Теперь ты - ничтожество. Мишка-Гришка

      Приятно осознавать, что есть тот, кто слабее тебя, пусть даже это всего лишь тварь бессловесная.       Кошка извивалась, утробно мяукала, но вырваться не могла, зато отчаянные попытки вызывали на лице мучителей злорадные усмешки.       – Что, блохастая? Чуешь, что пиздец тебе пришел? – и пальцы сильнее сдавливали тонкую шейку животного.       – Подожди, Миха, давай еще помучаем, – вмешался второй участник забавы. – Хвост отрубим или еще чего.       – А я и не собирался сразу. Давай хвост, – согласился удерживающий кошку.       Несмотря на то, что перевес в силе был, несомненно, на стороне мучителей, животное продолжало рваться на свободу, используя любую возможность. Пленница извивалась и изворачивалась, пытаясь укусить или достать когтистой лапой, при этом то жалобно мяукая, то грозно крича. Сопротивление довольно жестко подавлялось ударами или сжатием горла; теперь же для осуществления нового варианта развлечения державший кошку юноша еще и надавил на крестец коленом, чтобы надежнее зафиксировать пушистое тельце.       Для продолжения забавы из кармана был извлечен туристический складной нож. Нажатие на соответствующий рычажок привело оружие в боевую готовность. Услышав подозрительный щелчок, кошка сделала несколько сильных рывков, но выбраться из-под колена мучителя так и не удалось. Пушистый хвост заметался в пыли еще отчаянней.       – Гриша, подержи, – потребовал обладатель ножа, указывая на слишком подвижную часть тела жертвы. – А то хрен отрубишь!       Призванный на помощь попытался удержать предназначенное для отрубания руками, но покрытому шелковистой шерстью отростку все время удавалось выскользнуть. И тогда юноша просто наступил на него и вдавил кроссовкой в асфальт. Хвост забился, как рассерженная змея, но высвободиться не смог.       – Пойдет! – одобрил Михаил.       Лезвие ударом впилось в беззащитную плоть. Терзаемое животное исторгло громкий отчаянный вопль и, подстегиваемое болью, забилось в руках мучителя. Когти задних лап беспомощно скребанули асфальт, и, выдвинувшись назад, одна из конечностей случайно оцарапала задержавшуюся руку юноши.       – Ах, ты тварь! – взревел Миша, потом перехватил кошку за шкирку и, вытащив из-под колена, ударил о стенку нижней частью туловища. – Прибью, сука!       Грязный, замусоренный тупик, в котором все происходило, наполнился жалобным мяуканьем.       – Что «Мя»? Прибью, бля! – тряхнул животное юноша и снова вдавил в асфальт.       Из раны сочилась кровь, но хвост продолжал нервно извиваться. Сразу его отрубить не удалось. Михаил вознамерился завершить начатое и приготовился снова взяться за пушистый отросток, но тут в переулке, ведущем в тупик, раздался странный шум. Оба юноши обернулись.       Место было глухое, окруженное полузаброшенными развалюхами, и в темное время суток просто так здесь никто не прогуливался.       – Иди глянь, – кивнул Миша, указывая на почти погруженный во мрак переулок.       – Нафига? – соучастник подозрительно посмотрел в указанном направлении.       – А вдруг еще кошак? И тебе, и мне развлекуха будет.       – Тебе одного мало? – не спешил уходить на разведку Гриша.       – Да не трусь, – с усмешкой протянул удерживающий кошку. – Только не упусти. Они, сука, верткие.       Не желая, чтобы его действительно заподозрили в трусости, Гриша крадучись пошел на звук и скрылся за углом.       – Ну что, блохастая, перекур у тебя? – вернул мучитель все внимание к животному.       Пленница, замотав головой из стороны в сторону, попыталась выскользнуть из сдавливающего шею захвата.       – Может, тебе пока глаз выбить? – продолжал наслаждаться беспомощностью жертвы юноша. – Или живот вспороть? – животное ответило громким угрожающим мяуканьем, чем только развеселило юношу. – Нет, торопиться не будем. Ухи подкоротим. Лапу еще можно, а то больно царапучие. Будешь потом ковылять.       Кошка сделала несколько толчков вперед и вверх, теперь пробуя вырваться из цепких рук, но и тут ее постигла неудача.       – Рыпайся, не рыпайся, конец тебе один, блохастая. Кстати! Еще шкуру можно живьем содрать!       Идея так понравилась самому мучителю, что он стал нетерпеливо оглядываться в поисках запропавшего соучастника забавы.       – Гриха! Ну что там?! Где застрял?!       Ушедший на разведку не отвечал.       – Гриха! Братан! Что за прикол?! Чего молчишь?! Что там за херня шумела?!       Пропавший не откликнулся.       – Ну что за хрень?! – уже негодовал Михаил. – Где ты там?! Братан?! Бля, если это разводка!..       Юноша встал, решив сходить и проверить, в чем дело, вот только тащить кошку, когда руки должны быть свободны (на всякий случай), не хотелось. Осмотревшись по сторонам и не обнаружив в кучах мусора ничего более подходящего, Миша засунул животное под перевернутый деревянный ящик. А для того, чтобы кошка не сбежала, положил сверху два кирпича.       – Сиди, сука, жди. Сейчас вернусь, – грозно заявил он перепуганной пленнице.       Кошка притихла, забившись в дальний угол.       – Гришка! – гневно кричал в темноту переулка двинувшийся на поиски. – Хватит херней страдать! Выходи! Если эта блохастая тварь из-за тебя сбежит!.. Гриха! Хватит, бля, братан, твоих шуточек-подъебуточек!       Фонари здесь давно не горели, а тени двух близко стоящих домов делали мрак ночи почти непроглядным, но Михаилу кое-как удалось различить нечто, напоминающее очертания растянувшегося на земле человека.       – Братан… – голос стал заметно менее уверенным, – ты чего… разлегся?       Юноше оставалось сделать всего пару шагов, чтобы достигнуть подозрительного объекта и разобраться в происходящем, но он не успел, сильный удар по голове отключил сознание. ***       Как только мучитель отошел достаточно далеко, кошка постаралась выбраться из-под ящика. Она пыталась просунуть морду между досок, но щель оказалась слишком узкой. Быстро расширить ее с помощью зубов и когтей не удалось. Затем пленница постаралась сделать подкоп, но асфальт не поддался когтям. Не хватило кошачьих сил и на то, чтобы перевернуть утяжеленный кирпичами ящик. От страха, отчаяния и ноющей боли животное тихо жалобно мяукало. Оно понимало, что мучители могут вернуться в любой момент, поэтому не прекращало попыток освободиться, пробуя то одно, то другое.       Голос ушедшего мучителя смолк. На мгновение животное замерло и прислушалось, а затем возобновило отчаянные поиски выхода.       Вновь зазвучавшие в тишине тупика шаги сами по себе были подобны ударам. Кошка заметалась по деревянному каземату, понимая, что времени для побега остается все меньше и меньше. Через щели в стенках они видела, что человек направляется именно к ней, в доброту его намерений уже не верилось. В эти секунды животным руководил лишь инстинкт самосохранения, требующий немедленно убегать что есть мочи от любого двуногого. Пленница затаилась, забившись в дальний угол, но бешено колотящееся сердце заставляло кровь спешно приливать к мышцам, чтобы те смогли заработать с максимальной отдачей в любую секунду.       Подойдя к ящику, человек сбросил кирпичи и ударом ноги опрокинул деревянную конструкцию. Увидев путь к свободе, кошка прошмыгнула в щель между асфальтом и еще только поднимаемой темницей, и стремглав бросилась прочь по переулку, оставляя за собой кровавый след. Беглянку никто не преследовал. Этого охотника интересовала совсем другая добыча. ***       Мужчина давно подумывал о том, чтобы развлечься сразу с двумя, но долго прикидывал: будет ли удовольствие удвоенным и оправдает ли увеличившийся риск и хлопоты. В этот раз он все же решился. Два юных бесчувственных тела были в полном его распоряжении. Так как наличие сразу нескольких объектов требовало более длительной и тщательной подготовки к забавам, пришлось увеличить и время их беспомощности, дополнив последствия ударов инъекциями снотворного.       Доставка к тайному месту утех прошла без осложнений. Уже по прибытию жертвы были раздеты и снабжены тугими повязками на глаза. А дальше все пошло не совсем обычно: ради особого случая двойного удовольствия маньяк отказался от использования железной кровати. В этот раз разведенные в стороны руки пленников были прикреплены скотчем к длинным жердям, размещенным на плечах. Так конечности лишались возможности сгибаться, а значит, становились почти бесполезными. Кроме того, обе перекладины за концы были подвешены цепями к железной трубе, проходящей через весь потолок помещения. Из-за того, что наверху металлические привязи перекидывались через балку, пленников можно было свободно перемещать вдоль направляющей.       Схваченных садист развернул спинами друг к другу, ноги жертв обезвредил, разведя в стороны и привязав каждую к специально вбитому в бетонный пол крюку. Юноши оказались почти распяты посреди мрачного подземного убежища. Маньяк довольно осмотрел получившуюся композицию. Беззащитные обнаженные тела выглядели такими хрупкими и невинными, что вызывали восхищение и сильнейшее желание осквернить.       Обходя добычу то с одной, то с другой стороны, садист любовался юной безупречностью плоти и выбирал, кого из пленников осчастливить первым. Идиллическую картину разрушило все же наступившее пробуждение пойманных.       Постепенно приходя в себя, юноши пытались осмотреться, потом избавиться от повязок, в процессе чего обнаружили, что конечности привязаны, а сами они подвешены.       – Что за хрень?! – вознегодовал один из них, извиваясь в надежде освободиться.       – Мишка? – откликнулся второй.       – И ты здесь, братан? Что это, блядь, за хрень?! Что происходит?!       – Не знаю! Нихуя не вижу! Глаза завязаны!       – И у меня, блядь! И руки! И вообще!.. Какая сука так шутит?!       И цепи дружно зазвенели от попыток пленников вернуть себе свободу.       – Бля, не знаю! – отвечал Гриша. – Но за такую хуйню эта сука крепко получит!       – Руки так примотаны… пошевелить не могу… Братан, а ты можешь?       – Нет… мешает что-то… хрень какая-то за плечами.       – Я узнаю, я эту суку точно прибью! Пиздец, а?! Какая тварь это сделала?! Отзывайся давай! Какого хуя тебе надо?!       