Не смотри

Они сидят на деревянной веранде – её остатках – прямо посреди леса. Сейчас уже не узнаешь, откуда она тут взялась, да и по обломкам не сразу можно сказать, чем это вообще было. Стоящая под открытым небом, без каких-либо построек рядом, она была слишком заманчивой для мальчишек. Хотя и знали о ней всего двое, да и те уже почти выросли. Питер через месяц собирался уйти из стаи, у Стайлза через неделю было посвящение с ритуалом полного принятия сил. Питер крутит в руках какие-то амулеты, пока Стайлз ковыряет мох на ближайших досках. — Оборотни не могут чувствовать магию. Солнце слепит Стайлзу глаза – от крыши давно ничего не осталось – и он щурится, прикрывает глаза рукой, чтобы посмотреть на собеседника. Питер не щурится и радужка у него выцветает до почти прозрачной от света. Если бы не убийственное ехидство во взгляде, Стайлз забыл бы, что на волка нельзя смотреть слишком долго. Он всегда задерживался на нем вниманием, восприятием, ощущением. Словно присмотрись получше, и сползет наложенная маска, вылезет зверь. Прикоснись – и спадет морок. Так было ещё до того, как он стал друидом и даже до того, как узнал, кто такие Хейлы. Дерек учился со Стайлзом в одном классе, но таскался Стайлз обязательно с Питером. — И откуда бы тебе это знать наверняка? — тянет Питер и снова приглядывается к амулетам, нюхает деревянные бусины из можжевельника, отворачивается от Стайлза, чтобы не перебивать его запахом, а потом наоборот берет за руку и ведет носом у запястья. — Я пробовал на Дереке. И со Скоттом. Стайлз смотрит чуть вбок, отводит глаза на колышащуюся от преследующей друида живности траву, только не на Питера. Долго на него смотреть нельзя. Тот и не дает забыться – режет язвительностью, скептицизмом, ворохом чего-то лицемерного, но точного, отчего они каждый раз то на ножах, то на адреналине. То ли дружбой это назвать, то ли мазохизмом. — Скотте, — вскидывает брови Питер, не отпуская руки. — Вот уж образцы чуткости. За пальцами приходится следить, чтобы не дрожали, когда оборотень возит по раскрытой ладони носом, губами, приходится вырвать, когда всё же сжимаются вместе с толпой мурашек по телу. — Щекотно, — с коротким обвинением бросает Стайлз Он привыкает – давно привык — и к колкостям, и к лицемерию, Питер весь из них, плетет из жесткости извращенную заботу, находит в лживых речах какую-то неоспоримую правду. Стайлз принимает Питера целиком, в обмен на такой же дар со стороны. Он привыкает — не сразу, мучительно — постоянно защищаться, смотреть с вызовом, потому что делать вид, что ничего не происходит, как Питер, у него не выходит. Питер никогда не слышит аритмий, не обращает внимания на оговорки, не замечает запаха — с ревностью, с влечением, безысходной ненавистью. Никого не интересует, почему Питер, будучи старшекурсником, предпочитает ровесникам Стайлза. Кроме последнего. — У неё твой запах. — У магии не может быть запаха, — упрямо оспаривает друид. — Это что, по-твоему, так просто? Пробежался с бубном, побрызгал Шанелью и всё? — Ну я бы не сказал, что ты пахнешь Шанелью, — ласково вставляет Питер, но поток речи на тему сложности энергетических сил даже не пытается прервать. Стайлз любил говорить о магии, Питер любил слушать. Вообще-то, Стайлз в принципе любил говорить, но это была другая проблема. — Оборотни могут чувствовать магию. Не так, как люди или вы, но могут, если научиться. А твой Скотт даже не пытается разобраться с полученным даром, — Хейл против воли морщится, а Стайлз тут же вскидывается из-за друга. — У Дерека тоже не вышло, а он у вас вроде не ущербный. Питер вздыхает, закатывая глаза, и снова берет защитный браслет, сжимая его в кулаке и прикрывая веки. — Она теплая, с рыжеватым отблеском. Похожа на нить, остающуюся после тебя. — Это всё ещё похоже на запах, — бормочет под нос Стайлз и смотрит. Питер сейчас сам похож на шамана, Стайлзу кажется, если присмотреться… — Она погаснет, если тебя не станет, но становится ярче, когда ты спишь, похожа на горячий дым, когда злишься. У неё есть свой запах, он очень… привлекательный, когда ты счастлив. Оборотень открывает глаза – те ожидаемо светятся голубым, у Стайлза ноет под ложечкой от волны силы, когда Питер обращается. — На неё и сбегается всё зверье, — он кивает на шорох в кустах, а Стайлз поспешно ставит блоки и закрывает неосознанно приоткрытый рот. — И как она пахнет? — недоверчиво спрашивает он. — Никак, — ухмыляется Питер. — Это же энергия, она просто чувствуется. Стайлз фыркает, чувствуя себя надутым. Веранда скрипит, когда он на неё опирается спиной, а Питер качает головой, наблюдая, как даже этот треклятый мох начинает