрокидывает голову назад, и как отчаянно в этот момент Джеймсу хочется коснуться его шеи. Кончиками пальцев. Губами. Своим дыханием. Языком. Собирая нить пульса. И ниже, к яремной ямке, к остро выпирающим ключицам.        — Разве ты не помнишь этого, Бак? — спрашивает Стив и забирается с ногами на диван, упираясь коленом в бедро Джеймса. — Натворили мы дел.       И опять смеётся счастливо, будто и нет ничего в целом мире лучше, чем очередная история об их с Джеймсом похождениях, закончившаяся проливным дождём и травяным чаем. А Баки всё никак не может понять, о чём он, и почему так мучительно к Стиву тянет. Всегда тянуло. Он с трудом воссоздаёт подобие весёлой улыбки и кивает, погибая от всех этих мыслей.       Стив наверняка сейчас горячий, и у Баки сердце воском плавится, когда он, несомненно, ошибаясь, позволяет себе думать об этом. Горячий, неловко путающийся в своих чувствах, сердито пыхтящий, если забрать его в плен своих рук и не выпускать после первого же «Бак!». Благо, Роджерс слишком увлечён своим рассказом, чтобы заметить то, как Джеймс далёк от разговора.       Баки жарко, ужасно жарко, и тот факт, что так жарко не бывает ни с одной из его девушек, нисколько не утешает. Впрочем, если хорошенько покопаться в памяти, то близко к подобному однажды было с одной прехорошенькой брюнеткой, но, чёрт, что же она, сумасшедшая, тогда творила, в то время как Стиву нужно всего-навсего опустить узкую ладонь на плечо Джеймсу. В этом жесте нет ничего (если бы), и всё же Баки сглатывает судорожно, напоминая себе, что он ведь не может эту ладонь перехватить и прижать к своим губам. И всё, что остаётся, — твердить себе об этом безустанно, заучивая наизусть, как молитву.        И стоит Баки поверить в то, что пусть хуже и некуда, но он со всем справится, судьба решает иначе. Она насылает на Стива сонную одурь, самые коварные свои чары, и буквально через пару минут его голос становится тише, речь — нежнее, как если бы они с Барнсом были любовниками в приглушённом медном свете ночника.        — А помнишь, когда?.. — Стив зевает, не договорив, и хмурится, пытаясь поймать безнадёжно ускользающий от него обрывок фразы, — когда… — он улыбается устало и шумно выдыхает, склоняется вперёд, к плечу Джеймса, чуть ли не засыпает на ходу.        — Помню, — шепчет Баки, раскрывая объятия для Роджерса. — Всё помню.        И как полюбил тебя — тоже.       У него — у них, конечно же, у них — в запасе лишь одна ночь, а завтра всё будет по-прежнему. Рядом, но не вместе. И это правильно.        — Стиви, — Баки гладит Роджерса по волосам, прижимает к себе тесно, зная, что этого не хватит, ни за что не хватит, чтобы потом его безболезненно отпустить с рассветом. — Стиви, ты, кажется, станешь моей смертью.