Маньяк стоял в нескольких шагах от пленников, пока не выдавая своего присутствия, и усмехался, наблюдая за их бесполезными трепыханиями. Очарование юности и беззащитности быстро таяло, и все отчетливее изверг видел перед собой только два жалко корчащихся ничтожества.       – Охренеть вообще! – юноши продолжали как могли исследовать свои путы. – Что происходит?! Мы это где?       – Блядь, но по-любому надо как-то выбираться! – Григорий все сильнее раскачивался на цепи, извиваясь всем телом.       – А как? Даже руками толком пошевелить нельзя! Что за херовые шутки?! – кричал уже в пространство второй пленник. – Отпустите нас, блядь, немедленно! Какие больные дебилы это придумали?!       Маньяк скрипнул зубами и решил все же обнаружить свое присутствие. Стек предупреждающе просвистел в воздухе, но хлесткий удар все рано оказался неожиданным. Гибкий стержень хлестнул Мишу поперек груди. В ответ последовал вопль боли.       – Ты чего?! – всполошился второй пленник.       – Меня кто-то ударил! Придурок! Какого хрена?!       Усмешка скривила губы мужчины, а потом удар достался и Грише.       – Бля! Больно! Бля! Это кто?!       Юноши встревоженно вертели головами, заставляя цепи позвякивать, но определить, где находится мучитель, все равно не могли. Садист чуть нагнулся и нанес следующий удар по бедру Григория, тот снова вскрикнул.       – Что? – встрепенулся его товарищ по несчастью, но тут же новый удар настиг и его.       – Что за хуйня?! Кто это?! Прекрати, бля, немедленно! И отпусти нас!       На крики перепуганных жертв маньяк отвечал только новыми ударами. Стек терзал юную беззащитную плоть, впиваясь то в живот, то в грудь, то в ноги, оставляя приятные глазу красные отметины. Рука хлестала изо всех сил, взлетая и опускаясь, обрушивая удар и уносясь, сопровождаемая прекрасным возгласом боли. То одно, то другое тело содрогалось от встречи с безжалостным инструментом.       Крики, ругань и проклятья в адрес невидимого мучителя наполнили мрачный каземат, сделав забаву еще веселее. Изверг все так же молчал, но дыхание потяжелело, сердце приятно барабанило, разгоняя застоявшуюся кровь, возвращая телу вкус к жизни. Мужчина не вслушивался в то, что именно выкрикивали терзаемые жертвы, ему нравился сам надрыв, звучащий в их голосах. Удар справа, удар слева, и его личная вселенная наполнялась огнем страстей, столь пьянящих, что возбуждение не замедлило проявиться долгожданным напряжением.       Истязаемые тела извивались, рвались с привязи, напрягались и содрогались в завораживающем танце боли, заставляя маньяка все сильнее распаляться. Он даже начал тихо рычать, покусывая губы, потому что ласкать лишь стеком было уже мало, хотелось вгрызаться зубами в плоть и разрывать узкие проходы. Однако садист опасался поддаваться первому порыву, желание должно окрепнуть настолько, чтобы, преодолев все, дойти до разрядки.       Издав вздох сожаления, мужчина отступил. Юноши, перестав получать удары, тоже поутихли, переводя дыхание, но не переставая прислушиваться и вертеть головами.       – Братан, ты как? – наконец произнес Гриша.       – Херово, – ответил второй пленник. – Все болит… Нахера ты это делаешь! Больной мудак! Освобожусь, я тебе так, блядь, вставлю!..       – Заткнулись оба! – рявкнул маньяк.       Узники притихли.       – Слушайте меня, ничтожества. Я решил позабавиться, поэтому вам осталось жить пару дней. Если не хотите оказаться вспоротыми сразу или лишиться языков, будете говорить только тогда, когда разрешу.       – Что за херня?!       – Ты кто такой?!       – Тупые ничтожества, – поморщившись, покачал головой садист. – Именно тупые, именно ничтожества. Ни один не верит с первого раза.       – Отпусти нас, больной ублюдок! – воинственно закричал Миша.       – А то мы выкрутимся… мы тебе такое устроим!.. – поддержал второй пленник.       – Ничтожества, – презрительно протянул маньяк и сменил стек на плетку.       У нового инструмента было сразу несколько хлещущих концов, к тому же снабженных крючками. Первый удар получил Михаил. И мало того что в грудь впился целый пучок тонких жалящих хвостов, так в кожу еще и вцепилось несколько шипов. Повинуясь руке истязателя, задержавшись лишь на пол мгновения, плетка отлетела прочь, рванув кожу. Последовавший за этим крик был гораздо пронзительнее всех предыдущих.       – Миха?! – взволнованно воскликнул второй узник.       Крик сменил стон.       – Садист херов! Что ты с ним сделал?!       – И тебе, ничтожество, говорить не разрешалось! – бросил мужчина и наградил Гришу ударом по животу.       Кровожадные крючки и на этом теле оставили отметины, заставив юношу взвиться от боли.       – Братан? – простонал Миха, понимая, что тому тоже пришлось пережить встречу с новым инструментом.       – Говорю в последний раз, заткнулись оба. Продолжите вякать, кому-то перережу глотку. Мне и одного хватит. Ничтожества.       Пленники издали некие нечленораздельные звуки, которые, вероятно, были подавленными ругательствами в адрес мучителя.       – Уже лучше, – прокомментировал маньяк. – Еще усвоите, что я для вас пожизненно Повелитель, и сдохните, промучившись немного меньше. Возможно.       Пленники хрипло дышали, но молчали. Садист принялся медленно обходить жуткую композицию из двух узников, стараясь двигаться бесшумно. Взгляд скользил по оставленным на юных телах ранам и отметинам… и впервые мужчина удосужился внимательнее изучить лица пленников.       – Вы – близнецы, ничтожества? – удивился он, уловив явное сходство.       – Близнецы, – зло бросил Миша. – А за своего брата я любому кости переломаю! Ты понял?       – Ничтожества в двойне, – хмыкнул мужчина, и за дерзость юноша получил очередной удар.       В этот раз плетка прошлась по самому чувствительному месту, оцарапав бедра и пах. Пленник взвыл особенно громко, так как один из крючков даже оцарапал ствол.       – Братан! – в голосе Гриши ясно слышалось отчаянье. – Мудак! Не мучай его!       – Тоже желаешь?       Уже через мгновение юноша кричал не менее пронзительно.       – И заткнулись! – потребовал мужчина, перекрикивая жертв. – Убью первого, кто вякнет!       Сдавленные стоны прозвучали тихим поскуливанием.       Мучитель продолжил обход.       – Надеюсь, вы все же не настолько тупые, чтобы не понимать, что слушаться меня нужно беспрекословно. Мне ничего не стоит вас убить. И я это сделаю, не сомневайтесь, но, подчиняясь, вы сможете немного продлить свою жизнь. Как вас звали до того, как вы окончательно стали ничтожествами?       Пленники обеспокоенно зашевелились, но промолчали.       – Как любой тупой твари, вам требуется дрессировка, – зло заявил садист и, вернувшись к стеку, наградил подопечных парой звонких ударов. – Когда Повелитель спрашивает, нужно отвечать!       – А какая разница? – бросил Гриша, морщась от боли. – Отпусти нас. Нас все равно найдут! А вас посадят! А в тюрьме прибьют!       – Это вряд ли, – усмехнулся маньяк. – До сих пор не поймали. Потому что до таких ничтожеств, как вы, никому дела нет! – и так как ослушание требовало наказания, стек снова засвистел в воздухе, вот только кара настигла не виновного, а его брата.       – Блядь! А меня-то за что?! – задергался на цепи Миша, пытаясь уклониться от невидимого орудия истязания.       – Не трогай его, гад! – попытался вступиться за брата второй узник.       – Ты, ничтожество, тоже не ответило на вопрос, – произнес садист и надавил концом стека пленнику на яремную впадину.       Юноша поморщился от неприятных ощущений и болезненно сглотнул.       – Миша, – тихо выдохнул он.       – А ты, ничтожество? – и вопрос был поддержан ударом стека поперек живота. Жертва дернулась и поспешно ответила:       – Гриша.       – Мишка, Гришка, по лбу дай ехали на лодке… – почти пропел изверг. – Шутники у вас были родители.       – Ты родоков не трожь! – вдруг взревел Михаил.       – Безнадежно туп, – констатировал мужчина и, сменив изящный стек, на менее эстетичную биту, применил ее ударную мощь.       Юноша потерял сознание.       Услышав глухой звук, Гриша обеспокоенно позвал брата несколько раз, но тот не ответил.       – Сволочь! Ты что с ним сделал?!       – Пока только лишил сознания. Продолжишь орать, лишу тебя языка.       – Не трогай брата, понял?       – Хочешь трогать его только сам?       – Да пошел ты!       Поморщившись, маньяк лишил себя и второго собеседника.       В безмолвии и безвольности жертв было особое очарование. Мужчина притянул юношей к себе за руки, а потом отпустил. Легко покачиваясь, тела заставили цепи тихо поскрипывать. Получившаяся картина казалась почти совершенной. Садист вздохнул, не хотелось, чтобы пленники снова нарушали воцарившуюся гармонию бесполезной болтовней, но раз они не могли друг друга видеть, то должны хотя бы слышать, иначе забава теряет остроту. ***       Голова болела от удара, мышцы ныли, устав от подвешенного состояния, грудь, живот и ноги тоже теребили разум неприятными ощущениями, требуя найти путь к спасению. Но пути не было. Пленники снова вернулись в Ад.       Придя в себя, некоторое время они прислушивались, пытаясь определить: рядом ли мучитель. Не уловив никаких признаков его присутствия, Гриша осмелился тихо позвать брата:       – Миха?       – Чего? – шепотом отозвался тот.       – Что делать будем? Надо как-то выбираться. Этот конченный дебил нас точно прибьет.       – Блядь, а то я не понимаю! Только как? Я бы скотч зубами грыз, если б доставал, только никак! А лучше его глотку перегрызть! Больной ублюдок! И болит еще все! Маньяк херов!       – Тише ты! А вдруг услышит.       – Да похуй уже! Все равно сдохнуть! По-любому! Нам же не сбежать!       – Не паникуй, братан. Надо что-то придумать. Надо…       – Что тут придумаешь? Руки-ноги привязаны, только дергаться, как червяк на крючке, и остается.       – Очень верное сравнение, – неожиданно прозвучал неприятнейший голос изверга, а затем послышались и приближающиеся шаги.       Узники в прямом смысле прикусили языки.       О действиях мучителя они могли догадываться только по доносящимся звукам, а те подсказывали, что нечто тяжелое было поставлено на пол. Последовавшее за этим странное шуршание сообщило: что-то разматывается и тянется к пленникам. Ничего хорошего от маньяка ждать не приходилось, а поэтому жертвам оставалось теряться в догадках о том, что за истязание им приготовили теперь. Ожидание чего-то ужасного само по себе являлось неприятнейшей из мук, тем более приправленное осознанием собственного бессилия.       – Может… отпустите нас? – осторожно поинтересовался Гриша, чувствуя приближение мучителя. – Развлеклись и хватит, а?       В качестве ответа юноша ощутил резкую боль где-то в районе лопаток, он сдавлено вскрикнул от неожиданности, а затем почувствовал еще одно неприятнейшее воздействие ниже по позвоночнику, после чего и еще одно ближе к крестцу. Жертва непроизвольно выгибалась и постанывала.       – Что ты с ним делаешь, сволочь?! – рвался из пут брат. – Прекрати! Гад! Прекрати! Не трогай его!       – Ты будешь ничтожество первое, – сообщил садист Григорию, – потому что на каплю менее тупое, чем твой братец. А ты – ничтожество второе, – зло заявил мужчина, перейдя к Мише. – И тебя стоит прикончить в первую очередь.       – Мудила, – огрызнулся юноша.       – Братан, молчи! – посоветовал Гриша.       – Дельный совет, – согласился садист и прежде чем приступить к подготовке забавы, несколько раз хлестнул не в меру разговорчивого пленника стеком, проверяя его решимость молчать.       Миша постанывал от ударов, судорожно дышал и кусал губы, но больше не говорил ни слова.       – Уже лучше, – кивнул мужчина и занялся спиной пленника, так же прикрепив вдоль позвоночника три зажима с проводками.       После пляски хлыста по животу и груди, сдавливание кожи воспринималось не так болезненно, и промолчать юноше было еще легче.       Убедившись в надежности креплений, маньяк отошел к оставленному поодаль портативному электрогенератору и включил его, послушно заурчал двигатель. Пленники оживились, стараясь предугадать последствия подозрительного шума.       – А теперь поиграем в игру: «Возлюби ближнего своего», – объявил изверг и вложил Грише в правую руку прямоугольный предмет с кнопкой посередине.       – Это что?       – Жми, ничтожество, – приказал маньяк, стек взвился в воздух, намереваясь поддержать требование.       Юноша вдавил кнопку, не успевая подумать о последствиях, а они не заставили себя ждать. Послушно промчавшись по проводам, ток влился в беззащитное тело, вызвав сильнейшее сокращение мышц. Пленник выгнулся, как натянутая тетива лука, и страшно захрипел. Невольному мучителю достался только этот странный звук, но и его хватило для того, чтобы он в страхе выронил пульт, одновременно восклицая:       – Братан?!       Как только электрическая цепь была разомкнута, хрип сменился криком. От резких движений подвешенного тела зазвенела цепь.       – Маньяк херов, – простонал Миша, уронив голову на грудь.       – Братан? – еще позвал его второй пленник, пытаясь понять, что происходит.       – Ему было хорошо, – усмехнулся садист, – поверь мне. Почти оргазм. А у тебя в руках, – и мужчина снова вложил в ладонь Гриши выключатель, – пульт от его удовольствия.       – Больше не нажму! – заявил юноша, выгибая кисть, чтобы избавиться от инструмента пытки.       – Нажмешь, – уверенно заявил мужчина, впихивая пульт в руку, – иначе…       Стек сменила немилосердная плетка, и к продольным полосам от ударов добавились глубокие царапины. Гриша упрямо разжимал руку и растопыривал пальцы, не желая принимать ответственность за мучения брата, но изверг был настойчив, добиваясь послушания безжалостными ударами. Крючки все глубже впивались в плоть и все сильнее надрывали кожу. Из многочисленных ран выступила кровь, и подхваченные хлещущим орудием капли стали разлетаться в стороны, попадая на пол, стены и самого мучителя. Терзаемый кричал все надрывнее, дергаясь из стороны в сторону в бесполезных попытках уклониться от нового удара. Не помогало. Безжалостная рука садиста все равно настигала его.       Прерывая избиение, маньяк снова всовывал в руку жертвы пульт, обещая за нажатие кнопки, прекратить истязание.       – Сволочь, – хрипел в ответ пытаемый и продолжал мужественно сопротивляться.       – Прекрати, гад! Прекрати! – требовал вместо него брат, отчаянно дергая всеми конечностями.       Слышать крики родного человека и не иметь возможности хоть чем-то помочь – само по себе становилось тяжелейшей пыткой.       Вот только путы оказались слишком крепки. Поняв, что расходовать силы на все сразу, бесполезно, Миша постарался сосредоточиться на ногах. Отчаянными рывками он попытался порвать удерживающие веревки, но никаких результатов это не принесло. Ему оставалось только выкрикивать угрозы в адрес маньяка, забывая об обещанном наказании.       Пока извергу было не до него.       – Ты ненасытно, ничтожество, – усмехался садист, нанося Грише удар за ударом. – Любишь боль? А долго ли выдержишь? Просто нажми разок кнопку, и все прекратится.       – Нет! Больной ублюдок! Нет!       И плетка впивалась в тело еще злее, выбивая из жертвы прекраснейшие крики. Ран становилось все больше, кровь сочилась обильнее, расписывая кожу и капая на пол.       Устав каждый раз поднимать отвергаемое, садист примотал пульт к руке Гриши скотчем.       – Жми, ничтожество! – приговаривал изверг, нанося удары. – Жми! Все равно не выдержишь! Жми! Жми! Жми!       Но юноша сопротивлялся, пока не потерял сознание. Тело безвольно повисло в удерживающих путах.       – Упрямое ничтожество! – прорычал маньяк и ушел.       Миша прислушался к удаляющимся шагам, а потом тихо позвал:       – Братан?       Гриша не ответил.       – Братан? – позвал второй пленник чуть громче. – Слышишь меня, братан? Не бойся, он ушел. Как ты, а?       И снова только тишина.       – Вот гад! – Миша тяжело задышал, от накатывающей удушливой волны ужаса. – Неужели убил? – голос дрогнул. – Братан! Не молчи! Ответь! Ты жив?! Гриха?! Жив?! Если он тебя того!.. Если того!.. Я его!.. Я его!.. Блядь!       Страх, смешавшись со злостью, заставил юношу возобновить бесполезные попытки разорвать путы. За этим его и застал вернувшийся повелитель. Отчаянные потуги были удостоены презрительного смешка, но не больше. Садист сразу проследовал к потерявшему сознание и окатил его холодной водой из принесенного ведра. Хриплое дыхание и движение головы показали, что пленник пришел в себя.       – Братан, ты жив? – продолжал беспокоиться Миша. – Ты там как?       – Что ж, продолжим, – заявил изверг, – полагаю, ничтожество первое скоро сдастся.       – Отвали от него, скотина! Маньячина!       Не обращая внимания на ругательства в свой адрес, повелитель возобновил порку.       Истязаемый стонал, до крови кусая губы, а не выдерживая, вскрикивал от хлестких ударов. Решимости сопротивляться оставалось все меньше. Израненное тело пылало. Отчаянно хотелось, чтобы это прекратилось! Но Гриша не мог сделать брату больно! Пусть иногда они дрались и порой довольно серьезно, но все равно это не было по-настоящему. Против любого внешнего врага братья всегда выступали вместе, защищая и поддерживая друг друга. И основная роль защитника обычно доставалась именно Грише, так как Мишка отличался вспыльчивым характером и «любил» попадать в неприятности. Причинить ему вред было немыслимо. Гриша готов был за брата драться, возможно, даже… умереть, но не бить током по прихоти безумного маньяка!       Истязаемый держался сколько мог. Однако садист оказался прав, боль отобрала силы и стерла границы, рука все же судорожно сжалась, выполняя волю мучителя. Миша снова взвился, получив удар током. Сдержав обещание, мужчина тут же опустил плетку.       – Давно бы так, ничтожество. Незачем было тянуть.       Воздействие электричества не прекращалось, и попавшее под напряжение тело затрясло.       – Хватит! – мучитель попытался отобрать у пленника пульт, но это оказалось не так-то легко сделать, потому что пальцы свело судорогой, и они не желали разжиматься.       Кое-как вырвав страшную игрушку из рук пленника-мучителя, садист передал ее Михаилу.       – Твоя очередь, ничтожество второе. Нажми, и он испытает тоже, что и ты.       – Пошел ты, – с трудом пробормотал второй узник. – Тебя самого, видать, крепко долбануло, и теперь на всю голову ебанутый... Не стану я брата!.. – заявил он и отбросил пульт.       – И с этим ничтожеством возиться, – вздохнул садист.       Разжав сопротивляющуюся руку, мужчина примотал к ладони Миши пульт кнопкой вверх и взялся за плетку.       – Посмотрим, сколько выдержишь ты.       Первый хлесткий удар вызвал громкий стон, второй – уже крик, после третьего – терзаемый вдавил кнопку изо всех сил.       Теперь Гриша был пронзен силой электрического потока. Возглас почти сразу перешел в хрип. Мышцы свело и выгнуло. Все тело тряхнуло. Пусть это длилось лишь несколько мгновений, но затронутой казалась каждая клеточка, и каждая клеточка отозвалась болью.       – Ну, ты, блядь... – простонал Гриша, немного отдышавшись после электрического удара. – Ну, чмошник ебанутый… Я, сука, в десять раз дольше тебя терпел! А ты, говнюк, сыкло недоразвитое, сразу сдался! Сразу!       – Не сразу! – огрызнулся брат. – Он мне, блядь, грудь разорвал! Знаешь как, сука, больно?! У меня в голове как взрыв! А как ты меня током херачил?! Думаешь как?!       – Но я, блядь, терпел! Терпел! А когда совсем не смог!.. А ты сразу, слабак хуев!       – Да я еще от тока чуть не сдох! Какая к херам разница, что терпел?! Все равно долбанул!       Довольно улыбаясь, садист оторвал пульт от руки Миши и вложил в ладонь брата с напутствием:       – Отомсти ему.       Гриша дрогнул всем телом, но не поддался, только шумно задышав.       – Отомсти! Ну! – и решимости снова добавила плеть.       Удар по уже разорванным ранам оказался крайне убедительным, зарычав от отчаянья и злости, Гриша нажал кнопку.       Поток снова пронесся по терзаемому телу, сначала стянув мышцы, а затем разлив боль.       – Ну ты придурок, – застонал Миша, когда электрическая цепь разомкнулась. – Какого хуя ты его слушаешь? Ты же меня током долбанул!       – Видимо, нужен второй, – решил садист, предчувствуя неожиданно увлекательное зрелище.       Пришлось спешить, чтобы накал страстей не пропал, а обида и боль не успели утихнуть.       В целях собственной безопасности, маньяк отключил от генератора первый пульт, и восстановил цепь только после того, как два пластмассовых прямоугольника с кнопками были примотаны к рукам пленников.       – А вот теперь отомстите друг другу! – воскликнул изверг.       – А не пошел бы ты?.. – прохрипел в ответ Гриша. – Я братана больше не трону.       – Ничтожество вздумало своевольничать, – презрительно произнес садист, и плетка взвилась в воздух, но обрушилась она не на упрямца, а на его брата.       – Блядь! – воскликнул Миша, и, сама собой сжавшись в кулак, рука замкнула цепь.       Гриша, получив удар током, тоже решил не оставаться в долгу и вдавил кнопку, посылая к брату безжалостный поток.       Злость и ненависть, порожденные страхом и бессилием, наконец, нашли выход, и братья принялись увлеченно жалить друг друга. Чем им было больнее, тем яростнее они пытались отомстить, вдавливая кнопки до предела, до судорог.       Жестокая забава быстро лишила узников сил, а шоковые электрические процедуры довели до грани сознания. Но пальцы все так же стремились отомстить обидчику, нажимая кнопки снова и снова.       Наблюдая за происходящим, мужчина повеселился от души. Жертвы то взвивались, пронзаемые током, то безвольно обвисали, жалобно постанывая и тихо, но отчаянно ругая друг друга. Они словно совершенно забыли о том, чья злая воля довела их до садистского противостояния. Вот только пленники быстро выдохлись.       В ушах шумело, сердца сбивались с ритма, головы переполняла глухая боль и тяжесть, измотанные перенапряжением мышцы отказывались работать, даже рывки стали вялыми и смазанными. Развлечение потеряло привлекательную остроту.       – Ничтожества, – констатировал изверг, – даже помучиться толком не могут.       Пульты были отключены и отобраны. Истерзанных пленников поглотил болезненный сон. ***       Смена дня и ночи в мире кромешной тьмы утратила определяющее значение, а вместе с этим несущественным стало и само время. В смешении мрака и боли отказали даже биологические часы. Все словно происходило в нереальном безвременье, потому что в обычной жизни такого случиться не могло… их бы искали! Их бы спасли!       Разуму хотелось верить, что происходящее – только сон, очень яркий и реалистичный, но просто кошмар. И тут же он разрушал спасительное заблуждение, приводя неопровержимые доводы реальности происходящего. Сны – это все же зрительные картины, а здесь визуальная составляющая полностью отсутствовала, только обоняние, осязание и слух. Оказываясь перед ровным строем беспощадных аргументов, разум терялся, впадал в панику и кидался отчаянно искать хоть какой-нибудь выход. Не находил. Кругом была темнота и неизвестность, а над всем этим – невидимый, безжалостный Повелитель. Сковывал страх. Хотелось сжаться и забиться в какой-нибудь дальний безопасный угол, чтобы дождаться, когда придет помощь. Или просто сдаться, все принять и сгинуть в пучине боли, только бы не терпеть и не обмирать от страха, слыша приближающие шаги и уже ненавистный голос.       Среди этого изматывающего душу отчаянья только одно позволяло удержаться от обрушения в безумие – присутствие родного человека. Без этого, возможно, давно бы иссякли последние силы и легче было бы покориться судьбе, но он был рядом, и ему тоже было плохо… и даже еще хуже. И стискивая зубы, хотелось продолжать сопротивляться и рваться на волю, пусть и бесполезно, но хотя бы назло этому извергу, возомнившему себя всесильным.       – Братан? – тихо позвал Гриша, проснувшись.       – Здесь я, – шепотом ответил Миша.       – Прости, что я тебя… сил терпеть реально уже не было…       – И ты меня, блядь, тоже прости…       – Что делать будем?       – Хуй его знает…       – Надо как-то выбираться, пока этот охеревший маньячина…       – А как? Вот как? Хитро прикрутил, не достанешь же никуда.       – А если… мне попробовать… ты же где-то рядом… – Гриша повернул голову назад насколько это было возможно, – где-то тут… Потянись на голос.       Цепь тихо загремела – это Миша пытался достать то, чего не видел.       – Ну, ты где? – второй пленник тоже тянулся, предполагая, что навстречу брату.       Руки ощущали лишь пустоту.       - Братан? – окликнул Мишу ищущий.       – Да тут я, а ты где? Что-то никак не достану…       – А ты куда повернулся?       – Вправо.       – И я… Давай, тянись и поворачивайся и дальше, а я – влево, – сообразил Григорий.       От рывков цепи зазвенели отчетливее.       – И где ты?       – А хуй знает! Шарю…       Для того чтобы развернуться сильнее, приходилось извиваться и почти подпрыгивать на привязи, но время для обнаружения в броске было совсем мало, и руки ищущих никак не могли встретиться.       – Бесполезно, – выбившись из сил, заявил Миша. – Видать далеко все же.       – Не сдавайся, братан. Давай еще. Только теперь по команде. Раз – и мы одновременный поворот.       – Лады. Погнали.       – Раз! Еще раз! Еще раз!       Рывки становились все отчаянней, а изобличительный шум цепей – все громче. Превозмогая боль, теребящую измученные садистскими забавами тела, пленники пробовали опять и опять.       – Не выходит нихрена! – расстроенно бросил Миша. – Далеко слишком.       – Давай в другую сторону попробуем. Ты – влево, я – вправо.       И первый же рывок принес неожиданный результат: пусть всего на мгновение, но пальцы ощутили, что до чего-то дотронулись.       – Миха, это ты был?       – Вроде… а то – ты?       – Давай еще!       На этот раз руки были готовы не только искать, но и хватать, поэтому, как только пальцы почувствовали прикосновение, они вцепились в обнаруженное.       – Миха?       – Братан, ты?       Теплая рука родного человека… она дарила надежду, что раз не один, то не пропадешь, обязательно выберешься! На душе сразу стало легче, к глазам подступили слезы.       – Братан…       – Этому дебилу с нами не справиться, – зашептал Гриша, крепче сжимая руку брата. – Мы его обставим. Вот увидишь.       – Я бы его сам с удовольствием прибил, – признался Миша.       – Сейчас попробую руку освободить, – второй пленник, аккуратно продвигаясь по примотанной конечности брата, цепляясь пальцами и все сильнее разворачиваясь, пытался нащупать конец скотча, надежно заменившего веревку.       Однако разум не привык опираться только на ощущения, найти искомое не получилось. Тогда Гриша постарался просто разорвать липкую ленту, что ему, разумеется, не удалось.       – Не выходит нихрена, – расстроенно сообщал он о неудаче.       – Значит, теперь я, – заявил Миша.       Ничего не принесло и это обследование. Либо маньяк все продумал и разместил концы так, чтобы до них нельзя было добраться, либо усталость и волнение не давали опознать находку.       – Вот псих хренов! – прорычал Миша. – Продуманная сволочь! И не порвешь же!       Пальцы скользили по гладкой поверхности липкой ленты, не имея даже шанса ликвидировать путы.       – Зачем мы ему только сдались? – злился Миша, продолжая бесполезные попытки сорвать скотч.       – Зачем? Маньяк он, вот и все.       – А мы, блядь, почему?! Почему именно мы?!       – Не почему. Псих же. Кого встретил, того и…       – Но должны же нас найти. Они же его ловят! Должны ловить. Он явно не только нас! Вот херня! Вот херня! А может, наиграется и отпустит? Не зря же глаза завязал, если б просто убить хотел, не стал бы завязывать.       – Может, он, конечно, и настолько больной, чтобы отпустить, но я бы не надеялся.       – А на что надеяться?! На ментов? Они и свою жопу в заднем кармане не найдут! Встряли мы по полной, братан! По полной! Из такой хуйни не выбраться!       – Заткнись, а? – не выдержал Гриша, и он понимал, что остаться в живых в такой ситуации почти нереально, но предпочитал сохранить себе и брату хоть призрачную надежду.       – И что этот садюга еще придумает? Избил, током поджарил... мало того, что все болит, еще и, сука, холодно стало.       Гриша тоже почувствовал, что его начинает одолевать озноб, который до этого момента на фоне других острых ощущений почти не беспокоил разум. Подвигав торсом из стороны в сторону и прислушавшись к собственным ощущениям, юноша понял, что одежда отсутствует.       – Он нас голыми повесил, – сообщил Гриша брату, – вот и холодно.       – Еще и одежду попер?! – вознегодовал Миша. – Мало ему было карманы обчистить! Хотя там и не было ничего… А у тебя?       – И у меня ничего ценного. Мобилу ж я раньше посеял.       – Вот, видать, и разозлился, что больше взять нечего. Теперь мы совсем голожопые, – Миша даже посмеялся пару секунд над собственной шуткой, но потом она же привела к новой весьма неприятной догадке: – Он же не собрался нас... того?..       – Отыметь, – озвучил за него брат. – Вот нутром чую, что все к этому…       – А хер! Ни за что! Пусть лучше изобьет до смерти! Я лучше сдохну, чем зад ему подставлю! Горло перегрызу, блядь, сука! Пусть только тронет!       Звук приближающихся шагов прервал жаркие речи.       Мужчина намеренно шел так, чтобы жертвы слышали его издалека. Он знал, что это будет повергать пленников в трепет. Гулкие шаги в гробовой тишине становились предвестниками новых изощренных пыток, их приближение было неотвратимо, и власть изверга превращалась в неоспоримую.       Юноши притихли, и только сердца встревоженно бились, выдавая страх и волнение.       – Ничтожествам пора проснуться! – громко объявил повелитель и пожаловал каждому по удару стека, чтобы получить приветственные стоны.       Вместе со стонами раздались и тихие ругательства, но маньяк милостиво решил не обращать на них внимания, сейчас его больше заботило другое. Время забав подходило к концу, а композиция еще не была доведена до совершенства. Внешний вид главных составляющих садистского творения портили засохшие кровоподтеки, совсем некстати скрывая узор из царапин и следов от стека.       Ощутив, что по груди что-то потекло, Гриша вскрикнул от неожиданности. На возглас брата тут же отреагировал Миша:       – Что, братан?!       – Ничтожество второе, заткнулось, – прорычал маньяк, и ослушавшийся получил такой сильный поперечный удар стеком, что у него перехватило дыхание.       Тело отозвалось хрипом.       – Мне надоело предупреждать, а если одним ничтожеством станет меньше, я только избавлюсь от дополнительных проблем, – раздраженно бросил садист, возвращаясь к Грише. – Так что проглоти язык, тупое ничтожество.       