цвести. Друиду ещё учиться и учиться контролировать свою силу. Это, конечно, не то, что раньше, когда Стайлз бил стекла от злости на придурков-одноклассников и насылал на школу одержимых ворон в периоды плохого настроения, но ещё есть с чем работать. О, Питер помнит то время, когда у Стайлза начала пробуждаться сила, если бы не Клаудия, мальчишка бы с ней не справился и стал дараком. Даже Дерек его тогда испугался, а Питер, наоборот, впервые понял, что это _его_. — Тогда это не запах, о чем я и говорил. — Стайлз, я ведь предлагал тебе укус. Если Стайлз любит говорить о магии, разбираться вместе в её тонкостях, делиться мыслями и впечатлениями от всего нового и открытого, то Питер свои ощущения практически всегда держит при себе. Как можно объяснить способность чувствовать всё совершенно иначе? Это не глубже, это на грани эмпатии всего окружающего. Полно, подкожно – не просто эмоции, можно добраться до чувств и мыслей, тяжело, но если бы Стайлз знал, как много можно просто _почувствовать_, если отпустить сущность на волю. И это всё ничто по сравнению с тем, что дарит луна. Поэтому и сказал когда-то: «Хочешь понять — прими укус». — Сначала альфой стань, — отмахивается Стайлз. Они оба знают, что менять дар на личного волка Стайлз не будет, да и сам Питер бы не позволил. В предложении стать альфой шутки было меньше, и Питер каждый раз замирал на нем, смотрел опаснее, хищнее. В семье следующей альфой должна была стать, кажется, Лора и Питеру было всё равно. Он хотел собственную стаю – меньше, сильнее. Идеальнее. Талия говорила, что из Стайлза выйдет хороший друид, Дерек тянул его к дому, Лора привязывала к стае. Питер тоже считал, что из Стайлза выйдет невероятный Советник, и тут ему тоже было всё равно на желания семьи. Его он заберет с собой. — Ладно, давай так! Стайлз резко садится, он похож на какого-то нелепого лесного духа – во взъерошенных волосах мелкие листочки, щека уже чем-то измазана. Если уметь смотреть — глаза у Стайлза горят сильнее, чем у любого оборотня. Питер разворачивает руку ладонью вверх, повинуясь действиям друида, а тот держит свою ладонь на весу сверху, едва шевеля пальцами. Питер ждет и видит, как мутнеют глаза Стайлза, радужку раздвигает зрачок, и если смотреть пробирает потусторонним и диким — он смотрит. Слышит, как затихает лес, чувствует, как ложится на живот собственный волк. Но это всё, что ему удается. — Чувствуешь? — Нет, — признается Питер и досадливо поджимает губы, дергая руку на себя. — Стой, подожди, — он стискивает пальцы крепче, наверное, больно, но Питер молчит, а Стайлз вдруг, противореча всем своим правилам, тоже смотрит – как Питер на него уже давно. Сила течет по пальцам теплым огнем, невысказанным желанием, неповеданными тайнами, ярким и сокровенным втекает в чужие вены, а Стайлз видит — Питера, волка, всего его сразу, то, что Хейл позволял увидеть только ему и что он не хотел смотреть. Питер раскрывает ладонь сильнее, склоняет голову набок, словно одурманенный, и вдруг вливает в него через кончики пальцев что-то своё. — У нас тоже есть своя магия. Хейл улыбается ему как обычно — с подначкой, веселым укором и иронией. Не знал, не заметил. Стайлз знает, что лучше, чем сейчас Питера узнать просто невозможно. Его сила не похожа на энергию, скорее на концентрированные эмоции, Стайлз пытается ухватиться, прочитать. И понимает. — Что это? — То, что ты не хотел видеть — Связь. Он убирает ладонь, а по предплечью всё ещё тянется осознание чужого давно сделанного выбора. — Как давно она у нас? Питер ведет плечами, и для человека, борющегося за любую свободу, он кажется Стайлзу неправильно смирившимся. — И откуда? Чего ты молчишь? Как эта штука вообще называется? — Дар луны, Провидение, Истинная пара. Это не узы, Стайлз, а просто знание. Делать с ним можно что угодно. Стайлз думает, что это нечестно. Ведь это он всегда видел, чувствовал отказ раньше, чем успевал что-то сделать, он ждал (хоть и убеждал себя давно, что перестал) взаимности, а не треклятый оборотень. — И что ты решил с ним делать? Питер смеется — как всегда неискренне и обидно. Стайлзу становится легче, потому что в этом смехе он давно научился находить спокойствие. — Это же ты будущий Советник. Я не могу не пойти на поводу у волка в этом случае, решение должен принимать ты. Стайлз открывает рот, но Питер обрубает его быстрее: — После принятия сил и посвящения. Не раньше. — Но я уже решил. С каких пор тебя волнует закон и моё совершеннолетие? Питер качает головой. На самом деле никогда не волновало ни то, ни другое. — Ты тоже можешь идти на поводу у моего волка. Он готов ждать. — Я уже решил, — повторяет Стайлз.