Холод снова обжег и без того продрогшую плоть удостоенного внимания, но так как усиления неприятного воздействия не последовало, пленник только прикусил губу, стараясь понять, что задумал изверг. Мужчина сначала обильно полил грудь и живот юноши, а затем принялся смывать засохшую кровь. Гриша напрягся и часто взволнованно задышал, ощущая прикосновения, слишком походящие на ласки. Теплая ладонь терла и поглаживала, размазывая жидкость, пахнущую спиртом.       Миша чутко прислушивался к тому, что происходит, но пока брат молчал, был относительно спокоен.       Молча терпеть становилось все сложнее. Странные поглаживания были неприятны до отвращения. Пленник предпочел бы удары, они хотя бы не подпитывали опасения, что маньяк имеет к жертвам сексуальный интерес.       Постепенно коньяк размыл прикрывшую раны корку и добрался до поврежденных участков. Тело запылало болью. Спирт обжигал, заставляя гореть даже глубоко внутри. Гриша застонал, стискивая зубы.       – Братан? – опять взволновано позвал Миша.       Садист раздраженно прошипел и решил не оставлять это без внимания. Плеть обвила шею жертвы, перекрывая доступ воздуха.       – Ничтожество, еще хоть слово, и я окончательно потеряю терпение. Мне попадалось много тупых, но ты, кажется, самое тупое из ничтожеств, – зло заявил садист.       Юноша страшно захрипел.       – Пожалуйста, не трогайте его! – вступился за брата Гриша.       – Ничтожество забыло, к кому обращается.       – Гос… повелитель, пожалуйста, не трогайте его! – быстро нашелся юноша. – Пожалуйста…       – Действительно, если продолжит разговаривать без разрешения, я убью тебя, а не его. Посмотрим, что ему важнее. Понял, ничтожество второе? – зашипел садист в лицо Мише. – Продолжишь вякать, вспорю живот брату.       Жертва попыталась выразить согласие хрипом.       Садист убрал плеть и вернулся к Грише, осмотрел отмытое, еще несколько раз провел рукой по трепещущей плоти, уже ради собственного удовольствия и решил, что нужный результат достигнут. Настала очередь Миши. Тот на неоднозначные поглаживания отреагировал еще ярче:       – Не… не трогай меня, извращенец хренов!       – Тупое ничтожество для себя было грязной свиньей, а меня такое не устраивает. Ты и без того мерзкое и жалкое, так хоть подобие человека обретешь.       – А ты не обретешь! Извращенец!       – Номер шестнадцать, – заявил маньяк.       – Чего? – не понял Миша.       А в следующее мгновение его брат издал дикий вопль, от которого зазвенело в ушах, – это изверг всадил ему в левую ягодицу рыболовный крючок, размер которого соответствовал названному значению.       – Братан! Жив?!       – Тупое ничтожество хочет услышать, как брат умрет, – заявил садист и всадил в правую ягодицу мучимого другой крючок.       Стальное жало впилось в плоть, одаривая острейшей болью. Новый вопль огласил подземелье.       – Молчу! Гад… Молчу! – спешно выкрикнул Миша. – Не трогай его!       Дальнейшие процесс обмывания прошел гораздо более спокойно. Миша шипел, постанывал, кусал до крови губы, мечтая вцепиться зубами в поглаживающие руки, и даже пытался уклониться, но молчал. Садист не просто смывал кровь, он дразнил жертву, поливая вскрывшиеся раны алкоголем. Жжение было таким пробирающим, что стоны доходили до жалобного поскуливания. Плоть узника трепетала, испуская флюиды страха и ненависти, разжигая в мучителе сладостное вожделение. И мужчина ощутил закономерное напряжение в паховой области. Требовательный орган просыпался, но... жертвы еще не были достаточно подготовлены.       Инъекции снотворного обездвижили пленников, а маньяк взялся за скручивание любимых кисточек. Приятно было расположиться с мотками ниток и коробочками крючков напротив заготовки садистского шедевра, который мужчина уже назвал про себя: «Близнецы», и погрузиться в умиротворяющее творчество. Изверг наслаждался видом двух беззащитных тел, находящихся в его полной власти. Занимаясь скручиванием и привязыванием, он то и дело поглядывал на пленников, как рукодельницы бросают взгляд на красивый вид за окном, чтобы дать глазам отдохнуть, и улыбался.       Горка разноцветных украшений быстро росла. Порой мужчине было сложно остановиться, руки работали, словно сами собой, и кисточек получалось гораздо больше, чем нужно. Приходилось откладывать про запас.       Закончив с изготовлением нитчатых вещиц, садист принялся привязывать их к крючкам, тихо напевая: «Ловись рыбка большая и маленькая…». После кисточек к ушкам рыболовных снастей были прикреплены и куски лески. Уже готовое для работы аккуратно втыкалось в кусок пенопласта и ожидало своих собратьев.       Цветовое разнообразие радовало глаз, и маньяку не терпелось украсить всем этим еще такие несовершенные заготовки. Честь быть улучшенным первым выпала Мише. Садист зажимал пальцами кожу на спине юноши, немного оттягивал, а затем медленно протыкал жалом крючка. Неспешность погружения позволяла прочувствовать упругое сопротивление живой плоти. Жертва тихо постанывала в ответ и, еще пребывая в путах сна, делала неловкие попытки уклониться. Погрузившись на достаточную глубину, крючок выныривал, надежно закрепляясь на теле. Отмеряя расстояние в два пальца от уже вонзившейся рыболовной снасти, мужчина вгонял жало следующей. Пунктирной линией разноцветные дорожки прокладывались от лопаток вниз вдоль позвоночника. Зажимы, прикрепляющие провода, пришлось переместить на грудь и живот.       Капельки выступающей крови садист аккуратно стирал, смоченной в коньяке ватой. Невинную белизну кожи пока ничего не должно было портить. Несовершенная жалкая плоть преображалась на глазах. Разноцветная веселость кисточек и безжалостная строгость стали образовывали прекраснейшее сочетание, заставляющее сердце садиста учащенно биться. Он получал особое удовольствие, протыкая, погружая, отмеряя отступ и снова прокалывая. В этом была по-настоящему интимная близость с жертвой, особо полное обладание… Гладкая, теплая кожа пружинила под пальцами, металл проникал в сокровенные глубины, заставляя плоть трепетать… Сейчас юноши вызывали в изверге почти нежность.       Мужчина не спешил, методично навешивая рыболовные снасти, наслаждаясь каждым мгновением единения с пленниками.       Доведя радужные дорожки до конца спины Миши, маньяк перешел к его брату. Крючки, пронзающие Гришу, не имели лесок и располагались садистом так, чтобы как можно более точно повторить узор на спине ничтожества второго.       Через двадцать минут две чудесные линии уже красовались и на Гришиной спине. Это вызвало у мужчины довольную улыбку. Работа по усовершенствованию переходила к следующему этапу. Садист принялся привязывать леску, закрепленную на крюках ничтожества второго, к крючкам на спине брата. Соединение потребовало точного определения длины каждой части лески. Маньяк добивался той степени натяжения, при которой рыболовные снасти лишь немного оттягивают кожу. Излишки лески, оставшиеся после выверения длины и привязывания, сразу отрезались. Выступающая из ранок кровь быстро стиралась. Изверг работал тщательно, с душой, аккуратно и методично скрепляя два тела в одну композицию.       Завершив одну сторону, маньяк перешел к другой.       – Скованные одной цепью, связанные одной целью, – тихо напевал он.       Боль все сильнее теребила юные тела, заставляя разум бороться с путами сна.       Законченное новое творение садиста напоминало музыкальный инструмент. Мужчина провел пальцем по «струнам». Юноши обеспокоенно зашевелились, но власть снотворного была еще слишком велика. Кивнув своим мыслям, изверг ушел и вернулся через несколько минут с фотоаппаратом. Камеру он установил сбоку от своего произведения, там, где в самом живописном фронтальном ракурсе в кадр попадали оба пленника, еще безвольно висящие на цепях.       Теперь все было готово, и пришла пора нарушить покой сна.       Изверг вдавил пальцем кнопку. Ток помчался по проводам и влился в беззащитную плоть. Обе жертвы дернулись. Цепи зазвенели. Садист убрал руку от выключателя. Тихие стоны. Тела снова обвисли. Новое нажатие и новый рывок. Маньяк постепенно увеличивал силу тока. Стоны и хрипы стали явственнее. Юноши проснулись, в этом не было сомнения, но раз за разом врывающееся в их тела электричество, а так же ответные спазмы и судороги не давали мозгу оценить ситуацию и выразить отношение к происходящему хоть сколько-нибудь членораздельно.       Фотоаппарат в автоматическом режиме фиксировал происходящее.       Тела взвивались, изгибаясь от воздействия тока, словно птицы, рвущиеся из силков, отчаянно и надрывно, срывая крючки, растягивая кожу. Чем сильнее было напряжение тока, тем жарче становилась пляска. Кожа оттягивалась, раны надрывались и кровоточили. Маньяк давал жертвам несколько мгновений, чтобы отдышаться и прийти в себя, а затем снова отправлял к ним терзающий поток. Стальные жала впивались сильнее. Бородки не давали крючкам соскочить, как бы жертвы не бились, пока кожа в месте погружения поддева совсем не рвалась. На фоне общего болевого шока пленники этого даже не замечали. Спины покрывали все новые и новые кровавые дорожки. Агония боли разжигала в маньяке темную страсть, уже хотелось не только смотреть, но и непосредственно участвовать в мучении пленников, взаимодействуя с самими телами.       Преодолев пик садистской забавы, отнявшей все силы, жертвы стали все тише отвечать на электрические удары. Стало ясно, что придется завершать. Терзать безвольных и безответных было неинтересно. Мужчина убрал зажимы, отсоединив юношей от генератора. Узники тяжело, хрипло дышали, находясь на грани сознания. Вот такими, без налета самоуверенности и хамства, они нравились маньяку гораздо больше. Теперь можно было выбрать счастливца. Ничтожество первое привлекало изверга сильнее, но ничтожество второе казалось более податливым и эмоционально нестабильным.       Новый виток забав требовал изменения позы, для этого понадобилось отвязать ноги избранного от одних крюков и прикрепить к другим, расположенным дальше. Плечевой пояс так же был снабжен дополнительной веревкой, второй конец которой тянулся к вмонтированной в бетон железной петле. Так тело расположилось над полом ногами вперед. Еще оставшиеся крючки сильнее оттянули кожу на спинах братьев. Миша слабо шевелил конечностями, еще не понимая, что его ждет. Пока он думал только о том, как ему плохо от пытки током.       Мужчина достал из кармана свою любимую игрушку – металлический цилиндр с выдвигающимися шипами. Жертву нужно было немного подготовить, и выбранный почувствовал, как нечто холодное ворвалось в ректум. Распознав новую серьезную опасность, разум тут же постарался сосредоточиться именно на ней. Мышцы заднего прохода сжались изо всех сил, однако это только прибавило неприятных ощущений.       – Прекрати, хренов извращенец! – захрипел Миша. – Прекрати, блядский ублюдок! Придурок конченный!       – Братан, – встревожился Гриша, – что он делает?       Ничтожество второе только простонало в ответ. Признаваться было стыдно.       – Ну, давай, давай, покричи еще, – усмехнулся маньяк, усиливая толчки.       – А то что, удовольствия не получишь, больной ублюдок?! – потеряв всякую осторожность, огрызнулся терзаемый. – Ебнутый ты на всю башку! Понял? Раз тебе такое нравится!       – Беснующееся ничтожество, – презрительно проронил мужчина, – беспомощное и мерзкое, забывает, что может поплатиться за свои слова.       – Да пошел ты! – яростно выдал Миша, дернувшись всем телом.       Он не ожидал, что отчаянный рывок отзовется такой сильной болью из-за глубоко внедрившейся садистской игрушки и украшающих спину крючков, соединяющих с братом. Громкий стон отразил всю силу прозрения.       – Миха? – встревоженно откликнулся брат, почувствовав болезненный рывок на спине.       Терзаемый хотел бросить в адрес мучителя еще несколько оскорбительных фраз, но тут его настигло наказание за предыдущую несдержанность. Цилиндр выпустил колючки. Острые, словно иглы, они впились в чувствительные стеночки, а повинуясь руке садиста, еще и стали проворачиваться, разрывая ткани. Миша зашелся в оглушительном вопле. Тело задергалось, стремясь избавиться от проникновения, но стало только хуже, шипы впивались глубже, кожа с крючками сильнее оттягивалась, боль становилась ярче.       – Блядское рыло! – закричал взволнованный брат, ощущая болезненное натяжение и понимая, что что-то происходит. – Оставь его! – и он принялся дергаться из стороны в сторону, в очередной раз проверяя прочность пут и лесок.       Цепи задорно зазвенели, растревоженные раны заныли.       Из поврежденного ректума начала сочиться кровь.       – Похотливая дырочка намокла, – криво усмехнулся садист, но из-за отчаянных криков жертвы слов никто не разобрал.       Подготовка была завершена. Привередливый орган преисполнился нужного напряжения, но мужчина хотел немного продлить время сладостного предвкушения. Игрушка спрятала шипы и выскользнула из анала. Почувствовав это, Миша тяжело задышал и изможденно повис на цепях.       Отложив извлеченный инструмент, маньяк ввел в истерзанный проход два пальца. Юноша снова взвился и закричал.       – Мудак херов! Перестань его мучать! – пытался вступиться за брата Гриша.       Смочив пальцы обильно текущей кровью, мужчина вынул их, расстегнул брюки, извлек из-под белья половой орган и обмазал алой влагой. Эти манипуляции он повторил несколько раз, пока не посчитал, что головка и ствол достаточно обработаны для осуществления проникновения.       – Радуйся, ничтожество, наконец я тебя отдеру, – объявил изверг, хватая юношу левой рукой за талию, а второй – направляя орудие страсти в кровоточащее отверстие.       – Уебище блядское! Козлоеб хуев! Не смей! Не смей! Сука конченная! Не смей! – кричал Миша изо всех сил, поняв, что уготовили ему на этот раз.       Хаотичными рывками он пытался помешать проникновению, заодно одаривая и второго пленника бурей острых ощущений, но садист схватил Мишу правой рукой за мошонку и дернул вниз. В первые мгновения от невероятной боли у юноши даже перехватило дыхание, и он тут же потерял возможность сопротивляться. Воспользовавшись этим, мужчина резко вошел внутрь. Все тело пыталось сопротивляться вторжению, но избежать его не могло. Садист сразу начал совершать быстрые фрикции, опасаясь потерять напряжение.       – Блядь! Сука! Блядь! – в сердцах воскликнул Миша, понимая, что совершилось то, чего он больше всего боялся.       В этом возгласе слышалось особенно надрывное отчаянье, резанувшее Гришу, словно ножом.       – Что, Миха? Что? Придурок пизданутый! Не трогай его! Глотку тебе, блядь, перегрызу за брата! Миха?! Миха?!       Но насилуемый не отвечал на братскую тревогу, признаться в том, что сейчас с ним творят, было выше его сил. Он кусал губы до крови, хрипел, глухо стонал и даже подвывал, но пытался все заглушить, чтобы Гриша не догадался. Вот только маньяк скрывать происходящего не собирался, напротив, он хотел усилить жар удовольствия.       – Заткнись, ничтожество первое! – гаркнул он. – Братца трахать мешаешь! – и усилил поступательные толчки, терзаемый отчетливо заскулил.       – Пиздишь, мудила! – отчаянно выкрикнул Гриша, не желая верить. – Пиздишь! Миха! Он же пиздит! Да?! Миха?!       Ничтожество второе зарычало от безысходности и стыда.       – Миха?!       – Не признается он, – усмехнулся мужчина. – Кайф ловит!       – Миха… – теперь уже простонал старший брат.       Ему действительно не хотелось верить в то, что происходит, но Миша молчал, а рывки, оттягивающие кожу спины, были слишком ритмичными… Тут уже Гриша заревел от отчаянья и рванулся всем телом.       – Больной ублюдок, больной ублюдок, – хрипел он и изо всех сил дергал конечностями.       Пусть освободиться это не помогло, но он должен был делать хоть что-то, повинуясь огненным приступам боли. В эти мгновения его гораздо сильнее мучили переживания за брата, чем страдания собственного тела.       Есть мнение, что близнецы связаны друг с другом гораздо глубже, чем любые другие родственники. И сейчас Грише казалось, что он сам чувствует то, что происходит с братом, что это его насилуют, и это ему невыносимо больно и мерзко. Садист это знал, прекрасно понимал, что так нестерпимо мучает ничтожество первое, и ликовал, потому что выходило, что одновременно он обладает обоими! Оба мучились, оба рычали и стонали, оба рвались из пут, раздирая раны себе и брату, а упругая разгоряченная плоть все врывалась и врывалась в бьющуюся жертву, усиливая кровотечение.       В эти минуты Миша в полной мере осознал себя ничтожеством, слабаком, неспособным защищаться, мерзким, насилуемым куском мяса. От приступов самобичевания и самоотречения перехватывало дыхание и остро хотелось умереть, потому что такой позор никогда не забыть и ничем не смыть. От отчаянного бессилия из глаз полились слезы, но ткань повязки впитала влагу, и маньяк прекрасный дар жертвы так и не получил.       Резкие фрикции, подобные ударам, были вдвойне приятны извергу: они имитировали беспощадные вторжения лезвия в плоть и одновременно обеспечивали необходимое для разрядки трение. И все же осознание моральных мучений обоих пленников было еще сладостнее. Юноши страдали, исходили злобой и яростью, но ничего не могли противопоставить садисту. Он властвовал над ними, и над телами, и над душами. Полно и безраздельно! Кромсал и растаптывал! И уже сам процесс становился для изверга наивысшим наслаждением. Темная страсть бурлила во всем теле, хотелось разрывать еще беспощаднее, впиваться еще глубже и уже рычать от переполняющих чувств.       Гриша то выкрикивал ругательства, то ревел, пытаясь совладать с путами; к первому вошедший в раж садист был уже глух, а второе отзывалось дополнительной болью для обоих пленников.       Во время встречи с любимой игрушкой маньяка чувствительный проход жертвы испытал невыносимую боль и теперь, когда тело терзали только страстные фрикции, страдания плоти казались более терпимыми, нежели мучения разума. Кулаки сжались с такой силой, что побелели. Мише казалось, что он попал в Ад, и каплей утешения служило только одно: брат не видит его унижения… он на это надеялся.       Процесс был ярким, пламенным, возбуждающим, но… чего-то не доставало для последнего рывка в экстаз. Маньяк сильнее налег на терзаемую жертву, но ускорение поступательных движений приятные ощущения не усилило. Тут же в сознание вполз коварный страх, что и на этот раз процесс не сможет завершиться разрядкой. Тело словно только и ждало этого подсознательного сигнала к расслаблению и начало остывать. Пытаясь спасти положение, мужчина заработал бедрами так рьяно, что боль от сношения почувствовала уже не только жертва. Лишенный всякого возбуждения половой орган юноши, болтался от толчков, перекатываясь по низу живота то в одну, то в другую сторону, как будто наглядно показывая, до чего дойдет сам мучитель. Все только ухудшалось.       Тогда садист безжалостнее впился пальцами в бедра жертвы, направляя ее на себя и отталкивая смачными шлепками. Расслабление чувствовалось все сильнее. Лихорадочные попытки что-то придумать наталкивали на весьма странные мысли. Мужчине пришлось быстро перебирать в памяти все, что вызывает у него нужную реакцию, и наиболее явственно плоть откликнулась на воспоминания о последней жертве… Димочка! Но то, что жарко всколыхнулось, быстро потухло. Садист кинул жаждущий спасения взгляд на истерзанного юношу, но он совершенно не походил на того, о котором коварно напомнил одурманенный разум. Возбуждение исчезло окончательно, а место вожделения заняло отвращение. Зарычав, изверг вырвался из насилуемого тела, быстро натянул одежду, не обращая внимания на то, что вся паховая область перепачкана кровью юноши, и ринулся прочь из помещения.       Гриша только через несколько минут после стремительного бегства мучителя решился окликнуть брата.       – Миха, ты… ты как?       – Херово, – хрипло выдохнул тот.       – Этот гребаный маньячина за все получит! – прорычал Гриша. – Блядь, обещаю! За все! За все!       Миша молчал. После произошедшего ему хотелось только сдохнуть. ***       Мужчина нервно расхаживал по соседней комнате. Быстро шествуя из угла в угол, он раз разом проходил мимо стены с фотографиями своих шедевров. Останавливался, хмуро пробегал взглядом по запечатленным на снимках истязаемым телам и снова шел дальше. Вернуть желанное возбуждение ничто не помогало. Это означало, что забаву пора завершать.       На этот раз маньяк возвращался к жертвам бесшумно, он пытался дать им и себе последний шанс, надеялся тайно понаблюдать за ними и возможно тогда…       Перешептываясь, юноши старались одолеть путы. Все было так банально, что мужчина решил не тянуть.       – Ничтожества, вы мне наскучили, – громко объявил изверг.       Пленники вздрогнули, услышав голос мучителя совсем рядом.       – Нет даже желания вас прикончить, – продолжал садист. – Вы даже сдохнуть как надо не сможете. Поэтому одного я отпущу. – Юноши оживленно зашевелились. – Кого именно – решите сами.       – Так не пойдет, – возмутился Гриша. – Обоих. Отпускай обоих!       В ответ на это зло просвистел стек, а затем с размаху впился в беззащитную плоть. Возглас жертвы утонул в хрипе.       – Одного. И никак иначе. Это моя воля – воля Повелителя, а ваша участь, ничтожества, – смиренно подчиняться. Выдам по ножу, кто сможет прикончить брата, того и отпущу.       – Совсем больной, если думаешь, что мы будем резать друг друга, – пробормотал Гриша, а потом вскинул голову. – Не будем! Ясно?! Не будем!       – Тогда сдохнете оба. Мне, в общем-то, все равно, – устало вздохнул маньяк. – Грязь и есть грязь.       Но от намерения посмотреть, как поведут себя пленники в предложенной ситуации, садист не отказался. Два удара битой снова лишили юношей сознания, а мужчине дали возможность спокойно все подготовить для финальной схватки. Он посчитал, что достаточным будет освободить узникам правые руки, оставив их прикрепленными к шестам только у самого основания. При этом не забывая о собственной безопасности, садист прикрепил к запястьям освобожденных конечностей по веревке. Каждая привязь одним концом обвивала руки и жерди, а затем, перекидывалась через потолочную балку и вторым концом закреплялась на вмурованном в пол кольце.       Последний акт жестокого представления стоил того, чтобы быть запечатленным полностью, и маньяк установил напротив пленников видеокамеру. Окинув мизансцену придирчивым взглядом, мужчина решил, что оставшиеся на жертвах крючки – уже лишние, и они не вписываются в новую вариацию шедевра. Пришлось потратить время на удаление рыболовных снастей. Как раз во время этой процедуры узники пришли в себя. Садист молча завершал начатое, юноши тихо постанывали, когда снимаемые украшения растягивали раны, но тоже ничего не говорили.       – Поумнели к концу, – изрек изверг. – Продолжите в том же духе, и выжившего отпущу.       – Отпустите обоих, – тихо попросил Гриша.       – Не заслужили, ничтожества, – раздраженно бросил маньяк. – Продолжишь разговаривать, оставлю без права выбора! Тупое ничтожество… Нож тебе, – заявил мучитель и вложил оружие в руку жертвы.       Пальцы спешно сжались сами собой, рука дернулась, надеясь на освобождение, но предусмотрительно закрепленная на ней веревка не дала предпринять ничего большего. Маньяк хмыкнул и вручил второй нож Мише.       – На счет «три» я перерублю веревки, правые руки отвяжутся, а там… у вас, ничтожества, есть пара мгновений, чтобы опередить друг друга.       Гриша не смог скрыть мимолетной усмешки, искривившей искусанные губы. Он был уверен, маньяк напрасно надеется, что они с братом кинуться резать друг друга. Нет, они не станут подчиняться его извращенным прихотям. Сначала Гриша хотел наотрез отказаться от ножа, чтобы доказать: он никогда не бросится на брата, но потом подумал, что оружием надо завладеть, а потом его можно использовать по-другому. Садист – общий и сейчас самый главный враг, и если оружие и ринется в бой, то против него! Не нужно было даже договариваться, совместный замысел у братьев родился сам собой. Иначе не могло и быть.       Изверг принимал покладистость жертв за осознанную покорность и готовился насладиться кровавым зрелищем. Пленники тяжело дышали и судорожно стискивали рукоятки ножей, это выдавало волнение и готовность ринуться в бой.       – Раз, – протянул мужчина, медленно подходя к кольцу, удерживающему веревки, идущие от правых запястий. – Два, – неспешно огласил он, поднимая топор.       Пленники не смогли сдержать нервных движений, волнение и перенапряжение охватывали юношей все сильнее.       – Я действительно отпущу выжившего, – подлил масло в огонь садист, с удовольствием наблюдая за узниками. – Тот, кто сумеет выжить, этого поистине достоин. Побеждает сильнейший – аксиома жизни, и никакие родственные узы этого не изменят. Все мы одиноки, и каждый, в конце концов, сражается сам за себя. Не упустите свой шанс. Второго не будет. Игра на опережение. Готовы? Сейчас скажу «три», и кто-то станет свободным. Докажите, что достойны жить! Три! – мужчина перерубил топором веревки.       Путы тут же ослабли, сжимающие оружие руки освободились.       Первой мыслью было вонзить нож в мучителя, но судя по голосу, изверг находился вне зоны досягаемости, и Гриша все силы направил на то, чтобы воплотить в жизнь другой план – разрезать скотч, удерживающий вторую руку, а там уже… Юноша понимал, что у него будет всего несколько секунд до того, как маньяк поймет, что задумал пленник, и кинется его останавливать, поэтому времени на осторожность и аккуратность не было. Гриша сделал отчаянный рывок влево, стремясь дотянуться до еще плененной конечности. Цепь звякнула. Однако юноша не рассчитал, бросок оказался слишком сильным, и по инерции лезвие не только разрезало скотч, оно впилось в предплечье. Узник закричал, ощутив отзыв от нанесенной себе раны, и выдернул нож. Полилась кровь. Однако юношу, отчаянно рвущегося на свободу, не остановило даже это. Он нанес еще один удар, затем следующий. Скотч поддавался, но страдала и плоть. Гриша рычал от боли, но ему казалось, что он слышит спешные шаги изверга, который бежит его остановить, а значит прекращать нельзя! Нужно успеть как можно больше! Нужно успеть освободиться и тогда уже бить самого маньяка!       Юноша ошибался. Садист стоял и с недоумением взирал на происходящее. В отличие от своих жертв, он видел все: и кромсающего свою руку Гришу, и хлещущий по спине и ноге пленника поток крови. Сам раненный, пребывая в состоянии панического перевозбуждения, полностью поглощенный реализацией плана по освобождению, некоторое время ничего не замечал. Однако когда все дошло до критической черты, к сознанию пробились и странное бормотание брата, и ощущение, что по телу льется теплая вода, затем пленника накрыла невероятная слабость, опустилась даже кромсающая путы рука. Нож выпал из обессиливших пальцев. Разум заволокла кровавая пелена. Юноша расслабленно обвис и затих.       – Прости, братан… прости… прости… – бормотал Миша, всхлипывая.       Это его рукой был нанесен фатальный удар. В приступе страха, безумно боясь быть зарезанным первым, он бил наугад, едва почувствовав, что конечность свободна. Только случайность и злой рок были виной тому, что один из хаотичных тычков назад оказался слишком точным и пробил Грише печень. Положение ухудшалось тем, что перепуганный убийца повредил артерию и сразу выдернул орудие, дав крови хлынуть из раны. Рвущийся к свободе брат так и не почувствовал боли от проникновения лезвия и продолжил совершать всем телом рывки, позволяющие дотягиваться до левой руки. Это усилило кровопотерю и приблизило трагическую развязку.       Миша слышал болезненные вскрики и рычание брата, позвякивание цепей и представлял себе, что Гриша бьется в предсмертных судорогах, заливая все кровью.       Нож выпал из задрожавшей руки убийцы.       – Прости, прости, прости… я не мог… не мог по-другому… не мог… Прости! Я дерьмо, знаю… но я не мог…       Слезы катились из глаз, а брат беззвучно умирал рядом, истекая кровью.       Раздраженно постукивая по ноге стеком, мужчина наблюдал за безнадежно испорченной задумкой. Он не ожидал, что все так быстро и глупо закончится. Поединок братьев представлялся ему жестокой, но все же забавой. Жертвы должны были поизвиваться на цепях, стараясь достать противника, покорчиться от боли полученных порезов, покрыть его и друг друга матом, забрызгать все кругом алыми каплями, а в конце концов выдохнуться и сдаться на его милость. Такой была приблизительная программа развлечений, но вдруг… едва живое тело и ревущий убийца. Более того, маньяк планировал сначала избавиться от Миши, а с его братом поиграть подольше. Конечный результат затеи изверга совсем не порадовал. Камеру пришлось выключить.       – Ничтожество и есть, – процедил он сквозь зубы и, сменив стек на биту, прервал муки совести братоубийцы ударом по голове.       Пока оставшийся пленник пребывал без сознания, мужчина снова примотал временно освобожденную руку к жерди, а затем занялся Гришей.       В юноше еще теплилась жизнь, но его судьба уже была предрешена. Садист срезал скотч с рук. Тело рухнуло на пол в лужу крови. Мужчина отвязал ноги пленника и потащил безвольного Гришу в другое помещение. Брошенный там во тьме, одиночестве и пробирающем холоде подземного каземата пленник и умер.       Вернувшись к еще живому узнику, маньяк оценил картину кровавого хаоса и решил, что она более неуместна. Довольно много времени мужчина потратил на наведение порядка и удаление следов трагической развязки братского противостояния. Больше десяти ведер ушло на то, чтобы кое-как отмыть пол и стены. Вода уносила в сток кровь и грязь, смывая напоминания о существовании второй жертвы. Потом садист снял с потолка цепь и опустевшую жердь. Так у извращенного шедевра остался только один телесный элемент.       Задумчиво глядя на еще не пришедшего в себя Мишу, мучитель вдруг понял, насколько ему удобнее и приятнее иметь только одного узника. Это было не только привычнее, но и надежнее. Одного легче контролировать, на нем проще сконцентрироваться, его страх и трепет будут ощущаться полнее, а отчаянье – глубже. Эксперимент с двоими был поучительным, но не слишком удачным. Дальнейшие продвижения в этом направлении садист решил отложить. ***       Страх и отчаянье продолжали будоражить даже в забытье. Разум осознавал опасность и приказывал телу рваться к свободе. Тревога ускорила просветление сознания. И едва начала возвращаться реальность, в кровь хлынул адреналин, сердце забилось, дыхание потяжелело, мышцы напряглись. Организм снова был готов сражаться за свое существование. Совершенное убийство показалось сном, привидевшимся кошмаром. Теперь же наступило пробуждение, а это значило, что бой еще впереди, что соперника нужно опередить, во что бы то ни стало. Правая рука сжалась, пытаясь ощутить нож… который непременно должен быть! Он же помнил. И теперь важно только одно: бить на опережение! Бить, чтобы успеть! Потому что он хочет жить! Хочет жить! Не смотря на весь ужас произошедшего, он все равно хочет жить! Конечно, брат думает так же. Миша в этом не сомневался, и тоже готовится нанести удар. В любую секунду. Медлить нельзя! Надо бить! Но… чем?! Рука пуста. Ножа нет… больше нет…       – Братан, – тихо позвал Миша, все еще веря в обманную иллюзию кошмара. – Братан, слышишь? Ты тут? Братан?       Никто не отвечал. Не раздалось даже тихого звона цепей.       – Братан? – громче позвал пленник. – Гриха? Не молчи, братан. Ответь. Гриха?       «Неужели не сон? Неужели так все и было? – болезненно запульсировало в гудящей после всех издевательств голове. – Я его?.. Я уже… это было? Я это сделал? Я?!»       – Гриха! Сука! Не молчи! – отчаянно потребовал пленник, не желая верить собственным воспоминаниям. – Братан? Братан?       Так ничего и не добившись словами, юноша попытался дотянуться рукой. Резкие рывки и повороты давали подвешенному возможность разворачиваться градусов на девяносто, но найти брата наощупь это не помогло.       – Гриха! Братан! Да ответь же! Блядь! Отвечай! Отвечай! Не мог я!.. Блядь! Не мог! Не мог!       Молчание безжалостно развеивало призрачную надежду.       – Не мог… – перешел на бормотание узник, – не мог… не мог по-другому…       И тогда дело было не только в желании опередить брата, существовал и еще один глубоко спрятавшийся мотив. Мише пришлось вытерпеть позорнейшее надругательство над собой. И даже если все бы закончилось хорошо, пленников бы спасли, а изверга поймали и посадили, произошедшего ничто не смогло бы ни изменить, ни исправить. Клеймо позора не исчезнет никогда. Оно, как бесспорное свидетельство слабости и ничтожности, останется с юношей на всю жизнь, а значит, сама жизнь уже никогда не будет прежней. Освобождение из плена принесет и избавление от мучителя, но брат… брат бы остался с ним, вернулся бы в общую для них реальность, к общим родным, друзьям и знакомым, и он бы знал, что маньяк сделал с Мишей, и тоже всегда бы помнил, как это происходило… и тоже всегда считал бы брата опозоренным ничтожеством. Миша знал, что есть только один способ хоть немного исправить ситуацию – свидетель не должен существовать. Сам юноша никогда бы никому не рассказал. Оставленных на его теле следов от издевательств и так было достаточно, чтобы обеспечить маньяку тюремный срок. Вот только эти размышления были слишком жестоки и эгоистичны, узник не желал их принимать, оставляя в самом дальнем и темном уголке сознания.       На первый план выступали сожаление о совершенном убийстве и острое желание избавиться от мук. В тоже время Миша хотел выжить, и это заставляло хвататься даже за такой нереальный шанс, как обещание садиста отпустить оставшегося. Тогда вернется нормальная жизнь, все встанет на места и пойдет своим чередом. В это хотелось верить.       – Эй! – позвал пленник, теперь уже обращаясь к мучителю. – Вы обещали отпустить, если… вы обещали.       – Конечно, отпущу, – неожиданно раздалось в ответ, Миша вздрогнул, а сердце бешено заколотилось. – Не вечно же тебя держать, ничтожество.       – А с… братом что? – осторожно поинтересовался пленник.       – Разговаривать тебе, ничтожество, не позволялось, – зло бросил маньяк и стегнул юношу стеком по груди.       Миша вскрикнул от боли и дернулся.       – Какая теперь разница? – все же соизволил продолжить разговор садист. – Нет его. Умер.       У пленника вырвался стон отчаянья.       Маньяк поймал себя на том, что неприязнь к юноше усиливается. Все пошло не так, как задумывалось. В какой-то момент изверг потерял контроль над происходящим, а потом не смог исправить ситуацию. Его это крайне злило. Эксперимент оказался не слишком удачным, и жертва перестала вызывать положительные чувства. Невероятно сильно захотелось быстрее завершить забаву, чтобы поскорее начать заново.       – Хочешь жить – придется мне помогать, – заявил повелитель.       – Как?       – Какая тупость, – поморщился маньяк. – Такое ничтожество хоть век учи, ничего не выйдет. Оно даже не может понять, что за лишнюю болтовню бьют! Бьют! Бьют! – и, выплескивая раздражение, садист принялся хлестать беззащитную жертву стеком.       – Псих хренов! – кричал в ответ Миша, извиваясь от ударов. – Ты отпустить обещал! Я из-за тебя!.. Из-за тебя брата!..       – Не замолчишь, просто живот вспорю, – пообещал мужчина.       Пленнику пришлось делать над собой огромное усилие, чтобы подавить жаркий обличительный поток брани, поэтому в ответ раздалось только глухое мычание.       Садист внимательно осмотрел юношу.       – Сейчас дам кое-что выпить, чтобы не помер по дороге, – заявил мужчина.       Изверг достал из кармана пузырек, извлек из него две таблетки, раздавил их на столе стаканом, а затем всыпал в него же получившийся порошок и залил водой из ведра. Мутное снадобье было поднесено жертве. Надеясь на освобождение, юноша возражать против принятия внутрь неизвестного чего не стал.       Измученный и истощенный организм не смог долго сопротивляться. Препарат затуманил разум, делая жертву безвольной и послушной, даже на болевое воздействие юноша реагировал весьма лениво. Дождавшись, когда жертва достигнет необходимой степени покорности, мужчина срезал скотч, удерживающий расслабленное тело. Падение было последним, что осознал Миша, перед тем как утонуть в омуте иллюзий. ***       Болевые сигналы даже от весьма сильных ударов ногами с трудом пробивались к сознаю сквозь пелену наркотического дурмана. Все, что мог скованный властью препарата разум, – заставлять вялое тело уклоняться, уходить, отодвигаться… Но настойчивому пробуждающему этого было мало. Рывком попытались поднять. Что-то впилось в горло, перекрывая воздух. Руки предприняли слабую попытку убрать удушающий предмет. Пальцам даже удалось нащупать ошейник, но на то, чтобы подцепить и оттянуть кожаный ремешок ловкости и осознанности не хватило. Однако задушить его не собирались. Стоило юноше подняться на колени, и натяжение ослабло.       – Пошли. Живее, – приказал все тот же ненавистный голос маньяка.       За ошейник потянули в нужную сторону. Пленник пошел безропотно. Ноги подгибались и плохо слушались. Мужчина злился и подгонял юношу то тычками, то пинками. Миша не интересовался, куда и зачем они идут. Разум, окруженный плотной пеленой дурмана, не озадачивался тем, что совершенно обнаженное тело обдувает холодный ветер, в босые ступни впиваются камни, а глаза видят окружающий пейзаж. Слух не тревожил плеск воды и шум листвы. Только неприятный голос мучителя пробивался сквозь наркотическую преграду, дополняясь болевым воздействием.       От такого помощника было мало толка, поэтому практически все мужчине пришлось делать самому. Он выгрузил из машины труп Гриши, перетащил на край моста и предварительно пристроил на перилах, перекинув животом вниз. Вторая жертва в это время просто стояла у автомобиля, где ее и поставили, бездумно глядя перед собой. Маньяк усмехнулся, видя такую беззаботную отстраненность.       Прежде чем заняться еще живым юношей, мужчина установил на парапете моста видеокамеру, подальше от предполагающегося места действия, с таким расчетом, чтобы в кадр попал только Миша. Аппарат находился в максимально чувствительном режиме работы, а поэтому должен был справиться даже в сложных условиях ночной съемки. Затем садист вернулся к узнику и попытался вручить ему мешок, наполненный камнями и обломками кирпичей. Расслабленные руки юноши не желали принимать столь тяжелый груз, и садисту пришлось добиваться послушания довольно суровыми побоями и злобным шипением: «Держи! Держи!».       Кое-как совладав с мешком, поддерживаемый и подталкиваемый, юноша добрел до перил моста и был остановлен рядом с телом брата.       – Теперь смотри, – потребовал изверг, схватив Мишу за волосы, чтобы вернее сконцентрировать его внимание на своих словах. – Я сталкиваю тело, а ты бросаешь мешок. Ясно? Одновременно. На счет три. Раз! – маньяк отпустил узника и сильнее свесил убитого с перил. – Два! – настойчиво произнес он, пристально глядя на теперь уже соучастника, проверяя действительно ли тот готов. – Три!       Ноги перебрасываемого трупа взметнулись вверх. Ударившись головой о край моста и перекувыркнувшись, тело полетело вниз. Туда же, в зовущий холодный поток устремился мешок, брошенный по команде жертвой, а через мгновение за ним последовал и сам Миша, как оказалось предусмотрительно привязанный к грузу за ошейник. Затянувшийся ремешок не позволил юноше закричать.       Подняв столбы брызг, братья погрузись в сумрачную пучину. Вот только ничем не отягощенный труп Гриши через несколько секунд всплыл и отправился, подхваченный течением, вниз по реке, а его убийца безвестно сгинул в холодных глубинах.       – Обещание я сдержал, – усмехнулся изверг, глядя вниз, на сомкнувшиеся над еще живым юношей воды. – Кто ж виноват, что ты такое тупое ничтожество. Точно не я.       Забрав камеру, мужчина быстро покинул роковой мост.       Последним этапом забавы являлось увековечивание жертв на Стене памяти. Садист предварительно пересмотрел отснятый материал, но только ту часть, где оба юноши еще были живы. В результате был выбран самый живописный кадр, на котором братья, скрепленные множеством лесок, рвались ввысь, подчиняясь жестоким судорогам от воздействия электричества. Там они были прекрасны, как две птахи, отчаянно бьющиеся в силках. Распечатанную фотографию маньяк снабдил надписью: «Мишка-Гришка» и повесил над рабочим столом, среди других своих творений. Для него юноши навсегда остались только вместе.       Из полицейской сводки:       «Сегодня в восемь часов утра житель села Рынок Парамоновский Сопельский М.Г. сообщил об обнаружении в реке тела. При выезде на место из воды был выловлен труп юноши с несколькими ножевыми ранениями. Одежда на теле отсутствовала. Личность трупа устанавливается».